Предел

Следующие несколько дней мы проводили с Энди. Мы гуляли по парку, наперебой обсуждая фильмы, которые давно хотели посмотреть; заходили в кино и в зал игровых автоматов, где Энди, к своему удивлению, обыгрывал меня в паре игр. Когда мы в первый раз вошли в аркадный зал, он встретил нас шумом , светом и легким запахом пластика, попкорна и ностальгии. Каждая вспышка неона будто говорит: «Ты в безопасности. Здесь никто не кричит на тебя за ошибку» — как когда ты входишь в комнату сохранения в в видеоигре-психологическом ужастике вроде сайлент хилла. Когда Энди зашел со мной, он показался немного растерянным — как школьник после последнего звонка. — Вдох-выдох, барабанщик. Сейчас будем лечиться. Драчками. — Это такой способ психотерапии? — скептически спросил Энди. — Это мой способ вспомнить, что в мире есть радость. И пиксели. Садись. Мы сели за автомат “Granblue Fantasy Versus” базированный на конченой гаче о том как малолетний даун с моим именем разруливает дела силой дружбы и своей волшебной девочкой что способна за бесплатно призывать ему могучего дракона на выручку когда тому дают пинка под зад. …Как можете догадаться, его я и выбрал. — Серьёзно, чувак? — поджал губы Энди, — Ты выбрал персонажа с твоим именем? Это немного самовлюбленно, не находишь? — Эй, я не виноват, что у меня такое же имя, как у главного героя. К тому же я, в отличие от него, не жду подмоги — я есть подмога, — подмигнул я, и Энди рассмеялся. Он выбрал Персиваля — рыцаря с огненным мечом. Мы начали играть, и я сразу заметил, что у Энди хорошая координация. Его пальцы двигались по кнопкам быстро и точно, как по барабанам. Несмотря на то, что он, по его словам, редко играл в такие игры, он хорошо продержался — даже не смотря на то, что проиграл. — Да ну… у меня руки не туда растут, — проворчал он. — Просто ты играешь, как будто пытаешься понравиться учителю, — сказал я, толсто ему намекнув, — Дай себе свободу. Хочешь — выбери кого-то весёлого. Не думай, просто кайфуй. Вон, смотри. Я люблю играть за тезку. Он как я: честный, прямой, обжигается, но идёт вперёд. Всё про тайминг и веру в себя. — Я думал ты только намекнул на то, что его ненавидишь, — заметил Энди, отведя взгляд. — Я? — усмехнулся я. — Да что ты! Я же всем говорю, что даже в другом мире есть мой тёзка который такой же безнадежный, но стремящийся изменить мир к лучшему. Ты когда-нибудь чувствовал связь с персонажем? Так, что даже в его коже комфортно? Энди задумался, почесывая подбородок. — Не знаю, — наконец ответил он. — Может, когда-то и чувствовал, но потом... как-то забыл, как это. Я кивнул, выбирая следующего персонажа. — Тогда самое время вспомнить. Выбирай любого. Кто тебе по душе? Не думай о стратегии. Только о том, кто... резонирует. Вот например: Лоуэйн и его гоп-компания. Чем не веселые ребята? Энди нахмурился, но попытался выбрать заново. Когда он начал снова листать ростер, его взгляд зацепился на том, о существовании которого я даже сам не знал. — Подожди, а это кто?.. Чай? — Это похоже, тот придурок из Хай-Фай Раша, — заметил я, — добавили сюда в качестве гостевого персонажа. Похоже, совсем от жизни отстал. — Тебя послушать так все вокруг придурки, включая тебя самого, — закатил глаза Энди. — Понимаешь, в чем фишка: тут главное не не быть придурком, а осознавать что ты такой, и все равно им стараться не быть — не до предела, а как сможешь. Примерно в том самом псевдо-парадоксе “ахиллес никогда не догонит черепаху, но сможет приблизиться к ней бесконечно близко.” У *твоего* придурка хотя бы есть это самопознание, а это — *уже* плюс. — А от *твоего* мировоззрения у меня иногда голова кругом идет, — буркнул Энди. — Скажи спасибо одному угрюмому, хандрящему старому хикке что выбил у меня всю дурь. “Ах вот ты, как со мной?” — пробурчал Грайнот из сумки, — “ну все, я с тобой больше не дружу. Сумку сам носи.” — Еще один… — А? Кто еще один? — непонимающие вытаращился на меня Энди. — Да так, призрак отца Гамлета надо мной иногда нависает. Ну так что, играть будем? Только смотри, за него сложно. Придется в ритм попадать. — Знаешь, — сказал Энди, глубоко вздохнув, — когда мне не верят в то, что я плох в одной задаче ради которой бросил все остальное, для меня это нечто большее, чем просто оскорбление. — Прости, если это прозвучало как вызов. Я просто хотел... не знаю, может, помочь тебе найти что-то новое, где можно не бояться ошибок. Энди долго смотрел на экран, где персонажи в бездействии выполняли анимации ожидания. Затем внезапно выпрямился и решительно снова положил свои покалеченные руки на файт-стики. — Сыграем, — сказал он, — выбирай своего тезку, а я возьму этого чувака с ритмом. Если я и правда настолько ужасен, как думаю, хуже уже не будет. — Так держать! — улыбнулся я, выбирая персонажа. К моему удивлению, Энди быстро освоился с управлением Чая. Его пальцы двигались уверенно, попадая в сложные последовательности ударов с той же точностью, что и по барабанам. Было что-то завораживающее в том, как он полностью погрузился в игру, забыв о своих сомнениях. — А я смотрю ты цыпленок с когтями! — воскликнул я, когда он выполнил особенно сложную комбинацию. — Где ты этому научился? — Понятия не имею, — ответил Энди, не отрывая взгляда от экрана. — Просто... чувствую ритм, наверное. Мы сыграли ещё несколько раундов, и с каждым из них Энди играл всё лучше и лучше. Его лицо постепенно расслаблялось, а в глазах появился блеск, которого я давно не видел. — А знаешь, — сказал он, откидываясь на спинку стула после очередной победы, — это действительно... весело. — Потому что ты играешь для себя, а не для кого-то другого, — заметил я. — И потому что никто не кричит на тебя за промахи. Энди задумчиво кивнул, и я увидел, как в его глазах что-то меняется — будто какая-то стена начала медленно рушиться.

***

На следующий день мы отправились в кинотеатр. Сидя в зале, я краем глаза наблюдал за Энди. Тусклый свет экрана подсвечивал его профиль, и я видел, как постепенно его лицо расслабилось. Мы смотрели какой-то глупый боевик с предсказуемым сюжетом, но именно это, кажется, и было нужно — что-то простое, без глубоких эмоций и подтекстов. — Знаешь, — прошептал он, наклонившись ко мне, когда главный герой в очередной раз чудом избежал смерти, — я не был в кино... наверное, года два. Всё время казалось, что это пустая трата времени. — А сейчас? — тихо спросил я. — Сейчас я думаю, что это именно то, что мне нужно, — ответил он, и в его голосе я услышал что-то новое — почти удивление от собственного признания. После кино мы зашли в маленькое кафе на углу. Энди заказал большую чашку горячего шоколада и какое-то время просто смотрел на неё, словно не решаясь сделать глоток. — Что-то не так? — спросил я, отпивая свой кофе. — Нет, всё... нормально, — он помедлил. — Просто я... я давно не позволял себе таких вещей. Флетчер говорил, что настоящий музыкант должен жить аскетично. Никакого сахара перед выступлениями, никакого алкоголя, никаких "лишних" увлечений. Всё, что отвлекает от музыки — враг. — И ты правда в это верил? — осторожно спросил я. Энди поднял взгляд, и я увидел в его глазах смесь горечи и понимания. — Да, — просто ответил он. — Я верил, что только так можно стать великим. Что только так я смогу... доказать, что я чего-то стою.

***

Наконец, мы оказались в парке. Вдвоем. — Гран, — вдруг сказал Энди, — я… не знаю как сказать… в общем, я был немного с тобой дерзок в эти дни… — Это называется вести нормальный, живой диалог, — перебил я, до того, как Энди успел “сознаться мне в любви”, — именно так нормальные люди и общаются в свободное от работы время: подколы, недо-юмор, смехуёчки и прочее. Если ты и в самом деле начинаешь так говорить — значит, наконец-то, идешь на поправку. С чем тебя и поздравляю — не иронично. Неожиданно я приобнял его за плечо. — Спасибо, — тихо ответил Энди, не отстраняясь от объятия. — Знаешь, я и сам не заметил, как перестал быть... собой. Как будто меня постепенно стирали, стирали, пока не остался только барабанщик. Не человек — инструмент. Мы медленно шли по парковой дорожке. Осень уже окрасила листья в золотистый цвет, и они шуршали под ногами, словно тихий аккомпанемент нашему разговору. — В этом и есть самый страшный обман, — сказал я, глядя вперед. — Когда тебя убеждают, что ради величия нужно отказаться от человечности. Но что это за величие такое, если для него нужно перестать быть собой? Энди остановился и повернулся ко мне. В его глазах я заметил новое выражение — что-то среднее между благодарностью и недоумением. — Как ты это делаешь? — спросил он. — Что делаю? — Говоришь именно то, что я пытаюсь понять. Будто видишь мои мысли ещё до того, как я их осознаю. Я усмехнулся, пожимая плечами: — Наверное, просто я тоже через это прошёл. Когда-то давно. — Вот как? А не расскажешь? — Конечно. Пока мы гуляли по пруду, я, постпенно, рассказал Энди про себя. Мой отец не был флетчером, но, тоже не фонтаном. — Типичный представитель республиканских ископаемых, — объяснил я, — думает что счастье — это иметь карьеру, девушку да друга. Ну и я послал его нахуй — и стал путешественником. О том, как я открыл портал в мир драконидов в который я тут же “исекайнулся” пришлось умолчать. Вместо этого я изобрел сказку. — “…В начале не было ни хижины, ни костра, ни кружек с травяным чаем. Был лишь ветер — сухой, щекочущий, как старая щетина, и тишина, которая давила сильнее, чем любой крик. Грайнот жил в одиночестве среди перелесков и выжженных полей, где даже звери обходили его стороной. Не потому, что он был страшен. Потому что он был слишком тих. Он не строил храм. Он строил дом, в котором можно было молчать. Где воспоминания не разносились эхом по стенам, а оседали в деревянных щелях и больше не мучили. Так он и жил. До тех пор, пока однажды на закате не появился мальчишка с лицом, которое всё ещё не решилось стать взрослым. Гран. Он ввалился не как герой, а как гость без приглашения. Всякий был бы раздражен. Но не Грайнот. Он лишь поднял взгляд и сказал: — Если ты пришёл с ружьем — оставь его у порога. Если с болью — присядь у костра. Остальное обсудим. Гран ничего не ответил. Он просто плюхнулся на пень, будто его гнали из трёх миров одновременно, и, нехотя, сказал: — Ну лааадно. И Грайнот, впервые за многие месяцы, налил чай на двоих. Сперва это было просто соседство. Молчаливое. Один строил забор, другой — шутил, что забор слишком прямой, как будто у него в жизни не было поворотов. Один готовил суп, другой добавлял столько перца, что даже привидения в хижине чихали. А потом начали приходить другие. Сначала — еще один мальчишка с глазами как у загнанного зверя, который говорил, что видел, как умирает мир, и хотел бы умереть вместе с ним. Потом — девушка, что смеялась, даже когда плакала, и шептала, что спасла всех, кроме себя. Потом — воин, что потерял руку, но держался так, будто всё ещё может обнять целый мир. И каждый садился у костра. Каждый пил чай. И каждый — оставался чуть дольше, чем собирался. — Мы что теперь, приют для сломанных героев? — однажды пробормотал Гран, в очередной раз рубя дрова. Грайнот посмотрел на него, как всегда без насмешки, но и без жалости. — А что в этом плохого? Гран пожал плечами: — Я думал, будет как в сказках. Приключения, бои, подвиги. А тут мы варим травы и разбираем душевные обломки. Грайнот медленно кивнул: — Значит, всё идёт правильно. И так родилась идея. Неофициальная. Без объявлений и вывесок. Но вскоре она стала реальностью. Хижина, где можно было сесть. Помолчать. Сказать. Заплакать. И остаться человеком. Грайнот называл это "мастерской бытия". Гран — "конторой по спасению дураков и полудурков". В записях же появилось просто: "Точка покоя. Вход свободный. Боль принимается. Глупость лечится." Вот так вот.

***

Когда я закончил свой рассказ, Энди долго молчал, глядя на воду в пруду. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в теплые оранжевые тона, а его отражение дрожало на поверхности воды, словно недописанная нота. — Это... правда? — наконец спросил он тихо, не поднимая глаз. Я улыбнулся, пожимая плечами: — Правда ли это в буквальном смысле? Может быть, нет. Но правда ли это в том смысле, что есть места и люди, которые помогают нам собрать себя заново, когда мы рассыпаемся? Да. Это самая настоящая правда. Энди поднял на меня взгляд, в котором читалось что-то новое — словно он увидел меня впервые. — Гран, я... — он замялся, подбирая слова. — Я не знаю, кто ты на самом деле. Иногда ты говоришь так, будто тебе сто лет, а иногда ведешь себя как подросток. Но я знаю одно: ты спас меня. Даже если ты сам этого не понимаешь. Я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло — тёплое, почти болезненное чувство, которое я не сразу смог опознать. Это была гордость. Не за себя — за него. — Нет, Энди, — мягко возразил я. — Ты спас себя сам. Я просто шёл рядом. Он покачал головой, слабо улыбнувшись: — Иногда... иногда этого достаточно, знаешь? Просто знать, что кто-то идет рядом. Мы замолчали, и тишина между нами стала уютной, как старое одеяло в холодный вечер. Вокруг нас шумел парк — смех детей, шорох листьев, далёкие голоса. Обычная жизнь, которая продолжалась своим чередом, не замечая наших маленьких личных революций. — Слушай… а ты скоро собираешься… отчаливать? — Как пойдет, — пожал плечами я, — а что? Хоч закадрить меня, детка?~ Энди рассмеялся, толкнув меня локтем. — Придурок! Я серьёзно спрашиваю. Я улыбнулся, наблюдая, как последние лучи солнца играют в его волосах. Странно, но мне действительно было приятно видеть, как в его глазах снова появляется жизнь. — Честно? Не знаю. У меня нет четкого плана. Просто... чувствую, что моё время здесь ещё не закончилось. Энди кивнул, и в его взгляде промелькнуло облегчение. — Хорошо. Потому что... хотел тебя с семьей познакомить. — Да запросто, — сказал я, — можем отправиться хоть сейчас. — Лучше завтра. И учти они тоже… маленько консервативные — отец и девушка. — Спокойно. Я умеренно находить к людям подход. — Да я уж догадался, хех.

***

Мы с Энди решили встретиться на следующий день у станции метро. Я пришёл чуть раньше, чтобы собраться с мыслями. Грайнот, свернувшийся в кармане моей куртки, был необычно молчалив. «Что-то не так?» — мысленно спросил я его. Когда я вернулся в номер, Грайнот вылез из кармана, превратившись назад в голого драконида. — Нет, наоборот, — сказал он мне, улыбнувшись, — я горжусь тобой. — Твоя школа~ — улыбнулся я, после чего мы поцеловались. …а затем, улеглись на кровать в обнимку. — Ты как, хочешь с ним остаться? — вдруг спросил он. — Мужик, ну ты нормальный? — спросил я, — конечно не навсегда! У меня есть ты, Вероника, и деревенская наша детвора. Ты что, действительно думаешь я вас всех возьму и кину? Грайнот тихо рассмеялся, прижимая меня крепче к себе. — Нет, конечно нет. Я никогда не сомневался в тебе, Гран. Просто... я вижу, как ты привязался к этому парню. Как будто нашёл в нём что-то родственное. Я задумался, глядя в потолок. Комната была погружена в полумрак — только свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, создавая причудливые узоры на стенах. — Может быть, — наконец ответил я. — Знаешь, когда я смотрю на него, то иногда вижу себя. Того, кем я мог бы стать, если бы не встретил тебя. Если бы продолжал слушать отца, загонять себя в угол, пытаться соответствовать чужим ожиданиям. Но знаешь, он ко мне не лезет и вообще у него есть девушка, — что, конечно, откровение само по себе, — но достаточное, чтобы понять, что нам не попути. А у меня есть сам знаешь кто. Грайнот улыбнулся, его чешуйчатая кожа мягко мерцала в полутьме. — Ты стал мудрее, чем я ожидал, когда впервые увидел тебя, — сказал он, проводя рукой по моим волосам. — Тот взбалмошный мальчишка, который ворвался в мой мир с ружьём наперевес, превратился в человека, способного исцелять других. — Не преувеличивай, — фыркнул я, — я всё тот же идиот, просто с небольшим опытом за плечами. И всё ещё способен наломать дров. — Именно поэтому я и горжусь тобой. Ты не возомнил себя всезнающим мудрецом, но и не остался слепым к чужой боли. Я повернулся к нему, заглядывая в его древние глаза. — Знаешь, что самое странное? Я действительно хочу помочь ему. Не из чувства долга, не потому что "так правильно"... а просто потому, что это... правильно. Для меня. — Это и называется зрелостью, — кивнул Грайнот. — Когда ты помогаешь не потому, что должен, а потому что не можешь иначе. Мы замолчали, слушая звуки ночного города за окном. В этой тишине было что-то умиротворяющее. …Завтра я познакомлюсь с его родными. И даже… стал немного волноваться. По-хорошему. …Но чем ближе утро, тем сильнее давило нечто другое. Не страх — не сомнение — а чувство, которое сложно было назвать. Он смеялся. Он снова был живой. А я… всё чаще ловил себя на мысли, что сделал это без спроса. Что вытащил его из огня, не спросив, хочет ли он остаться. Что разбил стекло и втащил в другую жизнь — мою, не его. Я снял с него цепи. Но кто сказал, что цепи не были его костяком? Он был инструментом. Да. Но ведь каждый инструмент — это голос. И смысл. И цель. Я вырвал его из рук того, кто ломал — но не оставил вместо него ничего, кроме молчания и воздуха. И вот он начинает дышать… А я — задыхаться. Грайнот спал, тихо, в своем углу — или делал вид. Я не стал тревожить. Потому что если я и правда ошибся… если сломал, думая, что спас — то не уверен, смогу это вынести.