Поцелуй с ветром

      Сквозь время, эпохи войн и периоды мира, пронзая, — как нож — масло, — суету сует и застой, на весь Тейват кругами по воде расходилось: Мондштадт — город свободы. Здесь нет рабства и нет принуждения. Здесь люди свободны, земли прекрасны; здесь полной грудью дышится вольным духом; здесь исполняются желания.       Прекрасная ложь, вскормившая романтиков, мечтателей — и революционеров. Ведь даже спустя тысячу лет после падения аристократии, сословное деление на этих землях продолжало существовать, и старшие в роду, как и прежде, повелевали младшими. Все, что изменилось — это собственные возможности конкретно взятых младших представителей рода.       Далия с радостью сказал бы, что избрал путь в духовенство сам, но правду говоря — его просто сослали. Греховная красота расцвела рано, и ушлые родители быстро нашли, куда ее определить: конечно же Собор. Не бестолковым же рыцарям взращивать такую прелесть?       И конечно же, год от года проводя под защитой соборных стен, Далия рос настолько умным мальчиком, чтобы даже в окружении святой чопорности отыскать неотъемлемую отдушину любого средоточия духовности, а именно — неприкасаемые заповеди.       Далия словно сесилия расцвел в самом сердце монашества Мондштадта, чтобы следовать единственным из неоспоримых заветов Анемо Архонта: пить вино, петь песни — и быть свободным.       Молитвы и исповеди Далия проводил легко, еще легче проводил время после. Умный сын глупых родителей, он быстро нашел плюсы в своем нахождении при Соборе: его не могли женить, на него не могли давить, им не могли манипулировать. Со времени осознания преимуществ, обрадованный сверх меры Далия все свое сердце, душу и тело посвятил служению; а то, что не один прихожанин во время проповеди прикипел глазами к его изящным ногам в греховных форменных чулках, едва скрывающих под собой бунтарское клеймо на белой коже — это было не его проблемой и не его трудностью.       Если прихожанина интересует типаж юношей навроде него самого — пусть попробуют поговорить об этом с Шеймусом. Тот от одной перспективы нахождения сомнительных мужчин в зоне обзора своей прелестной младшей дочурки делался сам не свой: стучал на извращенцев с настойчивостью дятла, активно жаловался лично старшей дочери в приватных беседах, а вечерами, в самых искренних и горячих своих молитвах, благодарил Барбатоса за то, что принципиальный Далия, отфильтровывающий склонных к ненормальности мужчин от адекватных своей дурной красотой, был послан им небесами, стойко исполняя свой долг.       Всеобъемлющее принятие Далии не мешало тому резать начинающих извращенцев без ножа, и если за пьяниц бралась трудолюбивая Виктория, то Далия ленивым движением карандаша отмечал всех тех, кого в следующие полгода начинали преследовать мелкие трудности в жизни, после которых задуматься о чистоте души и искренности веры приходилось даже самым отчаянным из нарушителей немногочисленных наставлений Барбатоса.       Да и как не задуматься, когда к тебе начинают внимательнее присматриваться все патрульные, монахини все строже напоминают о чистоте помыслов и праведности, а соседи шепчутся невесть о чем, начиная тщательнее подбирать слова, проверяя кошельки в процессе разговора и отказываясь одалживать хоть бы и горстку соли взаймы?       Не так страшен был Кэйя, совмещающий негласное шефство над внешней разведкой с должностью капитана кавалерии, как один миловидный дьякон церкви Барбатоса, которого раздражало наличие грязной пены на улицах любимого города.       И даже сам Далия не мог сказать, когда вера как путь к свободе от семейных притязаний превратилась в искреннее обожание своего бога и служение ради сохранения чистоты его начинания.       Тем не менее, ему приходилось выполнять одну из самых грязных работ во всем регионе. Работу, о которой никто не знал и ничего не говорил. За которую не награждали и не благодарили.       Зато по причине хорошего исполнения этой работы, Далия не дергался, когда видел бегающих по улицам детей, оставленных родителями без присмотра. И даже прибытие целой делегации психованных снежан, тащивших в свои приюты сирот со всего Тейвата и готовых забирать даже вполне себе не бедствующих малышей, не заставляло ничто внутри напрягаться.       Фатуи не были его заботой — весь Ордо Фавониус пронзал чужаков кинжальными взглядами, когда агенты приближались к играющим детям. Далия же дарил кроткие улыбки прихожанам, верующим искренне и не очень, и смотрел, пристально смотрел, кто станет очередным глупцом, прельстившимся кукольным личиком и осмелившимся на сомнительные, сальные авансы.       Вилась ниточка-веревочка дураков, вилась, неизбежно истончаясь, и медленно, но неуклонно, число опасных личностей снижалось — для одних находились красавицы-жены и появление собственных детей изгоняло дурные склонности, для других находилась работа столь тягостная при всей своей выгоде, что не продолжать было нельзя, не поднималась рука остановиться, и не было никаких сил бросать пылающие взгляды по сторонам.       Для самых же безнадежных, у Далии всегда находилась ядовитая игла, острый стилет, вино в бокале и каменная пристань, с которой одурманенная тварь падала вниз головой, не осененная милостью Барбатоса до самого конца.       Розария, только перебравшись в Мондштадт и встретив на узкой дорожке человека со схожей ответственностью, тут же уважительно отступила в тень, склонив перед истинным профессионалом свою покрытую голову.       Мрачная красавица, пережившая немыслимое и возненавидевшая определенный тип мужчин, с прибавлением возраста она могла лишь наблюдать за тем, как работает настоящий талант своего дела, ласковыми ладонями непреклонно очищающий город.       И за это молчаливое понимание и поддержку Далия был ей, как никому, благодарен.

***

      Однако неизбежно наступал тот вечер, когда измотанный взваленным на плечи добровольно грузом Далия терял прельщающий блеск и незримое сияние обманчивой чистоты. Именно в такие дни, выкупая у ничего не говорящего на это Дилюка целый ящик вина прямо с винокурни, Далия удалялся отдыхать — маленький лагерь вдали от всех дорог ждал его появления, и в трудные дни успевшая врасти в землю палатка скрывала утомленного дьякона на целые недели.       Именно так, Далия познакомился с Венти.       Веселый бард валялся у статуи архонта, данью романтизму занимаясь сочинением новых мелодий. Далия прошел мимо него с пустыми руками в сторону винокурни, потом обратно, уже с ящиком. Замер, задумчивым взглядом изучая белые чулки и короткие шорты, пыльные туфли с блестящей пряжкой — мода, далекая от современности, зацепила взгляд. — Эй, бард! — окликнул он его, когда мелодия смолкла. — Вино со мной пить будешь?       Тот бросил взгляд из-под опущенного на глаза берета и легко вскочил на ноги. — С хорошим человеком грешно не выпить! — деловито потер тот руки, подошел — и забрал у Далии ящик.       Далия, хмыкнув, потер ладони, покрасневшие от таскания тяжести, и пошел вперед, показывая путь, а минут через пять вновь забрал ящик.       Так они и тащили его до самого лагеря, разделяя ношу на двоих. Дьякон впервые поймал себя на мысли, что был рад разделить груз. Даже если и само вино пришлось разделять впоследствии. Жаль, не всем он мог поделиться с новым другом — и к счастью, Барбатосу никогда не в тягость было послушать его то горестные, то гневные жалобы.       То, что он не отвечал, Далию тоже не смущало — хватало того, каким получался результат его кропотливого каждодневного труда.       Венти хорошо умел готовить лишь одно блюдо — солянку Архонта. Далию, который готовить вообще не любил и не собирался начинать, такое разделение труда и выбор блюда вполне устраивали. И пока он пил, ел, а потом дремал, запрещая мыслям вертеться в голове, словно пчелам, Венти, словно лучший из людей, наигрывал ему разнообразные мотивы, собранные, кажется, со всего Тейвата.       Дни проходили в блаженстве мирной рутины: они рыбачили в озере за Спрингвейлом, набирали яблоки в разбросанных там и тут садах, рвали цветы-сахарки на чай, плели венки из травы и ветряных астр, а по ночам купались в пресно-соленых водах побережья Сокола голышом, выбирались смотреть звезды, лежа в высокой траве голова к голове, передавая друг другу одну бутылку вина на двоих, и встречали рассветы, сидя бок о бок на скалах.       Потом не чувствующий облегчения носимой ноши Далия первым потянулся за поцелуем — и Венти ответил. Тонкие пальцы даже не сбились с наигрываемой мелодии, а Далия наконец понял, чего желал столь долго, что успел забыть за усталостью — простой человеческой близости.       Отложивший лиру Венти посмотрел на него серьезно. — Со мной может не получиться надолго, — признался бард.       Далия повел плечом, смерив его взглядом сверху вниз. У молодого мужчины одной с ним комплекции с поиском партнеров были те же проблемы, что и у него — большая часть человечества не верила в юношескую смазливость и миниатюрность, когда мужчине уже перевалило за тридцать. Женщины не воспринимали их всерьез, на вид таких мелких и незрелых, а мужчины норовили покровительственно погладить, ожидая в постели определенный тип поведения.       Далия, который отлично справлялся с ласками в любом положении и с любым партнером, определенно искал равенства, стабильности — и покоя. Однако заявление Венти его не ранило — как не ранил бы целующий лицо ветер, вдруг стихнув. — Значит, такова воля небес, — легко отозвался дьякон, облизав припухшие губы, и под принимающей улыбкой Венти первым принялся раздеваться.

***

      «Ненадолго» с Венти длилось уже целый год. Каждую ночь тот пробирался в его спальню или вел в свою, находя кров, где придется, и Далия рад был быть с ним: в чужих объятиях чувствовалось принятие; не любовь навеки, но легкость, и было хорошо в самом мондштадском понимании: они не расстанутся во имя великой драмы, но однажды каждый пойдет своей дорогой, и это было замечательно.       Каждую ночь ему было сладко, и они делили эту сладость на двоих, меняясь, бывая и сверху, и снизу, и сбоку, и между.       А потом, сидя однажды в таверне мастера Дилюка и потягивая вино, Далия вдруг напрягся: на вальяжно присевшего поболтать с братом капитана Кэйю конкретно взятый стол со всеми обитателями начал посматривать так, как Далия никому бы не позволил смотреть на себя или на кого-то еще своей комплекции, и в голове заныло раздражение от понимания: все эти годы он защищал не всех. Недобрые люди могли выбирать себе цель и на голову выше, и вооруженную, и имеющую положение в городе.       Тонкие губы дьякона поджались до белизны, когда Венти легко пощекотал ему шею дыханием. — Давай сегодня пойдем к Кэйе? — беззаботно предложил бард, и Далия заставил лицо расслабиться.       А потом задумался.       А почему, собственно, нет?       Кэйя рассыпался в смешках, когда они сели с двух сторон, прижимаясь и с правого бока, и с левого, выглядя пьяными, мягкими, томными и беззащитными. Венти даже не стал прикидываться мерзким пьяницей, старательно поддерживая нотку соблазна в образе — к гордости Далии, он хорошо учился, даже если не любил подобного кокетства. — Ого, кажется, сегодня ночью мне не будет скучно! — улыбнулся Кэйя, сверкнув клыками, а Далия бросил взгляд из-под тяжелых век на тех, кто сверлил его темными взглядами прежде. — Ты даже не представляешь насколько, — улыбнулся он обольстительно, а потом мигнул Дилюку и указал глазами, куда смотреть. Опешивший от неожиданности мужчина резко собрался, скроил невозмутимую физиономию и поток привычных колкостей рассыпался, как капли дождя по крышам.       Они вышли втроем, долго плутали по затемненным окраинным лестницам города, шумели, будто запутались, флиртовали, а сами ждали, когда ловушка захлопнется.       И та захлопнулась.       Прикидывавшиеся простыми работягами из Тернового порта похитители сокровищ нагнали их в очередном тупичке, и уже от скуки рассевшиеся на каменные ограждения Далия и Венти встретили их небрежными взглядами. Кэйя даже лицом не повернулся, продолжая игриво подбрасывать свою монетку.       Расстановка сил бандитов не смутила. Самый главный, завязав платком и без того не сильно примечательную морду, кивнул на них: — Пакуем красавчика, шлюшат с собой прихватим — больно смазливые, — он причмокнул губами, и его не менее «умные» подчиненные захохотали.       По темноте не видно было, но Далия посмотрел на них не так, как смотрят на по-настоящему умных личностей. Совсем рядом тренькнула тетива лука Венти — и умников подхватил мощный воздушный вихрь, который бард считал своим коронным приемом — и был прав. Далия добавил к нему гидроэнергии, чтобы помыть грязные рты мерзавцев как можно тщательнее, а Кэйя горестно вздохнул, после чего бросил в мешанину свою заморозку.       Приглушенные ими фонари наконец вновь разгорелись. Шум ахов-охов стал глуше, и Далия с чувством глубокого морального удовольствия констатировал, что почти половина из полудюжины преследователей даже не заметила, как умерла.       С оставшимися будет совсем не трудно. — Я могу сбросить вас со скал прямо отсюда, — лучшим своим голосом мурлыкнул Кэйя, перенимая инициативу, когда ветер стих. — А могу до поры проводить в наши гостеприимные темницы, и тогда мне не придется думать, что трое — это слишком много, чтобы добывать информацию… — в ловких руках мелькнул моток веревки. — Даже не знаю, как будет лучше поступить… — Убирать мусор с улиц полагается целиком, — строго напомнил ему Далия. — К тому же, у нас по-прежнему планы на эту ночь… — он вновь прижался к боку мужчины и бросил на бессильно разбросанных по земле похитителей сокровищ пронзительный взгляд. — Давай убьем их всех, а с утра я поймаю тебе тех, которым словно медом намазано ошиваться в Шепчущем лесу… — он даже надул губы, чтобы показаться более безобидным и жалобным.       Кэйя бросил на него долгий взгляд, делая вид, что колеблется, когда голос подал оставшийся позабытым Венти: — Патруль уже идет — я передал им наши координаты, так что совсем скоро их всех у нас заберут, — он поднырнул под руку Кэйе с другой стороны и уставился на Далию, притворно вздыхая: — Ты такой кровожадный, когда неудовлетворен.       Демонстрируя двойственность, свойственную всем гидро, Далия тут же зарделся. — А ты такой изобретательный, когда ищешь способ меня удовлетворить, — с придыханием похвалил он его в ответ, и они оба повернули головы на Кэйю. — Тебе придется хорошенечко поработать этой ночью, — туманно намекнул ему Далия, и мужчина заморгал, расплываясь в кривой улыбке, явно уже подбирая причины, почему ночью ничего не будет. — Нашим ездовым жеребцом, — не дал ему и слова сказать Венти и нахально подмигнул: — Ты, конечно, можешь отказаться, но тогда нам придется присмотреться к еще какому-нибудь красавчику, и долг за помощь останется не оплачен.       Ответить капитану не дали наконец-то примчавшиеся патрульные, и Кэйе с двойным весом, повисшем на нем по бокам, пришлось отдавать приказы — переправить живых в темницы, начать допросы, не дожидаясь утра, отправить в хранилище тела мертвых, обыскать всех, в конце концов.       Почти полчаса были потрачены, по мнению Далии, зря, когда Кэйя, наконец, расслабил плечи — и приобнял за плечи их с Венти. — Таким серьезным и красивым молодым людям трудно отказать, когда они столь решительно настроены, — сообщил он им и сделал первый шаг в сторону дороги к своей квартире. — Не обещаю, что у меня дома будет чем полакомиться, но большую чистую постель, пару бутылочек вина и горячие поцелуи мы точно сумеем там получить.       Переглянувшиеся любовники прыснули с его наивности и святой веры, что они найдут только горячие поцелуи: в карманах только у Венти лежало минимум два флакона масла, а Далия уже примерно представлял, что придется принять в себя, и от перспектив покрывался предвкушающими мурашками.

***

      Скачка получилась славной: жеребец едва успел выйти из душа, как был повержен и упал в разобранную постель. Играть с новым человеком оказалось интереснее, чем друг с другом, поэтому они отсосали Кэйе порознь и заставили кончить уже вместе, потом Далия очень тщательно и демонстративно приготовил себя к верховой езде — и запрыгнул в седло.       Член врезался до самого основания под звонкий шлепок, вырывая неровный вскрик, но это было сладко — после года еженощного секса, нечто новое внутри заиграло яркими красками. Далия не мог утверждать, что у капитана был длиннее или толще, чем у них с Венти, но некоторая разница была — и в теле это ощущалось, так что он румянился, как в свой первый раз, кусал губы и ради собственного жеребца стонал, скакал с полной самоотдачей, пока не начинали ныть и болеть бедра, пока руки не хватали его за задницу и не помогали держать темп.       Когда ничуть не успевшего остыть Кэйю оседлал уже Венти, Далия помог капитану лишь одним — дал напиться из своих губ, ловя дрожь и стоны, потому что Венти любил трахаться еще более самозабвенно, чем сам Далия, и делал это с выдержкой, которую нельзя было подозревать за столь хрупкой конституцией.       Они скакали, пока Кэйя не начал дрожать и уговаривать их остановиться — время близилось уже к рассвету, и все соседи капитана прокляли их не по разу. Тем не менее, даже если тому казалось, что у него больше не встанет — они нашли способ возбудить его снова. Капельку передохнули, сменили положение — и Кэйя погнался за удовольствием сам, терзая Далию, у которого от усталости и возбуждения плыло перед глазами и разъезжались коленки.       Потом Венти сел на чужие колени, тонкие пальчики нырнули меж ляжек в чужую промежность — и Кэйя взвился, ахая и дрожа, закатывая глаз — повязку он упорно отказался снимать. Далия, едва не на колени рухнувший рядом с кроватью, успел заметить, как тонкий ловкий и скользкий пальчик проник глубже в тело, которое никогда не знало подобного обращения с собой, и у Кэйи вновь встало так, что тот и сам уставился на свой член в ошеломлении.       Венти хихикнул, убирая дерзкие пальцы от святого, а потом опустился на вздыбленный член, закатывая глаза и дрожа от блаженства. — Так хорошо, — отрывисто шептал он, раскачиваясь, сжимая внутренние мышцы, пока сам Кэйя не вскидывал бедра, силясь получить большее удовольствие. Далия, тяжело дышащий от зрелища, разворачивающегося перед самым носом, лениво дрочил себе рукой, по дрожи Кэйи всерьез подозревая, что они иссушили неутомимую лошадку, и что с непривычки жеребец их двоих до утра не дотянет — скорее отбросит копыта.       Бросив на него взгляд, Венти толкнул мужчину в грудь, заваливая на спину, и Далия незамедлительно оказался рядом, чтобы поцеловать пересушенные губы и оценить блуждающий взгляд. Откинувшийся назад, чтобы ускориться, Венти стонал все громче, шлепки раздавались все чаще. У Далии потяжелели яйца, как это все звучало, он уже даже чужую руку положил себе на член, безмолвно умоляя помочь, когда Венти вдруг ахнул как-то совсем ломко, пронзительно — и комнату залил невыносимо яркий свет.       Далия отвернулся, пытаясь убедиться, что ему не выжгло глаза, кое-как прикрылся от света рукой и сосредоточился на том, что мог видеть.       Кэйя трясся, кончая, кажется, уже всухую — гримаса на его лице не подразумевала удовольствия. Он вцепился в бедро Далии пальцами, одним чудом вовремя переместив ладонь с паха, и тот ахнул от ослепительной боли под веками, когда тонкие пальцы разжались — силища в хвате оказалась недюжаной, а уж какими завидными окажутся получившиеся синяки — фантазии не хватало представить.       Свет неумолимо гас, уходил, как вода в отлив, и Далия, щурясь, рискнул повернуться к источнику.       Закусив нижнюю губу и дрожа от удовольствия, Венти мелко дышал носом, будто справляясь с рвущимся криком, а за его спиной, источником ослепительной белизны, раскинулись, раскрывшись от стены до стены спальни, огромные крылья.       Каждое перышко встопорщено, каждое трепещет от наслаждения, и белые полоски одежд — дань то ли портупее, то ли комбинации топа с шортами — делали лишь ярче сияющие совсем рядом бирюзовые татуировки раскрывшегося божества. — Вот мы и дождались пришествия Барбатоса, — пробормотал Кэйя, слегка очнувшись и бросив в сторону источника света всего один взгляд.       Далия, однако, оказался то ли настолько измучен, то ли настолько не в состоянии удивляться, что почувствовал вместо благоговения одно только возмущение.       И тут же ткнул в Венти — Барбатоса — пальцем. — Ты вот этим вот, что, хочешь мне сказать, что его член, — он взмахом указал на обмякшего Кэйю, — лучше, чем мой, — он ткнул себе в пах, — аж настолько, что ты от одной ночи с ним потерял всякую способность сдерживаться, которую демонстрировал мне целый год?!       Едва осознавший случившееся, Барбатос перевел на него растерянный взгляд, пару раз хлопнул глазами, осмысляя… А потом вдруг фыркнул — и звонко расхохотался. Кэйя, зажатый его телом, сморщился и откровенно болезненно застонал. — Это и правда то, что тебя интересует? — просипел капитан, бросив на Далию непонятный по эмоциональному окрасу взгляд. — Я бы не был уверен, что после узнанного, мы с тобой эту ночь переживем вообще.       Тот высокомерно глянул на него сверху вниз. — Меня интересует, — отчеканил дьякон, — что такого есть в твоем члене, чего нет в моем, что он так перевозбудился, что не просто кончил, а по самые кончики крыльев! А ну-ка живо давай обратно твердей! — прикрикнул он на опешившего от неожиданности капитана, и Барбатос, едва успевший сняться с обмякшей плоти, от повторного приступа хохота покатился на пол.       Далия не успокаивался до тех пор, пока Кэйя по-настоящему профессионально не прикинулся, что потерял сознание.

***

— Бурная ночка? — ласково подметила характерную хромоту Кэйи Лиза, едва он вошел в штаб и двинулся в сторону кабинета. — Говорят, тебе вчера в таверне немыслимо повезло.       У Альбериха нервно дернулась щека. — Божественно, — рублено кивнул он и тут же сморщился, едва сделав шаг.