Актёры сольного театра

Отступление Осень? Моё любимое время года. Безжалостное и хладнокровное! Убийцей природы обычно называют зимой, но она лишь гробовщик, который своими снежинками покрывает сестру. На что мне ваши метели поверх уже голых деревьев, сухой травы и животных в спячке? Осенний ветер медленно разъедает обитателей леса, срывая листья и отправляя их в танец кончины, один за другим. Хоровод нежеланных танцоров вокруг смерти их родителей. Превосходно! Ох, но как жалко, правда, что сегодня совершенно обычное утро, спокойное и тихое. За исключением ветерка, что пресекает щель между окнами и поёт колыбельную над головой спящего оборванца, поглощенного кроватью. Каждая неровность его тела отражена матрасом, только лицо и видно. Лежит невинная душа, не осознающая, что эта песенка - лишь успокоительное для затупления внимания. А вам остается только наблюдать за тем, как он пробирается сквозь созданный им же туман. Удачи! Подступление Веки жалко борются с собой, пытаясь снова дать мне возможность воспринимать информацию через зрение. Звук адских криков прямо в черепушке мастерски разрывают её. Ладонь, запущенная с края кровати, падает на пол в сторону кнопки “Стоп”, которая чувствуется в данный момент скорее спасательным кораблем посреди точки Немо, нежели абстракцией из пикселей на экране. Вслед в сторону пола идут тяжёлые ноги, а за ними поднимается торс, уже сгорбленный от сонливости. Напоследок голова. Утренний взгляд в стену, за которым видна только тень уже прошедшего сна, но ни капли связи с настоящим миром. А какая связь тут может быть, когда вокруг только белые пустые стены с панорамным окном вместо картины? Зато вид какой: облака снизу и другие здания, разрезающие небеса. И больше ничего. “Получается просто высокая колокольня, с которой остаётся только плевать. И то неясно куда.” “Телефона нет. А зачем? Во всём мире есть только один человек, с которым я хочу общаться.” Последним, особенно тяжёлым рывком, который граничит со столкновением моего лица с кристально-чистым полом, мне таки удалось встать. Пришлось ухватиться за острый, словно наточенный, угол стены, белый цвет которого может являться источником света сам по себе, но это лучше, чем видеть ясное отражение своего лица перед тем как оно разбивается об плитку. Ладонь на ручке, поворот в правую сторону. Пространство. Хотя больше смахивает на бесконечную нить, внутрь которой я случайно попал. Утренняя тьма борется с белоснежными стенами, на которых не виднеется ни единой осечки. Проведи пальцем и скорее подумаешь, что это теплый лёд, нежели цемент. Спереди, где то там, входная дверь, которую можно принять за мошку, к которой стремится всё вокруг. Ноги передвигаются, глаза глядят. А смысл? Всё одинаково. Стены настолько ровные, что даже движения не видно, я будто плыву против течения, только даже оно не чувствуется. Мне кажется или мошка стала ещё меньше? Наверное, кажется. А вот появление второй сзади - уже нет. А за новой мошкой, где-то там, в минутах десяти, может сорока, находится моя любимая кроватка, матрас которой уже и позабыл форму моего тела. И я движусь мое от него всё дальше. А коридор вместе со мной, по-видимому. Дверь. Неожиданно. Подожди, как неожиданно? Я же сюда и направлялся. Но она такая выбивающиеся. Будто её не должно быть. Или же, будто всего вокруг нее не должно быть… Новое пространство явилось передо мной. Его ограниченность настолько противоречит всему, что происходит позади, что моя голова начинает кружится. Когда-нибудь прыгали в снег после бани? Примерно так же. Жалко я в бане никогда не бывал. Но, думаю, примерно так же. И содержимое комнаты ситуацию ни капли не улучшает. Таракашка тут не прорвётся, что уж обо мне говорить? Плитка спрятана за несколькими слоями безобразия, стены увешаны всем и ничем одновременно. Картины, фотографии, детские рисунки. Два телевизора! А на экранах телевизоров ещё больше живописи. Слоями всё наклеено, друг друга перекрывают. В итоге, весь анализ наполненности комнаты заканчивается на том, что она, в действительности, наполнена. Выделяется только одно фото. Маленькое такое, на тумбочке стоит. Но единственное, содержание которого не перекрывается и не сливается с хламом вокруг. Два взрослых человека на ней, лет 20, 30 максимум. “Лиц до сих пор не видно…” Какая досада! В углу располагается диван, на котором, подобно принцессе с горошиной, лежит красавица, нагая. Как на картинах времён ренессанса ее прикрывает одеяло. Вместо матрасов у этой принцессы пачки от чипсов, а вместо горошины - сухарь, но титул совершенно заслуженный. Лежит она на спине, но таз её повернут влево. Нога на ноге лежит, немного согнуты. Всё тело арку напоминает, вершина которой в ее боку. Левая щека упирается в подушку. Одна рука вытянута в направление спрятанного за картинами окна, другая пересекает голову и падает на лицо. Выглядит как скульптура, созданная человеком разбирающимся в красоте, но не в позах для сна. Что странно, так это то, что, куда не посмотри, а расстояние между нами одинаковое. Словно перспективы нет. Изо рта, кажется, стекает слюнка, зато каждая волосинка распутана. Волосы смотрят ровно в одно направление, параллельно её торсу. Дыхание умеренное, своевременное, ровно раз в 2 секунды. Кожа бледненькая, напоминает статую. Биение сердца чётко слышится даже отсюда. Ровно 70 ударов в минуту. Тук-Тук-Тук-Тук-Тук Нет, это не её сердце, это костяшки моих пальцев ударяются об нее лоб в бесполезном стремлении достичь пробуждения данной принцессы. Тук-Тук-Тук-Тук Принцесса с горошиной, так сказать. Скорее спящая красавица, которую разбудит не поцелуй принца, а рык дракона. И то в лучшем случае. Тук. Тук. Тук… “Вставай!” - ну не выдержал, с кем не бывает? Тут и у самого стойкого терпение закончится. А в ответ улыбка. Она не спала. С самого моего входа. Если не раньше. И у меня улыбка. Глупая такая, как у ребёнка, которого обманул отец, когда тот “спрятался”, скрыв своё лицо ладонями. Сам того не осознавая, я потянул свои руки к её щекам, протер их большим пальцем и повторился. “Вставай давай,” - уже тише, с осознанием, что каждый шорох мой ей слышен. К сожалению, рука была моя отброшена, а лицо её повернуто в сторону подушки. Это наглость, которую я позволить не могу, потому мои руки тянутся снова, но уже обхватывают её талию и бесцеремонно ставят на пол. Принцесса стала подобной оловянному солдатику. А затем, белый. Сплошной белый цвет, который всё это время скрывался за её веками. И смотрит он на меня, прямо в мои глаза, но ни капли ясности в этом свете. Какая ясность у незрячей может быть? А я смотрю на нее. Но какая ясность может быть у зрячего по отношению к незрячей? Так и стоим, зрачки наши направлены в направления друг друга, но только один здесь может воистину видеть другого. И если бы, внезапно, мне в спину прилетел нож, то не заметил бы из нас этого никто. Только грохот от моего падения пробудил бы Свету. И только её отсутствие в моих глазах - меня. “У тебя волосы как сосульки,” - честно утверждаю я. Она проводит пальцами между волос так, словно и нет там ничего. Трепает их, мнет, головой вертит, а волосы всё стоят. Падают, точнее. “Действительно,” - тоже честно. Так и строятся у нас отношения тут, на правде. Ну а что вне - тут я уже не отвечаю. "Поможешь?” - опрос, считай, риторический. Потому я снова поднял её как куклу и усадил на груду пачек чипсов. “Не стыдно тебе спать на этом? Когда ты вообще накупила столько всего? Однажды я буду встречать тебя с пылесосом, чтобы твои вкусняшки улетели по лестницам.” А пока что, мои пальцы уже вовсю придают жизни её волосам. Треплю, мну, и вот уже не сосульки, а самые что ни на есть волосы, которые могут и должны переплетаться и извиваться. “Жестоко! Да и нет у нас пылесоса,” - как нет? “Как нет?” - что за бред? “Да и откуда тебе знать? Эта комната света неделями не видала, пылесос-то и подавно.” “Ты же его выбросил,” - вот такого жалкого обмана от своей дорогой сестры я не ожидал. Да кому такое вообще в голову прийти может? Пылесос выкинуть, всмысле. “Когда я попыталась пропылесосить, и он всосал в себя валяющийся на полу нож и чуть не взорвался,” - настоящий герой получается. Во сказки! “Глупышка ты. И врать не умеешь,” я потрепал её волосы и пошел в направление выхода, как вдруг моя ступня наступила на что-то холодное и, кажется, острое. “Да, верно… нож на полу, который всосал пылесос. Может, так оно и было,” Полагаю, так оно действительно и было. А она снова одарила меня улыбкой. 32 зуба, все сияют. “Пошли уже. И хватить спать нагой,” - Еву из себя строит? Или Афродиту? Но ответа я от нее не дождался, словно это я тут странный. Восхищение от того, как она умело перепрыгивает через всю эту груду мусора, пока я неуклюже стараюсь не выкатиться из этой комнаты, а нормально выйти. Каждая игрушка или, по крайней мере, всё, что от нее осталось, впивается в мои бедные ступни. Дверь снова открывается, меня встречает яркое солнышко из окон и пустой коридор, который у некоторых может вызвать клаустрофобию. Окно и четыре двери: входная, моя комната, Светы и гардеробная. И всё. И даже стен нет, только вид на улицу да двери, которые эти стены заменяют. Лишнее движение может привести к травме от столкновения, если не прямой вылет в окно. Одна маленькая арка и вот я стою у гардеробной. “Считаю это нечестным, что гардеробная стоит так близко к твоей комнате.” Ещё более маленькая арка, и вот на пути моего взгляда, который доли секунды назад был обращен к двери, встали белые волосы девицы. “Как нечестно? Не только честно, но и удобно. Если бы она была ближе к тебе, то мы должны были бы делать крюк после того, как ты меня будишь.” А белые волосы всё стоят перед закрытой дверью. Я поднимаю руку, завожу её через плечи девушки, открываю и наблюдаю как Света исчезает в толпе из вешалок. Хотя это больше проблема наполненности гардеробной, чем ее масштаба. “А сценарий, при котором я не бужу свою старшую сестру не рассматривается?” Молчание говорит громче всяких слов. Особенно оно громкое посреди шуршаний одежды девочки, что бегает по своему же гардеробу, как по супермаркету. Нижнее белье, кстати, в противоположной стороне, но, кажется, одежда для неё - исключительно способ быть ещё более красивой, нежели способ прикрыться. Из страха, что она все-таки забудет про такой важный элемент, я беру корзину с бельем и кидаю его в тканевый лабиринт, подобно баскетбольному мячу. “Ауч!” - только и слышится в ответ. Моё фигура также исчезает среди одежды. Выхожу из одной линии вешалок и вижу перед собой другую, ещё гуще и длиннее. Одежда самых разных фасонов, размеров и оттенков буквально являются всем, что я вижу. А для увеличения эффекта потерянности, потолок находится так далеко, что облака бы позавидовали. Свет до него не доходит, потому видно только чёрное нечто, находящиеся на некоем расстоянии. Некоем большом расстоянии. “Этот гардероб я когда-нибудь тоже пылесосом снесу.” “Сначала купи этот пылесос,” - откуда-то доходит голос. “А может когда-нибудь ты(!) хоть раз что-нибудь полезное купишь?” Передо мной раскрываются вещи и выглядывает лицо, явно недовольное и даже напуганное. “Как? Да чем тебе мои вещи бесполезны? Вот, смотри!” И явилась пред глазами моими юбка, с цветочками, какими-то золотыми цепями по бокам. Котиками? Но, что самое главное… “Она же тебе мала.” Покрутила такая, пощупала, приложила к тазу, осознала, глаза свои белые вытаращила. Ответила. Хотя, скорее, выпалила. “Зато красивая!” - и всё бравадо пропало, брови нахмурились, уголки губ упали, а одежда вновь закрыло её лицо. Обидел. Какой негодяй! “Очень красивая, можешь себе на стену повесить,” - или на голову напялить. В этот раз из одежды вылетает не голова, а маленький кулачок, размером с мой пальчик. Эта мелочь выбивает весь воздух из лёгких и исчезает уже навсегда. Ну, как навсегда? На год, возможно. Может даже два. А я не унываю. Всего лишь лежу, сгорбленный, и отчаянно впитываю воздух в лёгкие. Меткость достойная похвалы. Я хватаюсь за свои же брюки на вешалке и поднимаюсь обратно. Кажется, по пути они порвались, но это не имеет никакого значения, ведь они также малы размера на 3. Жертва маркетинга покупает вещи и мне. “Не рви вещи!” Обиделась. Неудивительно. “Мне эти штаны своему будущему сыну передать надо было?!” “Сын? У тебя-то?!” - сильно обиделась. Черный. Сцена номер 2. Деловой и сплошной тёмно-синий костюм тройка, который идеально облегает мое тело. А за ним - красная рубашка, усыпанная рисунками цветов, сплетенных между собой так, что глаза теряются. Лёгкое касание по голове какой-то шляпой и хихиканье. В зеркале стало видно, что на вершине моего произведения искусства находится не шляпа, как показалось, а радужный парик клоуна. За кадром хохочет настоящий беловолосый слепой клоун. За спиной, точнее. “Когда в последний раз в моде было надевать белый поверх черного?” - я спрашиваю, смотря на образ Светы через зеркало. “Мода?” Ответы на все вопросы, как ни странно, были даны. До той мошки таки дошли. Даже отворили её. Раз, два, три… и ещё с полсотни лифтов располагаются в шеренге. Жаль не по стойке смирно, ведь каждый из них двигается, за исключением лишь одного. Наши руки, как только мы покинули квартиру, примагнитились. Тепло её левой руки уже стало такой нормой, что при его отсутствии меня знобит. Двигаемся мы синхронно: я шагаю правой, она - левой; она - левой, я - правой. И так пока единственный двухместный лифт не заполняется нами. Спуск вниз, приближение к невесомости, успокаивающе-надоедливая мелодия. Выход. Улица. Зима!