Те, кого ты нежно любил

Как-то так вышло, что у Клеша никогда ничего нормально не шло. Наверное, это «всё пойдёт по пизде» становится предрешённым в тот момент, когда оказываешься в детском доме. Но всё равно обидно было — каждый раз, когда что-то ломалось, а под внешней спокойной — счастливой — жизнью оказывалось что-то паршивое, встающее спазмом в горле. С женой отца так вышло. Сначала она была… она казалась нормальной. А потом что-то случилось. Нехорошее.  Клешу было почти тринадцать, когда Клайд впервые сказал вслух очевидное. — У неё не всё в порядке с головой. — Да пиздец у неё с головой! — фыркнул он в ответ, ковыряя царапину на пальце. Порезался, пока убирал битую посуду. — И хуйня.  — Не выражайся. — И как мне реагировать, а? Себя так нормальные люди, бля, не ведут, — ему бы, наверное, стоило язык прикусить. Только не хотелось. — Одна такая пизданушка. Других не видел. Где-то час назад Кеи перемкнуло, она расколотила почти все кружки в доме, влепила Клешу болючий подзатыльник, а потом отец вернулся с работы. Где эта женщина — называть её матерью больше не хотелось — шаталась сейчас, Клешу знать не хотелось. Он в окно видел, как Кеи и отцу попыталась заехать — Клайд перехватил руку — потом, видимо, матом покрыла и ушла. Было почти двенадцать. Не дня, естественно. — Я сломал её дощечку с пентаграммой, — всё-таки пояснил Клеш ситуацию. Как ему казалось — достаточно, сука, красноречиво. — Случайно. И она орать стала. Вот. Отец тяжело вздохнул. На него было сложно взгляд поднять, так что Клеш дальше ковырял царапину. Раньше… раньше было спокойнее, а потом что-то случилось. Кеи стала устраивать сцены по любому, сука, поводу. Развешивала свои дощечки, забивала в дверные косяки какие-то очень длинные гвозди и иногда рисовала на полу и стенах — в коридоре обоев больше не было, была краска, которую можно если что перекрыть.  Отец почти перестал спать.  — Клайд, что с ней не так? Клешу было почти тринадцать, когда отец рассказал, что с Кеи случилось. Почему она… такая теперь.  — Это… немного сложно, — отец немного замолчал, потом щёлкнула зажигалка. Он редко в квартире курил, только когда всё совсем плохо. И сейчас было плохо. — У неё диагноз стоит. Психиатрический. Клеш прикрыл глаза, принюхиваясь к запаху табака. Он перекрывал все остальные — белизну, которую Кеи разлила, слабый отголосок зелёного чая, свежесть от распахнутого окна, какая бывает перед грозой. А она ушла без зонта. Ну и пусть пиздует. — А чё стоит? — Клеш всё-таки решился глаза поднять, уже зная, что увидит. Когда-то потом ему Веня скажет — вообще-то дети не должны такое знать и видеть. А он рассмеётся и ответит — у всего есть название. И мне нужно было знать, что это такое, иначе я бы звал мать только ебанушкой. Ещё ответит — может, и не должны знать и видеть. Только страшные вещи обычно не спрашивают, сколько тебе лет. Они просто случаются. — Пограничное расстройство, — отец очень уставший, как обычно, и Клешу больно думать, что ещё год назад всё казалось нормальным. Без этих… без истерик на пустом месте. И всего того, что за ними шло. На Клеша в этой семье раньше не поднимали руку. Отец спал без снотворных и почти не курил. Кеи часто таскала их обоих на природу и учила Клеша вырезать фигурки из дерева, а ещё всегда забирала с дополнительных по математике и покупала что-то сладкое, как поощрение. Хотя Клешу нравилась математика сама по себе. А потом Кеи сошла с ума.  — Типа истеричка, да? — Вроде того, — отец потушил сигарету. На кухне было неуютно и как-то холодно. За окном прогремело. — Она себя не контролирует. Вообще. Кеи раньше… пила таблетки, — начиналась гроза. Клеш подумал о том, что отец, наверное, пойдёт её искать. — Я не знаю, почему прекратила. Она ещё прятала их. Делала вид, что пьёт. Что-то такое Клеш помнил, на самом деле. Маленькую картонную коробочку рядом с солью и чаем, в ней блистеры разных белых таблеток. Кеи, которая брала утром первые и вторые, а вечером первые и третьи. То, что в какой-то момент она стала нервной и злой, а потом они с отцом поругались. И не мирились больше.  И в этот момент всё пошло по пизде. Как и было, видимо, предрешено.  — Клайд, — окликнул он отца, когда тот из-за стола встал. — Ты её искать пойдёшь, а? — Гроза. Она без зонта ушла. Клешу было всего тринадцать, когда в его жизни появилось названное и яркое ПРЛ. В картину мира вплелись и навсегда остались «отец не спит без снотворных», «Кеи срывается на крик по хуйне», «меня могут ударить». То, что раньше он считал страшными сказками, которые Кеи придумывала, насмотревшись своих сериалов и начитавшись книжек с мифами, тоже стало реальным. Нет, то есть, Клеш видеть призраков не стал. Зато стала Кеи. И как-то так вышло, что когда у отца жена на голову больная — эти её глюки становятся твоей реальностью.  — У нас соседка — упырь, — почти доверительно сообщала она, забивая гвоздь в дверной косяк. — Так что нехуй обереги дёргать, я о нас забочусь. — Это гвоздь, — отец говорил уставшим и почти смирившимся голосом. Клеш на кухне делал вид, что их не слышит. — Гвоздь, блять. Шесть утра, Кеи, выходной. Иди в постель, пожалуйста. Она слала Клайда нахуй в ответ. И Клеш не знал, как отцу хватало нервов с ней нормально разговаривать. Потому что он сам — не мог, не выносил то, как у этой женщины крыша едет. Её истерики, перепады настроения, бредовые идеи, которые она рассказывала с болезненной уверенностью в том, что это всё правда. Что существуют упыри, перевёртыши, призраки, и хуй пойми что ещё у неё в голове было. Кеи рисовала на стенах, а Клеш перестал звать приятелей со школы домой — было стыдно. Потому что всё опять сломалось, хорошее ушло. Осталось — плохое. Нервозность, крики дома постоянные, попытки отца ругаться не при Клеше, которые никогда не удавались. Может быть, пару раз Клеш сбегал из дома. Может быть. — Держи, — однажды Кеи вручила ему свисток какой-то. Свирель деревянную. Она была почти нормальная последние дней пять, Клеш бы даже подумал, что у неё обострение кончилось — но он заглядывал в картонную коробочку на кухне. Таблеток там столько же, сколько было месяц назад. — На всякий случай. — На какой всякий, а? — Она перевёртышей отпугивает, — Кеи ему подмигнула. — Но надеюсь, тебе не пригодится. Клеш спросил, про каких, нахуй, перевёртышей она говорит. Тогда не верилось, что это может быть правдой, совсем не верилось. Ну, какие перевёртыши, какие упыри, что это за бред? Кеи тогда на удивление миролюбиво фыркнула и ласково сказала — оставь всё равно, пожалуйста. Хорошо, Клеш? Через неделю отец вызвал психиатрическую бригаду — после того, как Кеи в него нож метнула. Закончилось всё закономерно. Госпитализацией.  Там ей поставили шизофрению. Клешу долго казалось, что правильно, и он правда рад был за отца, когда тот в одностороннем порядке развёлся. Клайд говорил, что по-другому не выйдет, но было видно — ему хотелось, чтобы вышло. Чтобы у Кеи не было шизофрении и ПРЛ, чтобы всё было, как раньше, когда она себя нормально чувствовала. Не видела… всякое. Не устраивала из-за этого скандалов, не била посуду, не кидалась с кулаками. А потом окажется — у Кеи не было галлюцинаций. Твари правда существуют.  Потом окажется — эти твари добрее людей. И окажется — Клешу очень-очень нравятся твари. Вернее, одна конкретная, и тварью его звать язык не поворачивался, на самом-то деле. Потому что Веня был хороший, понимающий очень, всегда к нему добрый — и заботливый. И рядом с ним казалось, что не предрешено ничего. Что всё будет хотя бы нормально. — Это пиздец, — скажут когда-то потом, болтая ногами. Веня в тот вечер сидел на подоконнике, наклонив голову набок и щуря чужие — или уже его? — синие глаза. — Мы-то существуем, а в тебя зачем вещами кидаться? — Мы поэтому и не общаемся особо, — Клеш хотел бы курить на кухне, как когда-то отец. Не курил — Вене это не нравилось. У него было тварьское, острое обоняние, а ещё он всегда говорил, что хозяйка квартиры просила не курить в доме. — Кеи таблетки перестала пить и ёбнулась, а. Ей прям везде мерещиться начало… всякое. Она хуйню несла постоянно. В отца однажды нож метнула. — Чего, блять? — Ну она промазала, конечно, — Веня что-то невнятно пробормотал. Наверняка ругательство. — Нож в косяк тогда воткнулся. Не знаю, как она так кинула. Повезло, наверное, а? Веня немного помолчал, видимо, что-то в голове прикидывая. Рассказывая ему эту историю, Клеш тогда не подумал, что это странно — вот так наугад нож метнуть и попасть. Это потом, много-много позже, до него дойдёт, что на самом деле Кеи не просто не бредила, когда принималась про тварей рассказывать. Она на самом деле про них много знала. Ещё позже он поймёт, что раньше — до брака с Клайдом — его приёмная мать охотилась на нелюдей. На таких, как Веня. К сожалению, поймёт это Клеш слишком поздно. А тем вечером он просто смотрел, как Веня что-то прикидывает. Потом у него спросили: — А сейчас… у тебя отец в разводе же? — А, ну да. Документы подал, когда Кеи в психушку отъехала, — Клеш зевнул. — Она там месяца три пролежала вроде. А потом за опеку судиться пыталась, — взгляд у Вени был… странный, тревожный такой. В ответ только руками развести оставалось. Курить хотелось, а на улицу идти под мерзкую морось — нет. — Я поэтому в шестнадцать эмансипировался. Заебали со своими судами.  Но почему-то Клеш — со всем этим бэкграундом и откровенным безумием Кеи — не мог её заблокировать. Не после того, как узнал, что на самом деле это была не шизофрения. Рядом с ними правда, может, жил упырь. А свисток из дерева правда отпугивал перевёртышей — Веню от его звука всего перекашивало, и он говорил, что это почти физически больно, когда такое слышишь. Что оно резонирует как-то внутри, давит, а ещё хочется сбросить с себя человеческую кожу, показать настоящий облик. Веня это делать не очень любил. То ли не привык, то ли боялся самого себя. Но иногда делал — а Клеш убеждался, что твари ему нравятся. Как-то неестественно, завораживающе, почти ненормально — он взгляд не мог отвести от того, как человеческая оболочка трескается и спадает, обнажая серую кожу и пустые глазницы. В настоящем своём облике Веня был слепым. Наверное, должен был на слух ориентироваться — но этого он не умел, потому что почти постоянно находился всё-таки в человеческом обличье. Клеш шутил, что зато повязку на глаза не надо. Веня в ответ обещал в следующий раз чей-то чужой облик принять, когда в постели будут, и ещё как-нибудь паршиво шутил, Клеш подхватывал — и не говорил о том, что в груди у него всё замерло. Не от страха. Ему действительно нравились твари, вернее, одна конкретная тварь. И Клеш как-то по-детски злился на Кеи — почему она всегда говорила, что таких, как Веня, нужно убивать? Он ведь был хорошим, очень светлым и добрым. Пустил в дом пьяного мальчишку, которого совсем не знал, ругался вслух, что от Клеша проблемы одни — а сам обрабатывал ему разбитые колени. Очень смешно шутил, улыбался так, что немного дыхание перехватывало. По-глупому спалился, что перевёртыш на самом деле — Клеш, как в сказке, нашёл в ванной сброшенную человеческую кожу. И его это почему-то не напугало. Он Вене слишком доверял, наверное, уже тогда влюбился остро и бесповоротно. И Веня правда, правда был такой вот. Немного язвительный, смешливый, заботливый.  Но ещё он был перевёртышем. С чужими документами, именем и лицом. Когда-то забравший чужую личность, притворившийся каким-то человеком. Как-то так вышло, что Клеш никогда не думал, чьё именно лицо Веня носил. Что стало с… не думал. Не мог же Веня кому-то навредить, а? Только вот он всё-таки был тварью. Кеи рассказывала, что они в большинстве своём хищные. Об этом Клеш тоже не думал. Никак не соотносил с этим то, что Веня, если готовил, часто снимал мясо с огня раньше, чем нужно. Что он в целом мясное часто соображал — потому что перевёртыши не совсем всеядные. И даже не падальщики. Такие, как Веня — хищные. Однажды окажется — твари добрее людей, но только когда хотят подобраться к твоему горлу. Перевёртыши живут в городах и носят чужие лица. Воруют их у тех, кого съели. Это инстинкт. Клеш узнал это, а потом умер. Веня его загрыз. Вцепился в горло клыками, перекусил трахею. Убил, а потом съел и сбежал из города, забрав его, Клеша, лицо и документы. Потому что это то, что делают перевёртыши — крадут личности тех, кого сожрали.