Я выбираю любить

Утреннее солнце слепило глаза, пока девушка, придерживая юбку, бежала навстречу знакомой широкой спине. Октябрь радовал последними солнечными деньками, украшенными золотыми листьями, опадающими под ноги. Подготовка к предстоящей вечеринке в честь выпускного помогала на время забывать об экзаменах и предстоящих прослушиваниях в лейблах. Последние месяцы среди уже ставших родными одноклассников, прогулки всем классом становились уже традицией. Каждый день был насыщен весельем, влюблённостью и планами на будущее. Жизнь шла по уже чётко построенному плану, вносить изменения позволено было только чувствам, которым никто не подвластен. Почему-то все верили, что пора влюблённости — весна. Но они забывали, что чувства бывают такими же разными, как и каждый месяц. Симпатия, влюблённость, одержимость, вожделение и любовь различны настолько же, если сравнили бы май с декабрём. И если однажды апрельская детская и наивная влюбленность принесла боль, то октябрьская любовь принесёт только искреннее счастье, переполняющее грудную клетку. Только из-за таких чувств она была готова поклясться, что научилась летать, ведь какое ещё можно было придумать объяснение тому, что весь мир словно изменился в её глазах? Смеясь, она налетела на друга, обхватывая руками за плечи, слегка покачивая из стороны в сторону. — Господи! — Хëнджин подскочил на месте, вытягивая из ушей наушники и убирая их в кейс. Хотел сказать, что так делать нельзя. И ещё кинуть пару привычных колкостей, которые её не задели бы, но не успел захлопнуть рот, как потерял челюсть где-то на дороге. Юна обошла его, встав перед лицом, и улыбнулась. Хван давно не видел её такой счастливой, поэтому спокойно проглотил своё недовольство, в котором это солнце не было виновато. Глядя на её солнечную улыбку, сердце всегда билось сильнее, с потрохами выдавая своего хозяина. Хёнджин старался подавить такую же широкую улыбку, ведь поводов у него радоваться до появления подруги не было, а вот проблем, которые меркли моментально, стоило только Юне появиться рядом или услышать её имя, хватило бы на весь район. — Ты чего такая весёлая? — Хван даже проверил время на телефоне, зная, какая Юна по утрам была недовольная всем живым. — Чего это вдруг тебя интересует моё настроение? Сам-то когда успел стать такой тучкой? — О светских беседах что-нибудь слышала? — с достоинством приняв болезненный тычок локтем в рёбра, Хван рассмеялся, начиная убегать в сторону школы. — Так от тебя и нахватался, знаешь же, что с кем поведёшься… Юна решила ничего на это не отвечать, а проучить ещё и несколькими подзатыльниками на законных правах лучшей и самой близкой подруги. Им было плевать на то, что некоторые ученики, которые любили приходить пораньше, смотрели на них, как на сумасшедших. Ей было плевать, как и Хвану, которому вообще-то стоило подумать о своём имидже. Они ведь просто подростки, которые могут покё еще позволить себе наслаждаться вот такими вот моментами беззаботности, не бояться осуждения в чужих глазах. Ведь именно этому их и учили учителя: не смотреть ни на кого, а быть собой. Жить, а не выживать или существовать в чётко выстроенноем кем-то расписанием на каждую минуту, не оставляя себе и момента на улыбку. Почти всё население Кореи забывало об этом, придерживалось сумасшедшего ритма жизни. Но только они сами и не замечали, как в спешке упускали самое ценное. Залетев в пустой класс, Хёнджин споткнулся о ножку стула, смотря на летящую за ним девушку. Но смеяться не переставал, даже когда кубарем полетел на пол, снося собой парту. — Чёрт! — он зашипел, потирая рукой ушибленную макушку, пока правый бок вообще перестал чувствовать. — Похоже, это карма, ангел. — Ты в порядке? — на несколько минут растерявшись от шока, Юна кинулась к парню, помогая принять сидячее положение. — Дурак! А если бы ты голову себе расшиб?! Пэк Юна была настоящим ангелом. Хёнджин никогда в этом не сомневался и с детства привык её так звать. Но иногда, спрятанная глубоко внутри, её бунтарская часть всё же показывала себя. Пусть и очень редко. Он мог поклясться, что любил в этой девушке всё. — Джинни? — аккуратно держа за плечи, Пэк старалась заглянуть в глаза всё ещё истерично посмеивающегося Хёнджина. — Эй, ты как? Сколько пальцев видишь? — Я, по-твоему, слепым стал или беременным? Знатно опешив от этого, Юна не сразу поняла, что это были не её слуховые галлюцинации. — Ну, судя по твоему поведению, более вероятно, что второй вариант. Серьёзно, Джинни, что с тобой с самого утра? Непривычно было видеть вечно улыбающегося Хёнджина таким потерянный и мрачным. Это она могла ходить утром мрачнее тучи, подпитываясь шутками друга, но никак не наоборот. Теперь он ещё и чуть ли не в припадке бился, смеясь. — Просто устал немного на тренировке. Вместо нормальной подготовки у нас летит всё к чертям собачьим, — нервно взъерошив волосы, Хёнджин постарался звучать как можно более непринуждённо и уже по привычке натянул улыбку. — К тому же скоро игра с другой школой, нужно ещё успеть разобрать их команду перед тренировкой. Сделав вид, что поверила, Юна пожала плечами и лениво поплелась в сторону своей парты. Не стараясь спрятать улыбку, кинула сумку на пол рядом со стулом, на который следом опустилась. Хёнджин знал её ещё лучше. Эти хитро сощуренные глаза и подрагивающие уголки губ говорили ярче любых слов. Ангелы улыбаются и светятся только когда по настоящему счастливы. Он так и оставался на полу, за болезненным шипением скрывая собственную улыбку, сдержать которую был не в силах. Думать о предстоящем матче с придурками, пообещавшими им в прошлый раз весёлую игру, просто не выходило. Но отвлекало это лучше всего. От ненужных мыслей, от… Любви. — Колись уже, ангел, из-за чего сияешь ярче наших световых эффектов на сцене? — Бёнхо ведь тоже с вами играет? — проигнорировав вопрос, всё же спросила Юна то, на что набиралась смелости всё это время. Прекрасно. Настроение, едва начавшееся тянуться отметкой вверх, скатилось ещё ниже, чем было, всего из-за пяти букв и семи слов. Больше всего на свете хотелось взвыть от отчаяния, крикнуть такое желанное «нет» или приложиться головой об парту сильнее. — Ага, в одной команде. Заявили же список ещё на прошлой тренировке. Может всё-таки скажешь, что случи… — Мы с Хо встречаемся! Хёнджин никогда не жаловался нехваткой внимания, особенно от представительниц прекрасного пола. Идеальный парень. Принц. Чего он только не слышал о себе. Смазливое личико может построить неплохую карьеру айдола или модели без каких-либо усилий. Ему это продолжали твердить даже после дебюта, даже после того, как продолжал доказывать обратное. Красивое лицо, идеальный профиль и хищный взгляд. Выкроенная спортивными тренировками фигура и пластичность благодаря танцам. О нём мечтали многие; даже парни, не стесняясь, подходили и начинали флиртовать прямо в коридорах школы. Его не раз пытались купить: инвесторы, другие агентства и просто богатенькие люди, воспринимающие молодых, ещё практически не видавших жизнь, айдолов только в качестве игрушек. Живых игрушек. С такими же эмоциями, чувством голода и жаждой ласки. Боли. К этому привыкаешь. Если не сразу, то со временем уже становится легче и такие вещи уже начинают казаться чем-то неизменным. Неизбежным. Обратная сторона монеты. Цена славы. Цена человеческой жизни. Хёнджин дружил практически со всей школой, стараясь не давать пустых надежд мечтающим о нём людям. Исключения были всегда. Пак Бёнхо вместе со своей свитой из троих придурков костью стоял поперёк горла с первого дня их знакомства. Второй закончился дракой и чувством разочарования в самом себе. Бёнхо встречался с девчонками, висящими у него на шее, и не стеснялся потом их же и обсуждать со своими верными псами в раздевалке после тренировок. Хван не понимал таких отношений и не стремился что-то менять. Тогда почему сейчас он слышал оглушительный треск чего-то за ребрами? Хёнджин физически чувствовал, как внутри него что-то сломалось, осыпаясь мелкими осколками на нежные стенки легких, царапая до кровавых капель. — Я рад за вас. — охрипший шёпот сорвался с пухлых губ, только вот в искрящиеся радостью глаза он смотреть больше не мог.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Победа. Полная победа даже без какого-либо шанса. Соседняя школа забрала кубок даже и не напрягаясь. Хёнджин был готов рвать на себе волосы, выть волком и разнести всю школу к чёртовой матери. И вместе с ней Пака. Какой капитан, такая и игра — дерьмовая. Настолько унизительного проигрыша за столько лет у Хёнджина ещё не было. 28:05. С таким счётом обычно выигрывала его команда, чаще не давала забить даже эти жалкие пять голов. Примерить на себя их шкуру оказалось неприятно, а разочарование в глазах тренера забивало гвозди в крышку гроба, в котором Хван похоронил своё обещание принести сегодня кубок. Капитана на сегодняшний матч решили выбрать жеребьёвкой, и Хёнджин сильно и не был против. Из-за предстоящего камбэка и разлада в группе из-за нескончаемых споров с Уджином времени на тренировки оставалось меньше, чем нужно было бы ему, как капитану, раньше. Тогда почему ему сейчас казалось, что он потерял всё? Репутацию их команды и свою, как лучшего игрока; терял группу; и, похоже, сегодня потерял и подругу, любовь к которой уже давно далеко не дружеская. Сразу же после окончания матча Юна кинулась на Бёнхо, утешая и обещая, что в следующий раз они обязательно выиграют. Хёнджину же она лишь улыбнулась, обернувшись уже на выходе из зала, словно вообще и забыла о том, что он тоже играл и так же как и её парень был в числе проигравших. От яркого цветущего поля внутри не осталось и следа. Последняя роза сегодня потеряла последний лепесток, и не будет никакого долго и счастливо, потому что принцесса вернулась. В его жизни и не было никогда принцессы, не искал её тем более. У Хёнджина за спиной всегда стоял его личный и самый светлый ангел. Только вот оказалось, что ради её счастья пришлось вырвать собственные крылья. Теперь он стоял в стороне и смотрел, как Юна летала вместе с Бёнхо, без сомнений вкладывая свою руку в его. И плевать, что у Хвана все органы всмятку, ему хватало и тихо наблюдать со стороны. — Эй, Пак, не поделишься игрушкой? Мы же как братья, а в семье принято делиться красивыми куколками. Хёнджин едва не впечатался лбом в дверь их раздевалки. За просмотром общего чата их группы и самобичеванием даже и не заметил, как на автомате дошёл в другой конец школы. Противное липкое чувство чего-то неизбежного скреблось где-то под рёбрами, когтями разрывало уже привычное ему спокойствие. Голос Джунхо — самого близкого друга Бёнхо — был пропитан гнилью не меньше, чем сам Пак. Так и замер перед дверью, опустив руку с телефоном. Его личная команда уже наверняка разошлась, после такой игры никто не решился остаться и сходить в любимый ресторанчик. И, наверное, Хёнджину следовало бы тоже развернуться и уйти: домой, пройтись по улице или в конечном итоге просто раньше приехать в агентство и лишние час-два провести в танцевальной студии. С отморозками Пака никто не старался находиться рядом лишний раз, в одиночку особенно. Только Хёнджин настолько устал от всего, что ему было плевать, и на последствия возможной драки с верными псами Бёнхо — таких уже было несколько и никогда он не уходил проигравшим. Хотелось просто переодеться и забыть об этом дне, зачеркнуть его красным маркером в календаре в общаге, выжечь из памяти. Раньше он бы получил слова поддержи, тепло близкого и родного человека, ведь перед ней и не было чем-то стыдным показывать свои слабости, которых в каждом человеке достаточно. Видимо, одиночество по всему жизненному пути — его судьба. Всю жизнь оно дышало ему в спину, так может пора было и перестать питать себя ложными и бессмысленными надеждами? Даже их солнечный и общительный Феликс всего за год погас. Всего за каких-то жалких десять месяцев ребёнок внутри него закрылся на множество замков, а ключи от них оставил только нескольким. Люди заставили его стать интровертом, перестать искать поддержку и ждать лучшего. Их Ликс перестал на несколько месяцев вообще хоть как-то контактировать с ребятами помимо работы, пугая этим Хвана. Они всё время торчали вместе в зоне отдыха перед тренировками, их чат был завален мемами и плевать ему было на то, что какие-то он и не понимал. Слишком поздно он обратил внимание, что спокойным оставался только Уджин. Теперь расхлёбывали последствия своего молчания уже все. — Совсем уже крыша потекла, брат? Вот расстанусь с ней — и вперёд под окна с цветами в зубах. Ей такая хрень нравится, а ты станешь новым рыцарем в спортивках и с сорванными под её же подъездом лютиками, — хохотал Бёнхо. — Я спор проигрывать не собираюсь. Кати свои шары к другим, у нас полная школа девчонок, готовых раздвинуть перед тобой ноги. — От улицы до квартиры, а уж тем более до постели, не так уж и далеко, да, Бён? Развернуться и уйти. Прямо сейчас. Только ноги приросли к полу, сверху бетонными плитами кинули. Догадка мигала красной строкой перед глазами, разгоняла тревогу по венам. Экран телефона мигал новыми сообщениями, в ту же секунду переведённый в режим «не беспокоить». Только жаль, что внутри не было рубильника с такой же функцией. Лёгкие схлопнулись, а перед глазами уже плясали чёрные пятна. С каждым словом Хёнджин слышал треск, только вот чего — рёбер, о которые бились легкие за жалкой попыткой ухватить хотя бы немного воздуха, или и так разбитого сердца? Этого он не знал. Наверное, так люди распадались изнутри, оставаясь прежними снаружи? — Так может ещё и сразу себе позывной поменяешь? — хохотал Бёнхо, своим голосом каждую секунду забивая гвозди в гроб Хвана, сам того не зная. — Ты то, что ртом называешь, прикрыл бы лучше, а то уже мусор терять начал. Хёнджин едва успел сделать шаг назад, как за дверью началась ожидаемая потасовка, щедро приправленная матами. Теперь можно было уходить, и плевать на форму, проигрыш и чёртову обиду. Любовь не может стоять ниже гордости, не может проиграть так легко. Юна, его ангел, не должна была стать разменной монетой, не должна страдать из-за разборок Хёнджина с Бёнхо. Она не виновата в том, что влюблена, не виновата в кого. А он не имел никакого права что-то ей высказывать по этому поводу, сам своими же руками их дружбу и хоронил. Со стороны смотрел и каждую секунду тихо умирал внутри, но почему-то всё ещё продолжал жить. Юна его своей улыбкой ангельской каждый раз воскрешала, дышать заставляла. Ему и слушать-то больше и нечего. Лучше бы Хёнджин и этого не слышал. Дорога прошла словно в тумане, а уже ставший родным район Мапхогу сейчас хотелось вычеркнуть из памяти. Хёнджин не знал, как сможет смотреть в глаза ангела, и сможет ли. Только вот должен был он не только в глаза посмотреть, но ещё и сердце её разбить своими словами. Хёнджин всю дорогу заставлял себя не изменить маршрут такси, не попросить водителя развернуться и вместо Юны поехать в общежитие, продолжать голодные игры которые они сами начали. Но только он уже стоял под подъездом, рядом с которым провёл слишком много времени. Они ведь всё ещё дети, кто бы и что ни говорил, но ведь это ничего не изменило бы. Ему девятнадцать только в марте, а Юне еще и восемнадцати не исполнилось. Так почему он должен сейчас рушить её привычный мир, разрушать хрупкие, но такое искреннее девичьи чувства? Почему кто-то считал, что в праве играться с ними, выставляя их чем-то доступным, пачкать своей грязью? Только вот Хёнджин ничем и не отличался, был хуже. Он сейчас сам оборвёт крылья той, кого защищать клялся. Хёнджин смотрел, как к нему бежала Юна, сильнее сжимал ручку спортивной сумки. Её объятия сейчас казались колючей проволокой, впивающейся в кожу, а солнечная улыбка разрывала изнутри. — Джинни? — и пусть он в последний раз слышал это нежное «Джинни», слетевшее с любимых губ, притворяться, делать вид, что он ничего не знал, просто не смог бы. Столько неподдельной заботы в этих больших глазах. — Эй, ты из-за матча так сильно расстроился? Лёгкая улыбка тронула губы, но слова никак не подобрать. Хёнджин уже ненавидел себя. А Юна продолжала доверчиво смотреть в глаза, продолжала любить его. Своего друга. Всегда только друга, всегда на шаг позади. — Джинни, зайдёшь? — Хёнджин вздрогнул, едва не отшатнулся. Любое прикосновение Пэк сейчас казалось ожогом раскалённого железа. — Твой любимый чай ещё оставался, если папа не допил перед работой. — Сегодня не лучший день, ангел, — прохрипел Хван, вот только понимал, что сколько бы ни тянул, всё равно воспоминания об услышанном не исчезнут. Юна всё равно сама же его и вычеркнет из своей жизни, так зачем ему тешить себя надеждами? — И, наверное, последний, когда мы вот так говорим. Прости, солнце. — За что, Джинни? Тебе не за что извиняться, — нежность сменилась беспокойством в девичьих глазах. За правду. За разбитое сердце, сожжённые в пепел надежды. За то, что отбирал право на счастье, лишал привычного мира, розовых красок. Сам всё красил серым. — Только обещай, что когда остынешь и хорошо подумаешь над моими словами, то дашь мне шанс всё исправить, — рвал себя изнутри, заставлял заткнуться вопящую любовь. Совесть спокойно пригрелась клубочком в груди и довольно урчала, пока Хёнджин разваливался на глазах Юны, пока в самой глубине саму себя разрывала любовь, не желая мириться с тем, что задумал её хозяин. — Ты меня пугаешь. Джинни, о чём ты говоришь? Я всегда с тобой, ничто не способно этого изменить. Помнишь? — Всегда, ангел. — Навечно, принц. Пропуская через себя звонкий смех, Хван на мгновение снова оказался семилетним мальчишкой, предложившим, когда они станут взрослыми, сделать такие татуировки. Теперь он айдол, и в лучшем случае сможет сходить в круглосуточный магазинчик под общагой без надзора компании. А Юне ещё несколько лет назад сказал, что всё это было лишь детским бредом, которым все эти годы жил Хёнджин, давая себе надежду. — Насколько ты уверена в Бёнхо? — идея начать издалека казалась дерьмовой с самого начала. И понял это он по вмиг ощетинившейся Юне. — Ты пришёл только ради этого? Поговорить о моих отношениях? Если да, то лучше давай разойдёмся. Я его люблю, Джинни, и я готова закрывать глаза на ваши погони за лидерством в школе, но не вне её стен, — Пэк смотрела исподлобья, словно уже понимала, что этот разговор невозможно будет обернуть вспять. Что-то изменилось, вот только что именно треснуло с оглушительным звуком, не ответили ни Хёнджин, ни Юна. — Я его девушка, у нас всё серьёзно, и я правда не думала, что ты будешь так реагировать. До завтра, Джинни. Обхватив себя руками, Юна развернулась в сторону дома, больше не находя смысла стоять на улице и мёрзнуть. Слышать упреки от самого близкого человека для неё было невыносимо. Уже столько выслушала и от подруг, и от мамы, от человека, который всегда выбирал её, хотела получить поддержку. Сама же и виновата, что забывала о том, что её любимый человек и друг, ставший братом, могли глотки друг другу перегрызть и глазом не моргнули бы. — Он поспорил на тебя. Юна хотела рассмеяться, громко хлопнуть дверью, а потом зарыться с головой под одеяло и прореветь всю ночь. Ноги перестали слушаться казалось ещё за секунду до того, как услышала разрушающие слова. Хёнджин такой реакции боялся. Он ожидал слёз, криков, даже готов был к тому, чтобы его ударили — его боль ничто по сравнению с тем адом, через который он лично проведёт Юну. Люди каждый день задавались вопросом, мечтали, возможно ли было отмотать время вспять, изменить то, что уже было сделано? Хёнджин и сам не раз об этом задумывался. Теперь он мог с уверенностью сказать, что был идиотом, а сейчас и последней тварью. Бёнхо, наверное, всё же лучше него. — Что ты говоришь? Зачем ты это делаешь, Джинни? За тем, что не сможет делать вид, что ничего не знал. Не смог бы смотреть, как его ангел говорит о любви, а в ответ получает фальшивую улыбку и попытки затянуть в постель. — Прости, ангел. — И это всё? — Юна подлетела к нему, одними губами шептала «за что?». — Неужеле даже ради меня ты не смог хотя бы на время забыть о вашей войне? Почему я должна тебе верить, почему вдруг ты решил, что он поспорил на меня? — Я слышал это, ангел, своими ушами… — И всё?! Где доказательства, запись разговора, ещё что-нибудь? — Хёнджин отвернулся, не в силах выстоять под взглядом, полным боли, не мог смотреть на её слёзы. Только терпел каждый удар в грудь и чувствовал, как трещала по швам его вжившаяся маска «всё хорошо». — Не смей меня больше так называть. Слышишь? Не смей! Ничего у него не хорошо. Теперь никогда и не будет. Юна сейчас больше была похожа на раненого зверька. Её обнять, сказать бы, что всё будет хорошо. Только ничего у них хорошо больше не будет, у Хёнджина точно. — Иди решать свои великие проблемы звезды мира! Ну же, иди, — звонкая пощёчина отрезвила сильнее, чем дождь, уже неизвестно когда начавшийся. — Проваливай! У вас ведь там всё как всегда плохо, так вали разбирать в том, в чём, я уверена, ты сам и виноват. Виноват. И в её "виноват" было столько разочарования, что он чувствовал, как медленно тонул в этом океане. — Ненавижу тебя. Это оказалось еще больнее, чем он думал. Зачем вообще любить, зачем выбирать любовь, если знаешь, что будет больно? Юна даже не взглянула в его сторону, утирала лицо то ли от слёз, то ли от дождя. Хёнджин и не смел на что-то надеяться. Оставалось только всю дорогу пытаться поверить, что рассказать всё было правильным решением. Разум был согласен еще в Мапхогу. Сердце покрылось ледяной коркой ещё под дверью в раздевалку в школе. Общежитие встретило непривычной в последние дни тишиной, но не успел он и шага сделать, как что-то разбилось со стороны кухни. Крики вперемешку с проклятиями лишь подливали масла в огонь, так отчаянно пытающегося его поглотить. Хёнджин в себе сил даже посмотреть в сторону сцепившихся друг в друга Уджина и Феликса не нашёл, а только незаметно улизнул в комнату, швырнув сумку куда-то под кровать. Промокшая до нитки одежда неприятно липла к телу, из-за холода оставляла следы мурашек на коже. Лицо горело, глаза пекло, словно песка не жалея насыпали. На кровать так и свалился в мокрой одежде, не реагировал ни на крики обеспокоенных Феликса и Минни, ни на Минхо, уже битый раз пытающегося его дозваться. Наверное, он заслужил. Так может, судьба все же сжалится? Может, он действительно лишний, может, и правда без него было бы лучше и группе, и Юне? Только почему его сердце всё ещё продолжало биться? Зачем, а главное — ради кого?