Предел

Нью-Йорк вокруг меня пульсировал в такт — фонари, как удары палочек по меди, гудки машин — глухой бас-барабан. Я не слушал. Я слышал только собственное дыхание. Я шёл за ним. Флетчер. Он не знал, что я рядом. Не знал, что тень на стене — это не фонарь. Что шаг, едва слышный в переулке, — мой. На спине пульсировал теплый вес — Грайнот-- мой Старший наставник. Тот, кто вытащил меня, когда я был почти… Энди. «Ты уверен?» — его голос пришёл без слов. Мысли, как мягкое прикосновение. Но я не ответил. В переулке было тихо. Только сдавленные звуки города пробивались сквозь кирпичи. Флетчер остановился у служебного входа. Ключ. Писк замка. Поворот ручки. Я поднял ладонь. — Аксесс. Магия отозвалась моментально — как собака, долго сидевшая на цепи. В пальцах появилась тяжесть. Материализация пошла медленно: сначала сталь, потом ремень, потом глушитель. Винтовка. Без изысков. Но идеальная. Как по учебнику. Он замер. Как будто почуял. Я затаил дыхание. Но он только поправил пальто и пошёл дальше. «Если ты выстрелишь — он не встанет. Никогда.» — Так ему и надо. Флетчер вошёл. Я сделал шаг вперёд. — Только один, — прошептал я себе. — Один выстрел. И всё. «А Энди?» — Я буду защищать его позже. «Не сможешь». — Тебе почем знать? «Потому, что тебя будет разыскивать полиция — и найдет.» — Я не оставлю улик. «Уже оставил. Ты дал Флетчеру по морде. Он рассказал об этом доверенным лицам. Ты будешь первым под подозрением.» — У них не будет доказательств. «Зато при обыске они найдут много других вещей — тех, о существовании которых этому миру лучше не знать.» Я обнаружил, что проигрываю. — Я их спрячу. «Их все равно найду — как в вашей России находили спрятанное добро у зажиточных людей во время абсолютных монархий.» — Сука!!! Флетчер скрылся за подворотней. Я отбросил ружье в сторону — оно почти что моментально растворилась в воздухе. Я зажмурился. Зубы скрипнули Пальцы дрожали. Я чувствовал себя совершенно беспомощным. — Он разрушит его. Он уже разрушает. Я стоял с пустыми руками. Сердце стучало в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Я не могу… — прошептал я. — Я не могу просто… смотреть. «И не смотри. Смени тактику. Адаптируйся. Есть же другие методы.» Какое-то время я стоял, в неподвижно бессилии. Затем мне вспомнились слова. «Всё, что я могу — передать жалобу в администрацию. Но если честно, он мне тоже не нравится.» О Брайан… он единственный, кто может помочь. А если нет… значит не судьба. Но сначала мне нужны доказательства.

***

Я вернулся к студии. Сердце колотилось просто бешено — как у подростка перед первой дракой: глухо, неистово, с привкусом страха. Черный вход был неосвещенным, двери — тяжелыми, с облупившейся краской, словно пытавшейся сбежать от собственного уродства. Я толкнул их осторожно, и петли издали мучительный стон. «Я с тобой, Гран», — проговорил Грайнот. Свет студии казался слишком резким после темноты улицы, его острые углы прорезали сумрак, словно ледяные кинжалы. Я проскользнул внутрь, заняв позицию у полуоткрытой двери репетиционного зала. Изнутри доносились знакомые звуки: металлический голос Флетчера, сбивчивое дыхание студентов, неловкий шорох партитур. Я прижал телефон к щели двери, стараясь держать руки твёрдо, но пальцы слегка подрагивали, выдавая моё напряжение. — Ещё раз, Нейман. Только на этот раз не так, будто играешь похоронный марш своему таланту, — услышал я голос Флетчера. Он был холодным, монотонным, словно врач, выносящий смертельный диагноз. Энди молчал. Я почти видел его лицо — бледное, сжатое от напряжения, глаза опущены вниз, к барабанам, словно он молился инструменту, ища в нем спасения. Энди начал снова. Удары палочек раздавались громко, отчётливо, каждая нота звучала, как отчаянная попытка удержать равновесие на тонком канате над пропастью. Первые такты — чисто. Затем сбой. — Стоп, — Флетчер сказал это тихо, почти ласково, но этот голос пробил меня до костей. — Что это было? Энди тихо выдохнул: — Ошибка, сэр. — Нет, это была не ошибка, — Флетчер медленно шагнул к нему, его ботинки резко цокали по полу, словно отбивали секунды перед казнью. — Это был плевок в лицо каждому великому барабанщику, который когда-либо держал палочки. Ты не уважаешь их, Нейман? Ты считаешь себя лучше их? — Нет, сэр, — тихо проговорил Энди, стараясь сохранить достоинство. «Держись, Энди!» — мысленно попытался подбодрить его я. Флетчер склонился ближе. Его шёпот стал шипением змеи, готовой к броску: — Тогда почему ты ведёшь себя, как неблагодарный сопляк, который думает, что талант — это право, а не обязанность? Я сжал телефон так сильно, что пластик хрустнул у меня в ладони. Грайнот молчал, но я чувствовал его напряжение, словно мы были соединены невидимой нитью — он проживал каждый миг вместе со мной. — Простите, сэр, — проговорил Энди ещё тише. — Прощение — это не слова, Нейман. Прощение — это исправление ошибки. Играешь ты, словно тебе нет дела до того, кем ты можешь стать. Энди молчал, его дыхание стало прерывистым. — Посмотри на меня, — Флетчер резко сказал это, как команду собаке. Энди поднял взгляд, и в его глазах я увидел что-то болезненно знакомое: смесь страха, гнева и отчаянного желания доказать свою ценность. Флетчер поднял руку и резко ударил его по лицу открытой ладонью. Хлопок был резким, громким, и студенты замерли, словно это было выстрелом. Я сам чуть не выронил телефон от неожиданности, сердце застучало так сильно, будто это меня ударили. Энди замер, не двигаясь, его лицо покраснело в месте удара, пальцы судорожно сжимали палочки, словно они были последней ниточкой, удерживающей его от падения. — Ты понял теперь, что я хочу видеть? — спокойно спросил Флетчер, его голос остался ровным, будто ничего не произошло. Энди кивнул. Я выключил запись, руки мои дрожали, дыхание стало тяжелым, почти болезненным. «Гран…», — негромко сказал Грайнот, и в его голосе прозвучало не раздражение, а искренняя тревога. — «Ты в порядке?» Я молча кивнул и осторожно отступил назад, к двери, ускользая в темноту. Выйдя на улицу, я почувствовал, как ночной воздух ударил в лицо, заставляя снова ощутить себя живым. Я сделал несколько шагов и прислонился к стене, глядя в серое, тяжёлое небо. — Как он посмел… — прошептал я самому себе, стараясь успокоить бешеное сердцебиение. «Гран, ты должен быть осторожен. Это ещё не конец», — Грайнот мягко, но настойчиво пробирался сквозь мою ярость. — «Твои эмоции справедливы. Но сейчас не время давать им волю». Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, пытаясь использовать эту боль, чтобы привести себя в порядок. Я понимал, что Грайнот прав, но принятие этого давалось нелегко. — Я знаю, мастер, — хрипло ответил я, делая глубокий вдох и медленно выдыхая. — Теперь у нас есть то, чего не было раньше. «Доказательства», — кивнул Грайнот внутри моей головы, и я ощутил его поддержку, твердую и надежную. — Доказательства, — повторил я вслух, чувствуя, как решимость и злость превращаются в холодную, расчетливую уверенность. Я засунул телефон обратно в карман и медленно пошел по пустынной улице, готовый к следующему шагу, какой бы ценой он ни был достигнут. «Прости меня… Энди».

***

За эти две недели студия будто стала мне родной. К сожалению, «родной», скорее, в абьюзивных отношениях — как партнер, что постоянно хочет большего, но не дает ничего взамен. Когда я подходил к студии там был знакомый мне охранник. — Мистер О Брайан… сэр, — обратился я. Охранник пристально на меня посмотрел. — Мистер Белл? Вам по-прежнему нельзя в студию. — Я не к студии, мистер О Брайан. Я к вам. Есть разговор… и доказательства. — Вот как? А о чем, если не секрет? — О насилии над детьми. Взгляд О Брайана на мгновение переменился. Затем, он произнес: — Там за углом кафе «Стримлайн». Встретимся после смены в шесть, хорошо? Я кивнул

***

Кафе на углу было почти пустым, словно город решил сделать перерыв в своей нескончаемой гонке. Я сидел за столиком возле окна, барабаня пальцами по холодной поверхности чашки с кофе. Напротив меня мистер О’Брайан, тот самый охранник, молча смотрел на экран моего телефона. Его взгляд был неподвижен, почти как у статуи, лишь едва заметное напряжение в уголках глаз выдавало то, что происходило внутри. Когда запись дошла до того момента, как ладонь Флетчера с сухим хлопком коснулась щеки Энди, губы О’Брайана сжались в тонкую, суровую линию. Он медленно отодвинул телефон обратно ко мне и долго молчал, глядя куда-то за моё плечо. Казалось, он видел что-то, что мог увидеть только он сам, в своем личном прошлом. Я не торопил его, только время от времени бросая короткие взгляды на Грайнота, свернувшегося в моем кармане. Наставник тоже молчал, словно знал, что в такие минуты любые слова только нарушают хрупкий баланс. — Вы понимаете, о чём просите, мистер Белл? — наконец произнёс О’Брайан, медленно поднимая на меня взгляд. Голос его был тихий, с тщательно скрываемой тревогой, которая выдавалась едва заметной хрипотцой. Я осторожно кивнул: — Да. Я прекрасно понимаю, что вы рискуете не меньше, чем я. Но если бы я мог сделать это без вас, поверьте, сделал бы. Он внимательно изучал меня, словно пытался оценить, на что именно я способен. Его тяжёлая ладонь скользнула по гладко выбритому подбородку, оставив после себя еле слышный шорох, похожий на звук наждачной бумаги. — Слишком молод ты, чтобы играть в героя, — сказал он почти шёпотом, слабо улыбнувшись — и слишком наивен, чтобы идти против таких людей в одиночку. Я почувствовал, как внутри меня нарастает привычное раздражение — жаркое и колючее, как песок в ботинках. Но голос Грайнота раздался в моей голове мягко, словно лёгкое касание прохладной ладони ко лбу: «Слушай его, Гран. Он говорит не из трусости, а из опыта». Я слегка расслабил плечи, сглотнул раздражение и ответил ровно: — Поверьте, я знаю, что это не игра. Но я просто не могу смотреть, как кто-то ломает жизнь моего друга. И поэтому я и не иду против него в одиночку сейчас. Последние слова вырвались громче, чем я рассчитывал, и на несколько мгновений между нами повисла тяжёлая, почти болезненная тишина. Я отвел взгляд в окно, наблюдая, как редкие капли дождя начинают мягко касаться стекла, растекаясь по нему тонкими, извилистыми линиями. О’Брайан наконец вздохнул, так, будто принял неизбежность: — У меня есть один человек, который может помочь. Репортёр. Зовут Элис Норвуд, пишет для городской газеты. Старая знакомая. Она не испугается таких историй. Он взял со стола салфетку и медленно написал на ней адрес и номер телефона, каждый символ выводя осторожно, словно это была не бумага, а тонкий лёд, который вот-вот треснет под давлением ручки. Затем он протянул её мне, не выпуская из пальцев: — Но пойми, парень. Если это всплывет — назад дороги не будет. Ни для тебя, ни для меня, ни для того мальчика, которого ты пытаешься защитить. Ты готов к этому? Я встретился с его взглядом, твёрдым и немного усталым, и почувствовал, что за этим вопросом скрывается что-то большее. Что-то, что он сам пережил когда-то давно, и что до сих пор не даёт ему покоя. Моё сердце вдруг забилось быстрее, и я ощутил, как на плечах легла новая тяжесть — осознание того, что я уже перешёл какую-то невидимую черту. — Я готов, — ответил я твердо, стараясь придать голосу уверенности, которой на самом деле не чувствовал. — Это нужно сделать. Ради Энди и ради других, кто не в силах постоять за себя. Он отпустил салфетку, и я бережно спрятал её во внутренний карман куртки, чувствуя, как тонкая бумага хрустит под пальцами, словно старая рана, которая снова дала о себе знать. — Ты напоминаешь мне кое-кого, — неожиданно проговорил О’Брайан. Он отвернулся, уставившись в окно, и мне показалось, что взгляд его вновь ушёл куда-то далеко — в прошлое, в воспоминания, которые он явно хотел бы забыть. — Тот человек тоже считал, что сможет всех спасти. Я молчал, глядя на его суровый профиль, на еле заметные морщины в уголках глаз и плотно сжатые губы. В моей голове тихо звучал голос Грайнота, полный спокойствия и грусти: «У каждого из нас есть своя причина защищать слабых, Гран. Иногда эта причина — собственная слабость, с которой мы когда-то не смогли справиться». Я ощутил, как внутри меня что-то дрогнуло, словно отголосок давно забытой мелодии, и мягко сказал: — Спасибо, мистер О’Брайан. Я ценю это. Он коротко кивнул, снова поворачиваясь ко мне, и в глазах его промелькнуло едва уловимое одобрение, смешанное с печалью человека, который видел слишком многое. — Иди, — негромко сказал он, беря чашку и делая глоток, — и будь осторожен. Люди вроде Флетчера всегда возвращаются с удвоенной силой. Я поднялся из-за стола, поправил куртку и молча направился к выходу, чувствуя на себе его тяжелый взгляд. Выйдя на улицу, я вдохнул сырой, прохладный воздух и на секунду закрыл глаза, позволяя мелкому дождю коснуться моего лица. Сердце билось громко, отчётливо, словно отсчитывая секунды до чего-то неизбежного. «Что ж, Гран», — раздался голос Грайнота, спокойный и уверенный, — «ты перешёл черту. Теперь пути назад нет… но знаешь? Я горжусь тобой. Если бы мы были сейчас в своем мире — я бы передал тебе свою косу и поклонился бы как к равному». Я открыл глаза и сделал шаг вперёд. — Я знаю, мастер, и спасибо — ответил я, чувствуя, как каждая клетка моего тела готовится к новой битве, — и я больше не собираюсь оглядываться.

***

Первое утро после звонка О’Брайану я провёл, судорожно глядя в экран. Сообщения к журналистке не доходили — то ли игнор, то ли фильтры, а может, меня уже внесли в список городских чудаков. Этот день я провел в нервах, в полусрывах, в метаниях. На второй, я уже стоял у порога независимого радио, куда она якобы иногда приходила. Я вёл себя так, будто у меня был пресс-пропуск, хотя выглядел скорее как выжатый лимон с глазами маньяка. Дверь открыла уставшая женщина в толстовке с логотипом станции. Я запнулся: — Извините, я ищу Элис Норвуд. Журналистку. Очень срочно, это касается студенческого насилия. Музыкальная школа, преподаватель по имени Флетчер. — Вы ей писали? — сухо. — Да, но… — я замялся. — Меня зовут Гран. Я свидетель. У меня доказательства. Она посмотрела на меня, как на очередного крикуна, потом что-то в лице дрогнуло. — Подождите здесь. Пятнадцать мучительных минут спустя я сидел в тесной студии, где пахло кофе, пылью и старой техникой. Элис вошла без лишней церемонии. Светлые волосы собраны в пучок, под глазами тени бессонницы. — Мистер Белл? — сказала она, — У вас есть десять минут. Говорите как можно более точно и лаконично, в наших же интересах. Я вытащил телефон. Тот самый. Проклятый. Сцена в классе, где Флетчер рвал голос на куски, орал на Энди как берсерк, хлопал по щеке и угрожал. Я нажал «воспроизведение» и просто смотрел ей в глаза. Она не перебивала. Лицо стало каменным. Когда запись закончилась, Элис сказала тихо: — Дайте мне копию. И расскажите всё. Без приукрашиваний. Следующие дни превратились в нервную карусель. Пока Элис готовила материал, я носился по кампусам, искал бывших учеников Флетчера, тянул за ниточки. Некоторые отмахивались. Другие, наоборот, говорили долго, со слезами. Один из них, парень с обгрызанными ногтями, показал мне свои старые записи: как он играет, как Флетчер швыряет стул, как кто-то в зале смеется. Записи были размыты, но вкупе с моим — работали. …и все это время я старался не попадаться на глаза Энди. Пока я записывал имена, Упоминания, Даты, Создавал схему как детектив или заговорщик, Грайнот наблюдал из тени, словно фигура в зеркале, которую замечаешь, только если задержать взгляд. Но он ничего не говорил — а только смотрел. На четвёртый день — это был вечер, душный и вязкий, как сироп в стакане, — я заметил патрульную машину возле входа в академию. Я шёл мимо, с пакетом из дешевой пиццерии, когда услышал крик. Резкий. Мужской. Узнал голос прежде, чем обернулся. — Это что, шутка?! — орал Флетчер, упираясь пятками в асфальт, пока двое полицейских тащили его к машине. Рядом стояла Элис. Со стороны — просто женщина с телефоном, снимающая очередной конфликт. Но я знал: она это и организовала. Рядом — тот самый парень с обгрызанными ногтями. Его пальцы сжимали ремень рюкзака, но он не отводил взгляда. — Я дал вам всё! — кричал Флетчер. — Всю технику! Всю правду! Я поднимал этих ничтожеств, а вы?! — Ты ломал их, — сказал я тихо. Никто не слышал, кроме меня. И — Грайнот. Конечно. Он молчал. Но я чувствовал его. Не рядом, не за спиной — внутри. Как вес в груди. Как будто я носил его мысли, как пулю под кожей. Он не одобрял. И не осуждал. Просто — фиксировал. Пока Флетчера заталкивали в машину, я смотрел, как он дергается, как плюется, как его голос прорывается сквозь шум улицы и глохнет в воронке мигалок. И в кое-то веки, почувствовал облегчение. В пакете остывала пицца. Я стоял, пока не погасли мигалки. Потом пошёл домой. Один… но, в кое-то веки почти что с чистой совестью. Знал бы я только, каким снежным комом мне потом обернется это «почти».

***

«…поздно вечером в одном из переулков Манхэттена был задержан Теренс Флетчер, бывший преподаватель Шаффера. По подтвержденной информации, его арест связан с обвинениями в систематическом психологическом насилии над студентами. Подробности инцидента уточняются…» — женский голос на экране звучал почти извиняюще, как будто сам чувствовал себя неуютно под светом камер. Из динамиков телевизора лился репортаж, и я не сразу понял, что звук включен. Монотонная речь диктора, нарезка архивных кадров — Флетчер у трибуны, Флетчер дирижирует, Флетчер выходит из зала суда, скрывая лицо. На фоне бежит подпись: «Талант и тирания. Скрытая правда о музыкальной академии». Я стоял в полутени гостиничного номера, опираясь локтем о подоконник. Нью-Йорк за окном напоминал растрёпанный оркестр: где-то выл ветер, внизу сновали такси, и никто не попадал в такт. Но теперь дирижёр — тот самый — выброшен с пьедестала. Музыка остановилась. Но оно и к лучшему — ученики будут целее. Я нажал кнопку на пульте. Экран погас. И тишина, такая внезапная, как после выстрела. — У тебя дрожат пальцы, — раздался нежный голос у меня за спиной голос. Спокойный. Почти ласковый. Как если бы он предлагал не упрёк, а кружку теплого молока. — Да похуй, — махнул рукой я. — Может, и сердце тоже дрожит. Главное, не упало. Грайнот возник у двери во всей своей красе, в которой вылупился из яйца. Его образ в гуманоидном виде был все еще грознее — мускулистая чешуйчатая натура, рога, так и норовили зацепиться на потолок — все на месте как всегда. Но взгляд — как и всегда — понимающий, сострадательный, нежный. — Ты добился справедливости, — мягко сказал он, подходя ближе, и кладя свою лапищу мне на плечо, — Но мне тревожно. Ты не рад. И я чувствую, как ты стираешь себя ради других. — А что, по-твоему, стоило сделать? — спросил я, всё ещё не оборачиваясь. — Смотреть, как ломают Энди и его товарищей? Или ждать, пока кто-то другой вмешается? Он не спорил. Просто сел рядом на край кровати чуть ее не проявив и вытянул свои босые ноги. — Я горжусь тобой, Гран. И поверь, я не часто произношу это вслух. Но даже свет, если его не щадить, может выжечь самого себя. Я видел, как это бывает. Твой пыл — это дар. Но даже пламени нужен очаг, иначе оно становится пожаром. Я сел рядом, опустив взгляд в пол. — Думаешь, я превращаюсь в мученика? Он не ответил сразу. Лишь сжал руку на плече чуть сильнее — тепло, тяжело, будто возвращал вес, который я сам из себя вытряс. — Думаю, ты хочешь, чтобы мир стал добрее, даже если это сожжет тебя изнутри. Но есть путь без самосожжения. Просто… помни, ты не обязан тащить всё один. Даже герой должен отдыхать. И — если уж на то пошло — просить о помощи. Я закрыл глаза. — Но если я сейчас отпущу, он останется один. Сломанный. Со всем этим… гниющим внутри. — Тогда не отпускай. Просто не теряй себя по дороге. Молчание повисло между нами, но на этот раз не как холодная пустота, а как шерстяной плед: мягкое, тёплое. Укрывающее. Я поднялся. — Я схожу к нему. Просто… проверю, как он. Без лекций, без морали. Принесу мороженое, если понадобится. Или просто посижу в тишине. Грайнот кивнул, а затем, улыбнувшись, добавил: — Возьми зонт. Кажется, начинается дождь. Я рассмеялся, впервые за весь день. — С каких пор ты следишь за погодой? — С тех пор, как начал волноваться за одного упрямого, но очень доброго человека, — сказал он поцеловав меня и, затем, снова превращаясь в ящерку. Я вышел в коридор. Дождь действительно немного накрапывал. И, странным образом, этот город впервые показался мне не чужим. Я шёл к Энди. Без планов. Без речей. Просто — быть рядом.

***

Сначала я не заметил, как изменился воздух. Просто шагнул за стеклянную дверь, и будто наткнулся на другой мир: менее душный, менее замкнутый, но не менее тяжёлый. Город дышал глуше, сдержанней, будто сам устал спорить. Холодный воздух пронзил грудь, пробежал по коже, и я на мгновение забыл, зачем вышел. Просто стоял и смотрел, как на тротуарах блестят разводы масла, а в небе пульсируют красные огни башен. — Хм. Прям как в романе. Только запаха бензина побольше, — пробормотал я вслух, будто кто-то должен был это услышать. — А ты, значит, поэт, да? Я вздрогнул. Справа от дверей, прислонившись к стене, стоял О’Брайан. Нет, вернее — Биггс. Сегодня он был без пиджака, в одном светлом свитере, изрядно вытянутом на локтях. Сигарета едва тлела в пальцах. Он кивнул в мою сторону, чуть ли не с ленивой теплотой: — Расслабься. Я тебя не ждал. Просто… иногда лучше курить тут, чем внутри. Там слишком всё… — Замкнуто? — предложил я. Он хмыкнул. — Живое. И это пугает. — Он сделал короткую затяжку, и пепел посыпался на асфальт. — Ты к нему опять, да? Я кивнул. Как-то не хотелось врать. Врать ему, странно как-то. — Знаю, вы, наверное, думаете, что это глупо… — добавил я. — Он ведь… не мой брат. Не друг. Не обязан мне ничем. Но… Биггс взглянул на меня сбоку. Его глаза сегодня были менее колючие, почти тёплые. — Да все нормально, пацан. Иногда чужие лезут туда, куда родные даже не заглядывают. И это может быть даже… к лучшему. — Он выдохнул дым, не глядя на меня. — Только не пытайся его спасти. Спасать — это не твоя работа. — А чья тогда? — Его. Или вообще — никого. Ты можешь быть рядом. Но если в какой-то момент не отойдешь, он утащит и тебя. Я сжал плечи. Слова щелкнули где-то внутри, будто колючка между рёбер. А потом — тихий голос Грайнота, хриплый, как всегда, но почти ласковый: «Твои крылья не для того, чтобы тянуть других. Они для того, чтобы держаться в воздухе, когда те, кого ты любишь, падают.» Я кивнул, уже не Биггсу, а себе. Медленно, с осторожной решимостью. Он заметил это и усмехнулся: — Ладно. Я тебя по-другому представлял, если честно. Типа тех ненормальных активистов, кто орёт лозунги и свято верит, что все обязаны меняться. А ты… вроде не тупой. Я притворно фыркнул: — Спасибо, сэр. И — хей — Приятно, что мои амбиции быть «не тупым» наконец признали официально! Для меня это не ироничный прогресс. — Ха! — Он рассмеялся. По-настоящему. Горло у него хрипло, но смех был честный. — Зови меня просто Биггс. «Сэр» — это в суде. — Учту, Биггс. Он затушил сигарету подошвой, как будто ставил точку в разговоре, и посмотрел вдаль. Я последовал за его взглядом. На той стороне улицы, чуть вглубь переулка, маячил свет — теплый, чуть желтоватый, как от старой лампы в детской спальне. Я знал, откуда он. И почему у меня сжалось горло при виде этого пятна света. — Всё ещё хочешь идти? — спросил он. Я кивнул. — Тогда иди. Но… — он помолчал, — если вдруг поймёшь, что тебе плохо не из-за него, а из-за себя — не бойся развернуться. Я задержался на полшага, посмотрел на него через плечо: — А ты? — Я всегда разворачивался слишком поздно. Но хоть теперь знаю, когда смотреть в зеркало. Мы молча кивнули друг другу. Почти по-солдатски. А потом я пошёл. Медленно, как человек, который знает, что дальше будет хуже — и всё равно идёт. Каждый шаг отдавался в рёбрах, как будто город не пускал. Но я шёл. Грайнот молчал. Но его тень была рядом — как всегда, когда я приближаюсь к тем, кого нельзя спасти, но невозможно оставить.

***

Я пришел уже в знакомую мне школу — где больше меня не удерживал ни один охранник, и направился в студию — не через черный ход, а обычным. Поскольку Флетчер был арестован, занятий больше было. Но… Там все равно был Энди. Я остановился у входа в студию, прислушиваясь. Звук барабанов доносился приглушенный, но отчётливо — быстрый, почти лихорадочный ритм, пульсирующий, как сердце загнанного зверя. В этой игре не было той идеальной техники, которую требовал Флетчер. Была только ярость — чистая, неприкрытая, болезненная. Я осторожно приоткрыл дверь и увидел Энди. Он сидел за установкой, волосы растрепаны, рубашка пропитана потом. Его руки двигались с какой-то отчаянной быстротой, словно он пытался выбить из инструмента всё то, что накопилось внутри. Он не заметил меня — слишком глубоко погрузился в свой ритм, в свою боль. Я прислонился к дверному косяку, не решаясь прервать этот момент. Было в его игре что-то настолько личное, настолько обнажённое, что я почувствовал себя почти вуайеристом, подглядывающим за чужой исповедью. Наконец, Энди резко остановился, опустив руки. Палочки выпали из его пальцев, с глухим стуком ударившись о пол. Он сидел неподвижно, опустив голову, тяжело дыша. — Хорошо играешь, — негромко сказал я, делая шаг вперёд. Энди вздрогнул и резко обернулся. На его лице промелькнуло удивление, затем смущение, и наконец — что-то похожее на облегчение. — Гран? — его голос звучал хрипло, будто он давно не разговаривал. — Что ты здесь делаешь? Я пожал плечами, подходя ближе. — Решил проверить, как ты. Услышал новости про Флетчера и подумал, тебя стоит навестить. Энди слабо посмотрел и благодарно улыбнулся. — …Спасибо, Гран. Где ты был эти дни? Выглядишь, как-будто неделю не спал. Еще одно путешествие? Я усмехнулся, проводя рукой по волосам. — Можно и так сказать. Было… одно дело важное. Но это секрет. Энди кивнул, но в его глазах промелькнуло что-то странное — смесь любопытства и подозрения. — Секрет, значит, — тихо повторил он. — Как в фильмах про шпионов? — Скорее, как в реальной жизни, — ответил я, присаживаясь на стул рядом с ним. — Иногда приходится делать то, что не всем стоит знать. Мы помолчали. Я заметил, как его пальцы нервно постукивают по коленям, словно продолжая невидимый ритм. — Значит, ты слышал про Флетчера? — наконец спросил он, не глядя на меня. — Да. Говорят, его арестовали. За… — я запнулся, подбирая слова, — жестокое обращение со студентами. Энди кивнул, его взгляд остановился на барабанах. — Все в школе только об этом и говорят. Кто-то даже обрадовался. А кто-то… — он сделал паузу, словно пытаясь подобрать правильные слова, — кто-то считает, что это несправедливо. Что он просто был требовательным учителем, а мы оказались слишком слабыми. Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна раздражения. — Это не требовательность, Энди. То, что он делал — это насилие. Чистое, неприкрытое насилие. Тут уже не имеет значения кто что думает по этому поводу. — Знаю, — тихо сказал он. — Просто… он действительно видел во мне что-то. Что-то, чего я сам не видел. И теперь я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова найти это без него. Я посмотрел на его руки — на мозоли, на покрасневшую кожу, на едва заметный тремор в пальцах. Эти руки рассказывали историю лучше любых слов. — Слушай, Энди, — сказал я, — раз у тебя пока… нет другого тренера по барабанам, может развеемся ближайшие дни? Прошвырнемся, выведем какой-нибудь закон — физический, химический, музыкальный? А? Энди чуть приподнял бровь, на его губах появилась лёгкая улыбка — первая настоящая улыбка за весь наш разговор. — Закон барабанного ритма и его влияние на человеческую психику? — он тихо рассмеялся. — Почему бы и нет. Мне действительно нужно… проветриться. Я поднялся, протягивая ему руку: — Тогда решено. Сегодня вечером начнём наши исследования. И первым пунктом будет проверка гипотезы, что хорошая пицца способна улучшить настроение даже в самый паршивый день.