Come on, cowboy!

      Следующие несколько дней посвящаются юридическим формальностям. С помощью Джейми, который хоть и с подозрением, но пониманием стратегической необходимости подготовил все необходимые документы, земля с водным источником переписывается на имя Уилла Грэма. Процесс прошел на удивление быстро, без лишних проволочек, что лишь подтвердило недавние обещания Лектера: Ганнибал был полностью готов, не соврал.       Утром раннего дня Джон принес сыну свидетельство о собственности и сжал его плечо — один из немногих жестов одобрения, но в то же время и предупреждения. Теперь Уилл — официальный владелец участка земли, питающего водой бескрайние пастбища Йеллоустоун. Он, Уилл Грэм, человек, еще недавно сидевший под домашним арестом в бараке, теперь владел чем-то, что было жизненно важным для всей династии Даттон. Он наступил на шею семье.       Новое приобретение, однако, не вызвало восторга. Он не испытывал ликования. Возникло лишь чувство тяжести и подтвердилась его странная, обременяющая связь с Ганнибалом. Он получил землю, источник, но, может, оно того и не стоило? Уилл чувствовал себя продажной девкой, хотя Ганнибал ничего не получил ни от него, ни от Даттонов. Теперь он стал хозяином своего островка, созданного руками Ганнибала, и его существование неразрывно связывало Уилла с тем, кто так умело играл на чужих слабостях и желаниях. И на его собственных, увы — стоило признать.       В этот вечер Уилл не пошел в барак и вовсе забрал оттуда свои вещи. Он впервые за долгое время вернулся в большой дом и сел за стол со своей семьей, чувствуя себя чужеродно на удобном стуле, а не сколоченном грубыми руками табурете. Он ужинал со всеми, слушая разговор Бет и отца, пока смотрел за окно: ковбои сейчас открывали пиво и бросали друг на друга аркан. Джейми ему ободряюще улыбался: он понимал чувства Уилла как никто другой, потому что тоже, как приемный сын, даже не смел мечтать о подобном, однако их тянуло к разным местам. Но знание, что он не один, немного уравновешивало.       Это было начало: Уилл получил землю, но теперь предстояло выяснить, какой будет истинная цена этого дара. С Ганнибалом никогда ничего не может быть слишком простым. Обязательно найдется какой-то подводный камень, который он не учел…       После ужина Уилл устроился в кресле на веранде, наблюдая, как быстро темнеет небо, становясь пурпурно-синим. На нем появились первые звезды. Тогда он некстати вспомнил о своем обещании, брошенном в запале горячности:       «Когда я стану собственником, я начну с тебя».       Уилл надавил на лицо ладонями. Он сам загнал себя ловушку, и единственным способом вырваться было довести начатое до конца, по своим правилам, как он и хотел! Уилл должен был показать Ганнибалу, что он хозяин. Что он, черт возьми, не боится самого себя! А если не покажет? Если не сдержит слово? Это ведь ничего не значит, а с другой стороны может значить что угодно.       Только правда в том, что и Уилл устал бегать.       Отец вышел на веранду некстати: Грэм растерялся, слишком погруженный в себя, и вскинул голову, сняв шляпу. Он ощущал, как изменилось отношение Джона к нему. Это ранило: неужели нужно что-то представлять из себя, чтобы тебя любили? А Ганнибал…       Уилл мотнул головой. Стал пунцовым, как закат, и поправил шляпу, снова нахлобучив ее на макушку. Отец тихо сказал: — Эта земля, даже если она записана на твое имя, часть Йеллоустоун. И ты — Даттон. Всегда.       Уилл кивнул, скованный удушающим ощущением от поступающих слез. И нет, он не дал им вырваться.

***

      Когда темнота окончательно окутала Монтану, он, убедившись, что никто его не ищет, покинул ранчо. Уилл не взял коня, чтобы не привлекать внимание, и хотел, чтобы все думали, что он просто исчез. Он пошел пешком, словно собирался пройти сквозь девять кругов ада в одиночку. Здесь, между полями, на нейтральной территории, он был один — сам себе принадлежащий, с ярким синим небом над головой. Только он, звезды, холод и крик птицы из зарослей. Далекий вой голодных койотов и ветра.       Расстояние до Блу-Ридж-Гров занимало какое-то время, но Уилл собирался проделать путь до конца. С каждым шагом его убеждение закреплялось все сильнее, но вместе с этим он давал себе возможность выбрать — идти дальше или развернуться и сбежать, никогда больше не вспоминать Лектера и его проклятое ранчо. Однако он чувствовал жгучую потребность завершить начатое. Уилл всегда отличался упорностью, хотя и не знал, преимущество ли это теперь или обуза.       Он прокрался по памяти, когда проник мимо дежурных, хотя, наверное, лучше бы его поймали. Но ему повезло. Зная расположение комнат в главном доме Блу-Ридж-Гров, он отыскал окно спальни Ганнибала, выходящее на задний двор. Оно было слегка приоткрыто: доктор любил ночную свежесть. Уилл хмыкнул: утреннюю вот не особо. Он подтянулся и легко забрался внутрь, прежде чем кто-то из запозднившихся работников его заметил.       Комната была погружена в благоговейный полумрак. На улице шумели сверчки и прочая живность, но внутри царила неуютная тишина — или неуютной ее сделало незаконное проникновение? Воздух тут пропитался тонким ароматом — запах чистоты, чего-то древесного и едва уловимого, но точно приятного. Возможно, это тот самый запах, которого так не хватало в изгибе шеи Ганнибала… Уилл замер на мгновение, сердце колотилось в груди. Он был здесь. Он вторгся.       Он сразу обратил внимание на большую кровать, стоящую посреди комнаты и утопающую в тенях. Источник его беспокойных снов сам преспокойно спал! Со стороны слышалось ровное, тихое дыхание. Уилл, не особо задумываясь, подошел ближе и, преодолевая остатки сомнений, залез на нее. Главное — не начать думать. Иначе станет совсем стыдно… Матрас слегка прогнулся под его весом, но не скрипнул. Он двинулся на ощупь, опираясь по краям силуэта тела, к голове спящего, намереваясь наклониться и… что? Он еще не знал. Возможно, просто напомнить о своем присутствии. Дать понять, что нет места, куда он не проникнет. Ганнибал поймет любую его инициативу. Или придумает ей обоснование. Ганнибал всегда мог ответить на его вопросы…       Он наклонился ближе, тень нависла подушкой. Его рука нащупала волосы, мягкие и шелковистые. Он вдохнул… и мгновенно застыл. Это был не запах Ганнибала. Что-то гораздо нежнее. Это был запах Аланы Блум.       Прежде чем Уилл успел отдернуть руку или осознать ошибку и отскочить, Алана заворочалась. Ощутив сопротивление и давление одеяла, она дернулась. Ее глаза распахнулись, и она обронила неловкий всхлип, а затем раздался пронзительный, напуганный крик.       Она содрогнулась от шока, визг оглушил Уилла. Пространство зазвенело. Он мгновенно отпрянул, словно обжегся, когда она вслепую попыталась отбиться. Наверное, хорошо, что не все приезжие дамы хранят под подушкой пистолет… Или она просто о нем еще не вспомнила.       Он вторгся не в ту комнату.       Не успел крик Аланы стихнуть, как дверь комнаты ударилась о стену. В проеме стоял Ганнибал. Он быстро щелкнул выключателем, озаряя комнату вспышкой света, как прожектором маяка. В руках у него не было оружия, что только добавило бы драматичности, но суровый взгляд, направленный на Уилла, показался острым, как бритва, и дал понять, что он ничуть не менее опасен и без ножа.       Уилл стал совсем бледным от комбинации эмоций. Он слетел с кровати и поднял руки в примирительном жесте, бормоча сдавленные извинения, которые звучали глухо и нелепо, пока как минимум два человека пребывали в шоке и точно не пытались выслушать его. — Прости-те… я… я думал…       Отлично, ведь фраза «я думал, это комната Ганнибала» куда лучше исправит его затруднительное положение! Уилл замолк, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще, от чего глаза его нетрадиционных знакомых и вовсе поползут на лоб. Ему повезет, если он сможет избежать наказания и обвинений!       Алана, прижавшись к спинке кровати, прикрывала грудь руками, пряча сорочку. Ее глаза широко распахнулись, как у кролика, и наполнились искоркой бешенства и глубокого смятения. Дыхание прервалось, выступили слезы: она была не просто напугана; она была предана — ее личное пространство так грубо нарушили. И кто — ковбой! Мужчина! — Уилл, у тебя проблемы.       Голос Ганнибала вернул его в сознание и дал понять, что ему может грозить. Он был низким и резким, как удар кнута. На лице Ганнибала мелькнуло что-то, что можно было счесть только за гнев. Гнев, который Уилл никогда прежде не видел, а оттого и не сразу дал этой эмоции характеристику — ярость защитника, собственника, направленная на того, кто посмел причинить вред его… его Алане. В одно мгновение Ганнибал оказался рядом с кроватью, и схватил Уилла за плечо, и он сразу почувствовал себя таким одиноким на этом свете. Хватка была крепкой, но как будто укрывающей, не оставляющей сомнений в силе и намерении. Он буквально выволок Уилла из комнаты Аланы, не обращая внимания на его сбивчивые попытки оправдаться. Они прошли через коридор, затем по лестнице, пока не оказались в просторной, залитой лунным светом кухне. Хорошо, что они живут только вдвоем… Крик Аланы разбудил бы весь дом. Ганнибал отпустил его и только тогда смог выдохнуть. Он был напуган.       Молчание затягивалось. Уилл впервые в жизни чувствовал себя таким растерянным, пока Лектер стоял, уперевшись руками в столешницу, и как будто боролся с собой. Уиллу стоило забыть о своем чертовом обещании и остаться дома. Это же было не главным. Так, пустые слова. А теперь он рисковал получить одну из самых отвратительных репутаций. И никакая отцовская слава не спасет его от этого. Через несколько минут Ганнибал решился и спросил: — Объяснись, Уилл, — тон был холодным, почти даже вежливым — Уилл ни разу не видел, чтобы Ганнибал с кем-то так разговаривал, а значит, он пробил дно. Этот звук оказался хуже любой ярости Джона, потому что Уилл знал, чего от него ожидать. Ганнибал скрестил руки на груди, но в каком-то беззащитном жесте. Шелковый халат шуршал. Вломиться рано утром в его дом, натянуть на него веревку и увести в поле, связать там — все это ничто перед нелепым недоразумением на кровати Аланы. — Тебе придется постараться найти оправдание, но я склонен к правде.       Уилл, все еще потрясенный, пытался сообразить, чего от него хотят. От крика женщины одно ухо заложило. Он осознал всю катастрофичность своего провала только теперь — если она захочет подать в суд, расценив это как домогательство… — Я… я думал, это твоя комната, — начал он сдавленно. Он сделал глубокий вдох. — Я-я пришел к тебе! Из-за того, что сам и сказал.       Слова дались ему с трудом, и каждое из них было наполнено мучительным стыдом. Казалось, хуже уже некуда, однако со дна постучали. Он запнулся, не зная, как закончить. Но это правда, и она, какой бы грязной ни была, все равно выглядела лучше, чем то недоразумение, в которое они могли поверить. Он не знал, что должен сказать, чтобы Ганнибал поверил. — Я собирался доказать… себе и тебе.       Изумленный, Лектер слушал молча, терпеливо. И его взгляд медленно менялся, когда он начал понимать. Первоначальное смятение отступило, сменяясь глубоким, почти сочувствующим пониманием, больше похожим на жалость. Он кивнул, словно Уилл подтвердил его самые дикие догадки — они в любом случае лучше, чем та ужасающая догадка. И плечи доктора тут же опустились. Это казалось хорошим знаком, и Уилл выдохнул застрявший воздух, беззащитно сжав кулаки. — Я понял, — мягко произнес Ганнибал. Теперь его тон теперь был лишен всякой остроты. — Ты пришел утвердить свою власть. Но ошибся дверью.       В констатации прозвучала едва заметная нотка иронии, которая, впрочем, была направлена не на унижение Уилла, а осознание комичности ситуации. Только вот Уилл еще не горел желанием посмеяться. — Хорошо, что ты решил сделать это. А не, скажем, вылить на меня ведро помоев.       Они одновременно прыснули. Обессиленные шоком. Облегченные осознанием. В глазах Ганнибала он не жестокий насильник… Однако, спустя несколько минут, из темноты коридора появилась Алана. Черная, как туча, и злая, как бык с родео, с которым Уилл не рисковал вступить в бой. Она надела плотный халат и насколько смогла привела себя в порядок. Наверняка репетировала, что скажет — слова покинули ее. Алана не подошла близко, остановившись у столешницы, скрестила руки на груди и обняла себя, словно пытаясь защититься от холода. Суровый взгляд, угрюмый, полный обиды и недоумения, прошелся по стыдливым глазам ковбоя, и он тут же опустил свои.       Она злобно посмотрела на Уилла, затем на Ганнибала — уязвленно. Тяжело вздохнув, женщина, работающая сутками, обратилась к Уиллу, пытаясь придать тону мнимой уверенности: — Зачем… — Вышло недоразумение, — ответил за него Ганнибал. — Уилл хотел забраться в мою комнату.       Глаза Аланы расширились, а Грэм уставился на него со смесью испуга и возмущения. Она хмыкнула. — Ладно… зачем ты полез к… к доктору среди ночи?       Вопрос стал более интимным, напряжение — неловким. Ганнибал дал ему возможность ответить, но Уилл ничего не смог сообразить. Тогда, изучив его лицо, она издала глубокомысленное: — Ах… я, кажется, начинаю понимать.       Алана не принадлежала к тем женщинам, которых смутил бы факт осознания происходящего. Но она проснулась с ощущением чужого тела над собой! — поэтому не могла произнести напрямую, словно стесняясь самой мысли о том, что Уилл мог прийти к нему с личными, тайными намерениями. — Мисс Блум… — Нет… я все понимаю. Постарайся… запомнить расположение окон. На будущее — это романтично только в книгах.       Она развернулась, чтобы исчезнуть в темноте коридора, надавливая на виски и бормоча под нос: «Мне должны доплачивать за это дерьмо».       Уилл ошеломленно повернулся к Ганнибалу. Впервые в жизни он чувствовал себя таким растерянным, как сурок, возвратившийся домой и обнаруживший, что все поле вскопали тракторы. — Она подумала, что мы… — Не переживай. Через некоторое время мы дружно посмеемся над этим.       Ганнибал изогнул губы. Ярость, которую он демонстрировал ради Аланы, полностью исчезла, уступив место знающему пониманию, которое всегда было его визитной карточкой даже в отношении с ним. Особенно с ним. Иногда это бесило, но сейчас — нет. Он подошел к Уиллу и остановился совсем рядом.       Хотя, конечно, Грэму понравилось, что он так яростно оберегал свою помощницу, что не сжалился над ним и выволок Уилла из комнаты женщины. Все могло быть гораздо хуже. — Она, очевидно, не оценила твоей предприимчивости, — мягко пошутил он. Поднял руку, и его пальцы, холодные и тонкие, легли на плечо Уилла. Это было приятное прикосновение, полное утешения, но Уилл все равно вздрогнул, будто отрезвев. Он по-прежнему был полон смущения и невысказанного гнева. Он чувствовал, как напряжение медленно отступает, но на его месте остается нечто гораздо сложнее, запутываясь и ускользая. И тогда он не смог определиться, что лучше — старая знакомая сварливость или кое-что новое, пугающе интригующее? — Теперь, когда… попытка доминирования была столь феерически провалена, — продолжил Ганнибал, — мы можем вернуться к сути твоего визита и довести дело до конца. Надеюсь, ты еще не растерял свой запал.       Он убрал руку с плеча Уилла, но сделал шаг назад, легким, едва заметным наклоном головы приглашая следовать за ним.       Уилл подумал, что его сейчас выставят за дверь, возбужденного и понадеявшегося. Это был очевидный исход после такого фиаско! А также справедливым наказанием. Или, что еще более очевидно — его наверняка стошнит. Потому что от предвкушения у него внезапно скрутило живот. Он смотрел на Лектера, как на мясо, и даже не скрывал этого. Но Ганнибал, загадочно блеснув глазами из темноты коридора, подтрунивал: — Я покажу свою комнату. Чтобы в следующий раз ты не ошибся.       Он подмигнул Уиллу, и тот, сглотнув, словно под гипнозом последовал по пятам, боясь отстать и потерять его в темноте. От долгой ходьбы болели ноги, но он наверняка сделал бы еще столько же шагов навстречу… Он слегка помедлил, чтобы Ганнибал помнил, что Уилл идет только потому, что сам хочет. Это было новое и не самое понятное чувство — нелепость и невероятное возбужденние. Неловкость от произошедшего смешивалась с неосмысленным, но растущим желанием, которое он не мог сдержать, но которое неумолимо тянуло его за Ганнибалом.       Они вошли в спальню, и Уилл инстинктивно посмотрел на пустую кровать. На другом конце стоял дубовый стол, где еще горел светильник — Ганнибал не спал, когда он вломился. Это была обычная просторная комната, наполненная очень личными запахами. Как он мог не понять, что Ганнибал пахнет совершенно иначе, чем Алана? Это была красивая спальня, но Уилл не хотел ее рассматривать. Он не собирался привыкать…       Ганнибал подошел к столу, его силуэт на мгновение заслонил проникающий свет. Он повернулся и выключил светильник, погружаясь в полумрак. — Вот здесь ты залезешь в следующий раз, — произнес он почти шепчущим голосом, указывая на окно, — будь осторожнее.       Он стоял напротив Уилла, чуть распахнув халат, чтобы он открывал часть груди. В воздухе зависло невыносимое, тяжелое сексуальное напряжение. Оно было почти осязаемо, как электрический разряд, который можно поймать руками, но не удержать. Уилл чувствовал этот жар в области живота, эту вибрацию в затылке, стыд, который теперь был многократно усилен его собственным унижением, неудачной попыткой.       Ганнибал не делал никаких движений и не приближался, но выглядел приглашающим, провоцирующим. Он ждал, когда Уилл снова сделает следующий шаг, последний и решающий. В его глазах искрилось предвкушение, глубокое, хищное, обещающее нечто большее, чем просто секс. То есть, Уилл знал, что он не получит просто секс — то, что произойдет, он запомнит на всю жизнь. И это будет либо самым горячим воспоминанием, либо самым ненавистным. Уилл был так безнадежно пойман.       Тишина в комнате стала такой плотной, что, казалось, даже открытое окно не поможет убрать ее. В ней слышался стук пульса. Невыносимое напряжение обволакивало Уилла, лишая его способности дышать ровно и стоять, не дрожа. Силуэт Ганнибала притягивал и пугал одновременно. Что если ему не понравится?..       Уилл смотрел на него, и в голове проносились обрывки не полностью организованных мыслей: он ведь пришел сюда, чтобы утвердить, чтобы показать, кто главный. Но Ганнибал, с этим невозмутимым спокойствием, этим ненавистным всезнающим взглядом, этой тупой абсолютной податливостью, которую Уилл чувствовал как тончайшую провокацию, снова поменял все в Грэме. Как старый корабль, которому заменили все детали, он остался лишь отголоском себя. Возможно, он должен позволить себе признать тот факт, что попал в сеть. Хотя бы сегодня.       Уилл сделал шаг — нерешительный, но не последний. И пачкал ковер своими сапогами. Лектер не возразил. Синий взгляд был прикован к Ганнибалу, и в нем теперь не угадывалось ни тени ненависти — только отчаяние и необратимость. Жажда. Он подошел к Ганнибалу, остановившись в нескольких дюймах от него, так, чтобы чувствовать тепло, исходящее от твердого тела.       Уилл поднял руку, молясь, чтобы не было заметно, как пальцы дрожат в темноте. Он медленно протянул их к Ганнибалу и коснулся края халата на груди. Затем, с едва заметным движением, руки скользнули внутрь, к голой коже, покрытой волосами. У теплу. К биению сердца. Ганнибал вздохнул.       Можно ли так? Уилл одернул руку. Он не собирался отступать, но ему нужно было время помешкать, потеряться в сомнениях, прежде чем снова попробовать послушать себя. А если отец узнает? Что скажут другие? А если… А вдруг Ганнибал шутит?       Но тот не шелохнулся. Его глаза оставались прикованными к Уиллу: в них не было ни осуждения, ни поощрения. Только ожидание и доля изучения. Что-то еще, но Уилл не стал останавливаться, чтобы изучить и охарактеризовать это — если повезет, узнает в следующий раз… Боже, еще не случился первый, а он уже думает о втором!       Дыхание Уилла прервалось от нервозности. Он забыл, что едва дышал все это время. Он не мог больше сопротивляться, бегать, метаться, врать себе.       Фыркнув с рычанием, Уилл сомкнул руки вокруг Ганнибала, притягивая его к себе с такой силой, что Лектер едва не оступился. В движении не было нежности, но чувствовалась уязвимость. Уилл отыскал его лицо, немного помешкав, как будто дразнит, чтобы съесть губы Ганнибала. И тот ответил, как будто ждал, что Уилл еще передумает: он целовался совсем не как в то утро — как зверь вылизывал его, бешено хватал за бока, за плечи, царапая за кожу головы, за лицо, отчаянно стремясь быть ближе, распаленно дышал ему в рот, кусался, будто хотел проникнуть под кожу. Ганнибал застонал в покусанные губы, вызывая ответную реакцию у Уилла — утробное рычание. Он еще не был уверен, куда деть руки, до этого бездействующие, но в конце концов сомкнул их на затылке Уилла, притягивая ближе, углубляя, захватывая.       Уилла подбадривало, как тело Ганнибала приближалось к нему, как халат скользил и сползал, когда он бездумно шарил по нему руками, пытаясь нащупать пояс и снять осточертевшую тряпку. В беспамятстве Уилл придавил его спиной к стене, наконец совладав с поясом, и дернул его, кусая губы своего аристократа. Мозолистая рука беспрепятственно скользнула по животу, вверх, сжала грудь Ганнибала: Уилл растерялся. Он не женщина, зачем трогать его грудь? Это не может быть так приятно.       Но Лектер одобрил, дал понять, что его возбуждение ощутимо и ответно. Когда они оторвались друг от друга, они задыхались. Дышали в рот друг друга, столкнувшись лбами, чтобы ни на секунду не потерять контакта. Ганнибал сжал воротник Уилла — он был слишком одет, и ему это не нравилось. — Теперь, Уилл, — прошептал мужчина хрипло, и это заставило Уилла сжаться. — Теперь ты действительно здесь. Тогда, когда я ждал тебя.       Со звуком, полным нетерпения, Грэм схватил Ганнибала и завалил его на кровать. Пружинистый матрас прогнулся под их весом, и шелковое покрывало неаккуратно сбилось в сторону. Уилл навалился сверху, оседлав его. Не теряя ни секунды, он начал лихорадочно избавляться от своей одежды: она сковала его. Грубая джинсовая куртка полетела на пол, затем рубашка, пуговицы которой поддавались слишком медленно. Как будто все на свете собиралось замедлить его. Загорелые руки торопливо расстегивали ремень и пуговицы на джинсах, затем сапоги.       Осоловелый Ганнибал лежал под ним, между его сильных, широко расставленных ног, и прижимался бедрами все теснее. Халат распахнулся, открывая безупречное тело — крепкие бедра, натянувшееся от возбужденного члена белье, плоский живот, очерченные мышцы груди и рук. В глазах читалась смесь мутного желания и некоего оцепенения. Он позволил себе коротко подумать, что не выглядит так хорошо, как Уилл, но быстро забыл это, потому что было чем заняться: руки в нужде шарили по животу Уилла, а затем нетерпеливо опускались к его ширинке, стремясь помочь освободиться.       Уилл, пыхтя, наконец-то избавился от верхней одежды. Он наклонился зацеловать горячую шею Ганнибала, покрасневшую от возбуждения, прежде чем снять джинсы, чтобы заклеймить его засосами, слюной, покусываниями. Лектер улыбнулся в потолок, и слезинка скатилась по виску. Его чудовище прекрасно. Именно такое, как он ожидал.       Когда Уилл навис над ним, столкнувшись с реальностью их тел, его охватило внезапное замешательство. Ганнибал не женщина. Его тело другое — более грубое в своих очертаниях, более жилистое, мускулистое, угловатое, но при этом обладает той же, если не большей, магнетической притягательностью. Грэма никогда не возбуждали мужчины.       Теряясь в охватившей его страсти, Уилл вдруг почувствовал себя неуклюжим. Не то чтобы он привык к женским формам — ему нечасто перепадало, — противоположный пол был понятнее, логичнее, а сейчас он не знал, куда деваться, как ласкать. Каждое прикосновение казалось либо слишком сильным, либо неуместным, либо чересчур неловким. Он хотел доставить Ганнибалу удовольствие. Но как?       Как понять, какая ласка ему нужна? Он хотел сделать это правильно, хотел почувствовать Ганнибала, понять его тело. Это было новое, ошеломляющее открытие — желание не только брать, но и давать, исследовать, разгадывать его сложную, противоречивую сущность, которая теперь лежала под ним, столь уязвимая и одновременно столь доминирующая в своей отдаче. Уилл наклонился, боднув его лоб. Он надеялся, что этого хватит, чтобы Ганнибал понял, что он растерян. Лектер влажно поцеловал его в приоткрытые губы, лаская лицо.       Разумеется, для Ганнибала факт признания неуверенности был невероятно ценным. Он знал, что Уилл неизбежно будет колебаться, и он должен помочь ему.       Он гладил его поясницу, притягивая ближе, пока их тела не прижались друг к другу. Уилл немного растерялся, когда на смену животной страсти пришла такая мучительная нежность, но не отступил. Это интриговало, и он даже позволял себе смотреть в глаза Ганнибала без привычной отстраненности, желая впитать новый опыт. Уилл потерся о его бедра, и Ганнибал изогнулся, отвечая на давление. Его собственное возбуждение было таким же явным, каким и неконтролируемым. Лектер не дал ему уйти слишком далеко и поймал его губы.        — Все так, мой драгоценный ковбой, — еще один смазанный поцелуй в уголок губ, — мой Уилл. Только мой.       Каждое слово, наполненное такой болезненной лаской, проникало глубоко в израненную душу Уилла, и он подумал просто заткнуть Ганнибалу рот. Никто не звал его так. Он был опьянен новыми бурлящими чувствами, растворяющими его замешательство.       Ганнибал не остановился, поощряя его глубокими, влажными поцелуями с легкими, дразнящими прикосновениями. И Уилл, следуя больше инстинкту, чем немому указанию, схватил его волосы, заставляя Ганнибала откинуться назад, вдавливая голову в постель. Он был неаккуратен, а Лектер — нежен. Идеальные противоположности, дополняющие, а не исключающие друг друга. Член Уилла сквозь ширинку и белье упирался в его собственный: они одновременно елозили, найдя общий ритм. Руки Ганнибала с жаждой скользнули вниз по спине Уилла, сжимая его ягодицы, притягивая бедра ближе к своим. — Мой хороший мальчик, — мурлыкал он, когда Уилл, распаленный запретностью происходящего, начал двигаться, инстинктивно ища правильную и постоянную стимуляцию. Идеальный звук сорвался с его губ, и Ганнибал слегка прогнулся в пояснице, больше наблюдая и слушая.       Пальцы на затылке Уилла слегка сжимали волосы, направляя голову, когда он целовал шею, затем скулу, затем ухо. Его выдохи были горячими, и кожа покрывалась мурашками от каждого вдоха, который забирал тепло. — И вот здесь, любимый… — сдавленно шептал он и дышал громче, когда его пальцы легли на сильные плечи вздрогнувшего от обращения Уилла, слегка нажимая, затем скользя по бицепсам.       Ганнибал был терпелив и настойчив в формировании ласк своего дикого чудовища. Он направлял эти руки, эти губы, даже движения, не прилагая усилий, потому что Уилл идеально его читал. Он целовал везде, куда мог дотянуться, пока этого не стало слишком недостаточно. Через каждый поцелуй, каждое прикосновение он будто передавал Уиллу карту тела, указывая на чувствительные области, так жаждущие его. И это сносило крышу. Однажды, возможно, Уилл сам будет вести его через край, будет знать его тело в мельчайших подробностях. От мыслей о будущем у Ганнибала защемило сердце. Нежная, болезненная, трогательная влюбленность в Уилла убивала его. Возможно, однажды и Уилл позволит себе быть ведомым, но не сегодня… Не завтра и не через неделю. Ганнибал должен поддержать в этом.       Ослепленный страстью, Уилл, наконец, начал чувствовать, как первоочередная неуклюжесть уходит. Он не стал более уверенным и целенаправленным, но точно знал, что Ганнибал не против небольшого применения силы. Ему всегда было непросто сливаться с тонким руководством, но он старался. Он исследовал, целовал, ласкал, погружаясь в новое, странное, но невероятно чувственное познание тела мужчины. И каждый раз, когда Ганнибал шептал новое ласковое слово — он переступал через край. Он трогает мужчину… И ему приятно. Это не вызывает отвращения. Это возбуждает так же сильно, как трогать женщину. — Вот так, мой милый… — пробормотал Ганнибал хрипло, едва слышно, и засомневался, что вообще сказал что-то. Уилл расценил это как настойчивое требование. Мужчина под ним прогнулся в спине, предлагая себя, открываясь полностью.       Уилл подался вперед, найдя идеальное положение над Ганнибалом. Он отстранился на пару мгновений, чтобы сдернуть с себя брюки и стянуть с него боксеры: Лектер слегка приподнялся, чтобы помочь ему раздеть себя. Он снова забрался на Ганнибала, возвращаясь на место: беспрепятственный контакт кожа к коже нехило возбудил. Уилл неуклюже сжал их члены обеими руками: у Ганнибала был длиннее, но тоньше, у Уилла наоборот. Чувство чужой руки на своих уязвимых местах вскружило голову. Ганнибал издал тихий стон, впиваясь в кожу Уилла на предплечьях. Грэм выдаивал их, постанывая в висок мужчины, и в какой-то момент прекратил. Он торопливо и немного пьяно схватил Ганнибала за ищущее опору запястье, останавливая его руки. Он не скрывал в глазах насмешливую искру, когда подставил к лицу ладонь. — Плюнь, — повторил сдавленно, — или снова захочешь спорить, принцесса?       Обращение, произнесенное с ехидной, издевательской язвительностью, немного отрезвило. Уилл все еще больше всего на свете хотел разбить хладнокровие Ганнибала, сломить его, заставить почувствовать унижение.       Разумеется, Ганнибал был бы слишком прост, поддавшись на провокацию. Безоговорочно подчиняясь, он набрал слюну и, слегка скривив губы в невидимой усмешке, плюнул на ладонь Уилла. Небрежно, но намеренно, вязко и так пошло, что Уилл захотел сделать сразу несколько грязных вещей. Ганнибал не сломался. Он подчинился с таким желанием, в котором нельзя было прочесть отстраненность или сомнение. Уилл мгновенно использовал влагу. Он опустил руку, размазывая по всей длине члена тянущуюся слюну, и больше всего оставил на твердой головке. Затем с явным намерением направил ладонь вниз, к телу Ганнибала, который, прикусив губы, шире расставил ноги. В проникновении Уилл был ужасен, совершенно не разбирался в своих действиях, и Ганнибал нахмурился, зажмурившись. Придется перетерпеть.       Его пальцы были грубыми, Уилл не нежничал, как будто хотел наказать за все, но не перебарщивал с жестокостью. Движения казались неловкими, но сильными, полными неутоленного желания. Он сосредоточился, пытаясь понять, как доставить Ганнибалу большее наслаждение. Он искал любую реакцию, зная, что она наверняка будет, и исследовал каждый сантиметр, погнавшись за двумя зайцами: достаточно растянуть его и принести наслаждение. Внутри он был узким, сжимал пальцы Уилла, обхватывая их так, что тот едва держался, чтобы не сорваться и не заметить их чем-то большим. Ему не понравилось, как терпеливо хмурился Ганнибал, как будто пересиливал себя, и тогда Уилл попытался двигать свободной рукой по его члену.       Лектер издал низкий стон, который был почти не слышен, но который Уилл мгновенно уловил, и убрал его руку — настойчиво, целенаправленно. Он видел, как Ганнибал выгибается навстречу каждому движению его пальцев, когда он нашел точное место. Осталось найти ритм. Ганнибал не говорил ни слова, но его стоны, его жесты, его дыхание делали с Уиллом невообразимые вещи. Ноги Лектера инстинктивно сомкнулись вокруг тела Грэма.       Уилл продолжил с большей настойчивостью, усердствуя в том месте, где, как он надеялся, была простата, и наблюдал за лицом Ганнибала. Его неумелые движения становились все увереннее, нетерпеливее, пока собственный член горел от напряжения. Ганнибал не лежал на месте, все время ерзая, извиваясь под ним, пока его пальцы впивались в простыни и предплечье Уилла, нарочно оставляя следы от ногтей. Это заставило стонать в унисон, чувствуя себя униженным. Это он привел мужчину в такой экстаз. — Да… идеально, — прошептал Ганнибал. — Какой… способный ученик.       Уилл почувствовал, что краснеет, и отстранился. Ганнибал с ожиданием раздвинул ноги, дыша, словно пробежал марафон. Уилл знал, что наверняка растяжения недостаточно, но Ганнибал не останавливал его, поэтому устроился поудобнее. Уилл медленно, с усилием и жаждой кончить немедленно, начал входить, придерживая член у основания.       Лектер зарычал, но в итоге сломался и заскулил. Это были новые звуки, которые Уилл не думал, что услышит, и они побуждали его двигаться дальше. Тело под ним выгнулось дугой, а пальцы впились в плечи Уилла в нужде, ища ласку, поддержку, защиту, тяжесть его тела. Уилл закрыл глаза, ощущая, как они сливаются, как грань между болью и удовольствием стирается, как контроль, который он так отчаянно пытался установить, теперь стал взаимным, и ему пришлось забыть о дыхании на мгновение, чтобы справиться с чувствами. Он владел Ганнибалом, но и Ганнибал владел им в ответ, втягивая их обоих в ту бездну, где не осталось ничего, кроме запретного удовольствия. Голос Ганнибала был прерывистым, когда Уилл начал проникать в него: с усилием, но желанием. — Возьми все мое, давай…       Ганнибал не был пассивен и активно помогал, направлял каждое движение Уилла, изгибаясь, подталкивая, создавая идеальное сопротивление и податливость одновременно. Грэм смотрел на него мутными глазами, пока не вошел до основания, и позволил себе длинный прерывистый вздох на грани гипервентиляции. Он наклонился, уткнувшись в изгиб плеча и шеи Ганнибала, и вонзился ногтями в его бедра — в отместку на царапины со стороны Лектера на предплечьях.       Нервы натянулись, дрожь отвечала на каждый стон, на каждое нетерпеливое движение Ганнибала, побуждающего двигаться. Они облизывались, словно дикие звери, никак не в силах слиться в человеческом поцелуе. Ганнибал сжал Уилла между ног, будто боясь, что сейчас он уйдет. Исчезнет навсегда. Ганнибал никогда не найдет никого, похожего на него. Он и не будет искать — его ковбой неповторим.       Приподнявшись, Уилл уперся руками в кисти Ганнибала, придавливая их к постели, и Лектер сплел их пальцы. Последние остатки неуверенности растворились в волне неограниченного желания. Он был внутри Ганнибала. Он завладел им, толкаясь медленно, скорее надавливая на уязвимое место внутри, чем растягивая на всю длину. Ганнибал тихо вздохнул, поощряя.       Уилл больше не нуждался в подсказках и собирался в полной мере насладиться победой. Он начал двигаться всерьез. Медлительность и осторожность исчезли, уступив место более мощным толчкам. Он не хотел щадить и скорее ждал, когда он сам привыкнет.       Ганнибал мгновенно ответил на смену темпа. Тело напряглось в ответной податливости и ожидании, которые лишь подстегивали Уилла. Сдавленные стоны, искренние и несдержанные, более частые и резкие, срывались с губ, становились громче. Руки, до этого сжимавшие плечи Уилла, впились в его спину, притягивая еще глубже, еще сильнее. Уилл хотел, собирался закрыть ему рот, потому что Алана могла услышать, но в последний момент передумал и просто поцеловал его.       Ганнибал выгибался навстречу каждому толчку, ловя ртом стоны и рычания Уилла. Голова откинулась, открывая линию горла, чтобы Уилл нашел место, где оставить следы. В звуках Ганнибала смешивались боль и удовольствие, и это сочетание было крышесносным афродизиаком. Он сжал руки Ганнибала до беспамятства: тот дрожал от каждого лишнего влажного толчка, лишенного ритма. — Уилл… — выдохнул он прерывисто, почти хрипло, но звук утонул, и Лектер повторил.       Уилл двигался, вколачивая член от начала до основания: то резко и быстро, то медленно и не до конца, больше дразня. Каждый хлюпающий звук разбавлялся стонами Ганнибала, срывающимися в момент пика. Уилл отчаянно хотел стереть его, перековать заново, уничтожить и смять. Он сжал его бедра, шипя от усердия, и наклонился, кусая открытую шею. Еще немного, совсем немного… Он сделает Ганнибала своим.       Когда он сам несдержанно заскулил, ощутив приближение волны оргазма, Ганнибал издал протяжный, глубокий стон, так и не прикоснувшись к своему члену. Это польстило Уиллу. Звук, который издал мужчина снизу, был похож на рычание, и его тело выгнулось в судороге. Уилл почувствовал, как Ганнибал сжимается вокруг него, и толкнулся глубоко внутрь. Он остановился, отсрочивая удовольствие, и Лектер несправедливо нахмурился. Уилл хотел еще немного помучить его, еще подольше остаться внутри горячей узкой дырочки, так идеально обхватывающей его член. Он толкался медленно и почти нежно. Ганнибал спрятал глаза в предплечье, и Уилл снова ускорился: только дав привыкнуть к ритму, он тут же менял скорость, силу и даже угол проникновения. Это был последний резкий толчок.       Мир сузился. Ганнибал тяжело дышал, и его бедра мелко задрожали, пока он смотрел в потолок и бурно кончал. Уилл растягивал его оргазм, трахая сжимающуюся дырочку, и гнался за собственным. Ганнибал бесконечно звал его по имени, пока Уилл не задрожал, наполняя Лектера собой.       Только тогда он позволил себе простонать и ослабнуть, накрыв его своим телом. Они были мокрые от пота, дышали, словно загнанные, и их сердца стучали о грудь друг друга. Ганнибал изумленно уставился в потолок, обхватив Уилла руками. Комната наполнилась запахом секса и железистым привкусом неизбежности: уйдет ли Уилл сейчас? Оставит его в холодной кровати?       Уилл приподнял голову. Ему было нечего сказать.

***

      Через несколько минут, когда они все еще молчали, и лишь тяжелое дыхание нарушало тишину комнаты, Уилл с осознанием смотрел в глубину комнаты. Честно говоря, лучше бы он умер сразу после оргазма — не было бы так тяжело. Он лежал рядом с Ганнибалом. В голове промелькнуло: слишком рано. Еще до рассвета, до того, как кто-либо на ранчо Блу-Ридж-Гров проснется, он должен покинуть дом. Он не мог просто остаться здесь до утра, словно это было что-то обыденное, что-то, что можно так просто принять. Как будто он мог вломиться, трахнуть его и уснуть рядом. Как будто не было никаких последствий.       С тяжелым вздохом Уилл поднялся, отстраняясь от теплой руки, гладящей его волосы, и стало холодно. Его движения снова обрели резкость, почти лихорадочность, когда он одевался. Он не смотрел на Лектера, слишком занятый собственной одеждой, разбросанной на полу, как будто только она заслуживала его внимания. Он начал собираться: руки дрожали, когда он натягивал джинсы, затем застегивал рубашку. С каждым действием он пытался вернуть себе контроль и надеть броню, разорванную в клочья и уж точно не защитившую бы от вездесущего взгляда.       Сыто раскинувшись на кровати, Ганнибал любовно наблюдал за ним. В этом прищуре не было ни осуждения, ни спешки, когда он увидел угрюмость Уилла, только легкое, невыраженное беспокойство. Он был полностью обнажен и не задумывался о том, чтобы прикрыться, даже наоборот — выставлял себя напоказ. Он позволит Уиллу уйти, только когда тот запомнит каждый изгиб тела.       Когда ковбой с напряженным лицом и стиснутой челюстью наконец-то застегивал ремень, Ганнибал прервал тишину. В тоне проскочила нотка интереса. И все-таки чуть-чуть обиды — он хотел, он думал, что сможет уснуть с Уиллом в руках. — Ты взял то, чего ты хотел?       Руки Уилла неуклюже возились с пряжкой. Он не отрывал глаз, желая увидеть каждый признак внутренней борьбы в этом непостоянном человеке.       Грэм хотел заставить Ганнибала почувствовать то, что чувствовал сам. Он хотел владеть им. И, конечно же, он взял физическое удовлетворение, которое было таким пустым последние несколько… Месяцев. Но теперь оно казалось далеким и почти второстепенным.       Он повернулся, встретившись с Ганнибалом глазами. В темноте на его лицо было легче смотреть. Выражение Уилла напряглось, надеясь, что в глазах не отразилась смесь отчаяния и смущения, когда он изучил чужое тело. — Я… не знаю, — прошептал он честно, потому что, получив все желаемое, он чувствовал себя более пойманным, чем когда-либо прежде.       Ганнибал слегка изогнул губы в понимании. — О, Уилл, — протянул он. — Ты взял многое. Возможно, даже больше, чем осознаешь. И ты оставил гораздо больше, чем думаешь, что взял. Возвращайся в любое время.       Ганнибал поднялся, с некоторой сосредоточенной тоской изучая свой халат. — Теперь ты знаешь, где моя комната.       Уилл вздрогнул. Может, еще раз? Нет, он должен покинуть ранчо.       Прежде, чем возбуждение решило за него, он двинулся к окну, перекинул ногу через подоконник. У него еще будет время порефлексировать, заняться самобичеванием и проклянуть Лектера. — Поздравляю, Уилл, — прозвучал голос Ганнибала, мягкий и довольный, когда Уилл уже выбирался наружу и замер, ухмыльнувшись, чтобы напоследок увидеть, как одевается Ганнибал.       Он поправил шляпу, спрыгнул на землю и мягко приземлился на росу. Он оглянулся еще не в последний раз и начал быстрым шагом удаляться от Блу-Ридж-Гров, прочь от Ганнибала, в предрассветную тьму.