Фентаниловый мальчик

«Четыре стороны. Четыре шанса не сломаться. Каждая сторона — четыре счёта. А он идёт по ним, как будто верит, что это что-то меняет.»

_ _ _

Стрелки на настенных часах движутся вверх, отщёлкивая секунды. Обе практически слились друг с другом — уже полночь. Медленное тиканье методично вливается в мягкий топот дождя об оконную раму. Из неё шлейфом сквозит свежий, наполненный тяжелым асфальтовым привкусом воздух, мягко касаясь лица и открытых участков кожи. Спина затекла, поэтому Сиын соскальзывает вбок, растягиваясь вдоль стены — на своей половине. Глаза слипаются. Скука одолевает даже в окружении учебников и игровой консоли. Покой вечера не располагает к концентрации. С Сухо всегда сложно учиться, но и без него теперь — тоже. Слишком незаметно Сухо заполнил собой всё пространство. Сиын не против. Отсутствие Сухо причинило бы ещё больший дискомфорт. Сухо мог бы сидеть и играть, отпуская едкие комментарии; он бы мог дремать, возможно, даже склонив голову Сиыну на плечо или закинув на него свою ногу или руку; с таким же успехом Сухо мог бы заключить талию сидящего за столом Сиына в кольцо своих крепких рук, уложить голову ему на колени и уткнуться лицом в живот — всё это было бы совершенно нормальным, даже привычным. На прошлой неделе Сиын провел в таком положении четыре часа, два из которых честно посвятил учебе, а остальные — наблюдением за дремлющим Сухо. Его ресницы дрожали на расслабленном лице, и время от времени Сухо смел зарываться носом в складки одежды на животе Сиына. — Ты такой мягкий, — бессознательно бормочет Сухо. Тело Сиына реагирует моментально: щеки обдает жарким румянцем, а дыхание сбивается. В такие моменты он всерьез забывает дышать. Стрелка часов вновь отщёлкивает громче привычного. Сиын отвлекается — четверть первого. Обезболивающее должно было помочь, но голова всё ещё побаливает. Он вздыхает, сморгнув рябь воспоминаний. Он собирается пройти очередной круг почета по уже изученной вдоль и поперёк комнате. Сиын отлично осведомлён о количестве общих фотографий, кипой вставленных в угол шкафа, — лак отслоился, что позволило закрепить все фото, на которых Сухо так или иначе липнет к Сиыну. Однако этот факт не помешает ему сделать еще один круг. Шум на лестнице привлекает внимание Сиына, заглушая посторонние звуки, и особенно шум в голове. — Аджосси хотят моей смерти! — Сухо вваливается в комнату, не сумев облокотиться рукой о дверной косяк. Он съезжает на пол, кое-как скатившись по стене. Сиын моргает, не сводя взгляда с нового, смутно знакомого парня. — Повер-ть не могу, что так н-пился… Ах, я ел-е поднялся с-да, Сиын-а-а, — Сухо стонет, подползая ближе. Он с трудом снимает с себя ветровку и подтягивается вверх, забираясь в кровать. Сухо — грязный и потный. Сиын морщится, отворачиваясь, когда Сухо выдыхает в его сторону — от него разит алкоголем. Недоразумение путается в одеяле, и Сиын сокрушается, как это самое Недоразумение смогло подняться на второй этаж, не убившись при этом. Сиын терпеливо ждёт, пока Сухо займет статичное положение, ждёт, пока он перестанет ёрзать. Голова Сиына повёрнута к стене, чтобы не дышать перегаром от соджу. Сухо не успокаивается. Он всё движется и движется, пока Сиын не вжимается в стену. Но ему и этого мало. Движения раздражают порядком уставшего Сиына. Сухо наваливается сверху, подминает под себя. Кажется, Сиын может разобрать извинения прежде, чем Сухо засыпает. Не этого ожидал Сиын, когда шёл сюда. Он собирался провести время с Сухо, погреться в лучах его очарования и жизнерадостности. Сиын не планировал проводить весь вечер в одиночестве, потому что внезапно на ресторан случился наплыв туристов из-за начавшихся раскопок неподалёку. Никто из них не знал, что сегодня появятся какие-то древние горшки, забетонированные в стенах старого дома, но это случилось. Ресторан, в котором трудится Сухо, отлично заработал. А Сиын не заработал ни единого теплого луча света, которым так щедро мог бы одарить его Сухо. Под весом чужого тела отчего-то спать совсем не хочется. Это тревожит. Вероятно, это можно даже описать, как «будоражит», заставляя что-то в животе Сиына скручиваться и извиваться. Сухо со своим не затыкающимся ртом не помогает. Сиын с ужасом осознаёт, что даже с запахом алкоголя Сухо не перестает пахнуть приятно. Это странно, учитывая, что Сиына всегда воротило от подобного. Сейчас же отвращение просто отсутствует, абсолютно не мешая легким Сиына наполняться. Сиын может различить дезодорант, перебивающий природный запах Сухо — мускусный, плотный, таящий в себе опасность. Это сочетание забивается в ноздри Сиына. Приятно. Низ живота скручивает тугим узлом. Сиын нервничает, зарываясь носом в подушку. Подушка тоже пахнет Сухо. Сухо, который сейчас так возбуждающе несет какой-то бред прямо ему в ухо. С рукой на его талии. Крепкой хваткой он держит Сиына, чуть сдавливая его синяки, что причиняет тому странный дискомфорт. Сухо липнет, липнет, ёрзает и липнет. Он буквально везде, даже его хриплый голос. Сиын не понимает, что несёт этот пьяный рот. И проблема даже не в смысле, а в том, как он это делает. От этих вибраций — мурашки по спине, а волосы на затылке — дыбом. Казалось, это будет продолжаться бесконечно. Ближе к рассвету, когда пространство стало светлеть, а комната начала обретать приглушённые, серые оттенки, готовая залиться ярким светом, когда солнце все же взойдет, Сухо затихает. Сиын — на грани сна, готовый сорваться вниз, раствориться в последних часах перед пробуждением. Из последних сил Сиын прислушивается к спокойному дыханию Сухо. Тот так плотно вжал свою голову между лопаток Сиына, что он всерьез испугался, не задохнётся ли Сухо в таком положении. — Господбожмой..! — в голосе слышны муки Сухо. Сиын, почти провалившийся в сон, срывается в реальность. Сердце падает вниз, а спину обжигает холодом — Сухо вскочил с постели и унёсся в ванную. Он споткнулся несколько раз. Дверь громко ударилась о раму, но не закрылась. Голова Сиына сонно падает на подушку. Запах, ударивший в нос, обволакивает, и он уже не имеет никаких сил прислушиваться, что там делает Сухо — блюёт или просто понёсся в туалет. Сиын никогда не видел Сухо настолько пьяным. Беспокойство где-то маячит на периферии, не давая полностью отключиться. Вдруг Сухо пошатнётся и проломит себе череп о керамический угол в ванной комнате? Сиын надеется, что этого не произойдет. Но Сиын всё же — человек. Усталость сильнее обрушивается на него, когда никто не бубнит в ухо на выдуманном языке. Прежде чем сон полностью захватил Сиына, он чувствует Сухо и его свежее, мятное дыхание. Сухо обнимает его, Сухо вжимается в него всем телом, Сухо замирает. Комната погружается в тишину. В следующий раз, когда Сиын беспокойно приходит в себя — возбуждение накрывает его с головой. Сиыну очень стыдно за свою эрекцию. Он пытается встать, чтобы отстраниться от Сухо. Сиын, полностью дезориентированный, вдруг осознает, что стоит не только у него. В поясницу упирается что-то горячее и твёрдое. Одна рука Сухо просунута под талией и крепко перехватывает Сиына поперёк, а вторая — прерывисто движется вверх. Сиыну больно. Он — весь в синяках после драки с очередными придурками, но неряшливые действия Сухо странным образом заводят всё сильнее. Вероятно, Сухо даже не осознаёт, что делает. Он так горячо вжимается, что Сиын ощущает каждый изгиб натренированного тела. Голова идёт кругом, и Сиын держится из последних сил, чтобы не издавать смущающих звуков. Но что-то совершенно греховное вырывается из него, когда свободно лежащая на нём рука Сухо перехватывает его поперёк горла, на мгновение перекрыв кислород. Судорожный вздох в симбиозе со стоном срывается с губ в тот момент, когда тонкие пальцы опускаются на его язык, надавливая. Пальцы Сухо у него во рту. Простите, что?!? Сиын честно пытался осмыслить этот момент. Он понял, что происходящее возмущает его ровно в той же степени, как и возбуждает. Язык бесконтрольно скользит по фалангам, губы смыкаются, а голова откидывается на плечо Сухо, будто ей там — самое место. Всё происходящее ощущается так правильно, что это пугает. Страх смешивается с возбуждением и отдаётся уколом в паху. Рука Сухо, зажатая между кроватью и телом Сиына выворачивается и опускается на его член. Сиын сильнее сжимает ноги. В тот момент, когда это происходит, весь воздух покидает лёгкие Сиына с болезненным стоном, который утопает в мокрой от слюны ладони Сухо. Сиын готов поклясться, что Сухо не спит, но не может увидеть его лица. Крупные руки движутся на теле Сиына. Ладонь на члене стимулирует его недостаточно. Движения — ленивые и дразнящие, но ладонь во рту при этом делает то же самое, и это сводит Сиына с ума. Сиын точно видит самый грязный, возбуждающий и порочный сон, который у него когда-либо был. Но он никогда так много не чувствовал: член, упирающий в спину; рука на собственной эрекции ускоряется, замедляется и снова увеличивает темп, лишая всяких шансов на связное мышление; пальцы во рту, скользящие по языку, имитирующие толчки. Всё это так нравится Сиыну. Очень, бесконечно сильно нравится. Сиын так хочет, чтобы этот сон никогда не заканчивался. — Сиын-а, — слишком тихо, интимно – оглушающе. Сухо стонет ему в шею. Его губы мажут по открытой коже, оставляя влажный след, который тут же обдаёт холодом мятного дыхания. Запахи так ярки, что Сиын осознает – это не сон. Звуки собственного сбитого дыхания и горячие, задушенные вздохи позади него – это реальность, это Сухо, который доводит его до края. — Сиын-а, — глубоко, жарко. Сиын, возможно, двинулся мозгами. — Ты такой, ты так… Чёрт… Ты слишком близко, Сиын-а. Сухо игриво прикусывает его шею на линии роста волос, и Сиын дрожит всем телом. Пальцы Сухо покидают рот, и на всю комнату разносится абсолютно непотребный, чмокающий звук, отчего Сиын стонет от стыда, заливающего его всего. Сухо трётся об него сзади. Толчки становятся всё несдержаннее. Руки жадно стараются ухватить как можно больше Сиына, вторгаясь под одежду. Освободившаяся ладонь ложится на бедро, задавая темп, и Сиын осознает, что теперь он движется навстречу толчкам. Его собственные руки находят утешение — он затыкает ими свой похабный, развратный рот, чтобы сдержать хоть некоторые всхлипы. Сухо рвано толкается вперёд, сильно стискивает бедро Сиына и дрожит. Сиыну уши закладывает, низ живота горит, а в штанах так мокро и горячо, что он еле сдерживает желание их снять. Звон в голове утихает. Сухо тяжело дышит и обнимает слишком крепко, со страхом. Сиын понимает этот страх. Он готов сорваться с места и больше никогда не смотреть Сухо в глаза. Не тогда, когда кончал так ярко, что перед глазами темнело. Они лежат так довольно долго. Сухо ласкает, поглаживает те части Сиына, до которых может дотянуться. Он дышит глубоко, словно наслаждаясь. Дыхание Сухо выравнивается, а руки, крепко державшие Сиына всё это бесконечно долгое время, расслабляются окончательно, нежно удерживая на месте. Сиын больше не хочет бежать. У него нет сил даже на то, чтобы пошевелиться. Он сдается, закрывает глаза и проваливается в черноту сна, сраженный посторгазменной негой. К ужасу Сиына Сухо был не только горяч и требователен. Он был нежен. В памяти навсегда отпечатались не только яркие вспышки, но и мягкая дымка: как Сухо неосознанно ласкал тело Сиына во сне; как трепетно вжимался в спину, утыкаясь носом в шею, и глубоко вдыхал-выдыхал, наполняя лёгкие запахом секса, запахом чужого, вспотевшего тела, которое бескомпромиссно отдалось в полный Трейд-ин прошедшей ночью. Слёзы наворачиваются Сиыну на глаза. Он бы делал это снова и снова. В следующий раз Сиын встречается взглядом с Сухо в понедельник. Он пришел поздно – за минуту до звонка на урок. Сиын не мог позволить себе прийти как обычно и сидеть в классе полчаса, предоставляя идеальную возможность заговорить. По правде говоря, Сиын не собирался разговаривать с ним. Он боялся, что Сухо заговорит первым, боялся услышать: «Куда ты делся? Почему не брал трубку? Почему не отвечал на сообщения? Что случилось? Что заставило тебя сбежать, даже не удосужившись принять душ? Каково было ехать в автобусе с засохшей спермой в штанах? Тебе понравилось смывать с себя мою слюну и разглядывать в зеркале синяки от моих пальцев на своём бедре?» Станет ли Сухо спрашивать о таком Сиына? Вряд-ли. Но здравомыслие не имеет власти над больной фантазией. Не после того, что произошло. Одних предположений такого тяжелого разговора было достаточно, чтобы дезориентировать Сиына. Он не мог взять себя в руки, не мог упорядочить мысли и обуздать дыхание. Сиын дрожит от стыда — его член твердеет с каждой секундой. Господь милостивый, как же он жалок. Сиын зажимает руку между бедер, упираясь ребром ладони в эрекцию и молясь, чтобы она пропала. Безуспешно. Сиын бросает аккуратный взгляд через плечо. Сухо смотрит прямо на него. Исключительно на него. Член затвердел полностью. В этот день Сиыну удаётся избежать неловкого разговора. Сухо концентрируется на Бомсоке, но несколько раз всё-таки треплет Сиына по волосам. Жар снова поднимается внутри, грозясь отключить критическое мышление, поэтому Сиын невнимателен. Он врезается в школьника и тот опрокидывает на него стакан с соком. Почему он вообще несет сок по коридору?!? — Тц, смотри куда идёшь, — Сухо уделяет негодованию мгновение и тут же возвращается обратно к Сиыну. — Ты в порядке? Он удостаивается короткого кивка и напуганного взгляда из-под чёлки; звенит звонок на урок, и он отправляет Бомсока в класс, поднимая Сиына с пола. — Пойдём, я дам тебе футболку. Бомсок провожает их странным взглядом. Сиын слишком сконфужен, чтобы думать об этом, а Сухо, кажется, сконцентрирован только на Сиыне. Он знает, что у Сиына нет сменки — тот избегает физкультуры всеми возможными способами. Сухо заставляет его раздеться прямо перед ним, и Сиын не сопротивляется. Сиын в какой-то прострации от того, что Сухо снова касается его: он тащит Сиына за руку, пока они не переступают порог раздевалок; он подталкивает его к душевым, выкручивает вентиль и смачивает руку в воде; он, не говоря ни слова, одним лишь взглядом заставляет Сиына снять форменную рубашку. Сухо просто так позволяет своим рукам — или это Сиын позволил ему? — оказаться на животе Сиына и смыть с него липкую жидкость. Холодные капли исчезают под резинкой нижнего белья, чуть выступающей над поясом брюк. Грудь Сиына покрывается мурашками, а соски твердеют. Прострация, в которой оказался Сиын, раскалывается, впуская в вакуум шум воды и прерывистое дыхание Сухо. Его внимательный взгляд мечется по мягкому животу Сиына, пока он не перекрывает воду и не протирает чистой стороной рубашки его живот. — Кхм, — брови на лице Сухо озадаченно сходятся. В смущении он отводит глаза, перестав нагло лапать и рассматривать Сиына. Что это только что было? Почему румянец расходится на скулах Сухо? — Придешь на этих выходных? — как бы невзначай спрашивает Сухо, а у Сиына холодок по спине проходит. Сиын принимает черную футболку. Он думает о том, чтобы отвернуться. И делает это зря. В отражении зеркала Сиын видит, как глаза Сухо скользят по изгибу его шеи. Сиына обдаёт волной жара в перемешку с холодной паникой — его шея открыто демонстрирует синюю отметину. И, конечно, брови Сухо удивленно приподнимаются. — Не в… этот раз, — выдавливает из себя Сиын. Он прикладывает много усилий, чтобы сказать это прежде, чем паника окончательно накрывает его. Конечно, сейчас Сухо заговорит. Сейчас он задаст все вопросы, которых так боялся Сиын, а затем выскажет всё о похотливом теле одноклассника, который бесконтрольно терся о его член несколько дней назад. Но Сухо ничего не говорит. Он отводит взгляд, будто смущён, сжимает губы, и, по итогу, совсем отворачивается. Сиын натягивает футболку. Сначала задом-наперёд. Впрочем, ничего нового. Надевает нормально. Его руки дрожат. Дома у Сиына кружится голова, и он устало опускается на пол у своей кровати. Все его легкие забиты запахом Сухо. Это неправильно — он качает головой, закрывая глаза. Под веками всплывает смущенный взгляд Сухо. Что он делает? Почему он не задаёт вопросов? Сухо вообще помнит о том, что случилось? Или это настолько нормально для него, что он даже не придаёт подобным инцидентам значения? Эта мысль больно уколола под ребрами. Подумаешь, кончил в штаны, трахая друга сквозь одежду, пока был пьян… С кем не бывает. С Сиыном. С Сиыном не бывает! Сиына коротит на этой почве. Голова идёт кругом от футболки, насквозь пропахшей Сухо. Он явно тренировался в ней, и Сиына охватывает ужас, что у него наполовину встал просто от того, что он сидит в футболке Сухо, которая пахнет им. Возбуждение не утихает, принося болезненные ощущения. Оценки Сиына ухудшаются — он не может выкинуть Сухо из головы. Сухо, который спасает его. Бежит за ним стремглав, наплевав на собственную безопасность. Сухо следует за Сиыном по пятам, оберегая так, как умеет. Сухо, который не считает, что делает что-то сверхъестественное, как будто заботиться о Сиыне — это его долг. Сухо просто тусит с ним, Бомсоком, а теперь ещё и с Ёнъи, просто поёт дурацкие, культовые песни в караоке и обнимает их всех без разбора. Сухо очень тактилен, и Сиын должен перестать предавать этому так много значения. Сиын старается изо всех сил не показывать, как отчаянно он хватается за любую возможность быть с Сухо. В отличии от Бомсока, Сиыну удаётся держать лицо и выглядеть беспристрастным, пускай внутри он и умирает в моменты близости. Кое-как ему удаётся убедить себя в том, что всё в порядке. Похоть понемногу отпускает хватку — это похоже на глоток свежего воздуха. Сиын пытается им надышаться. Он возвращает футболку Сухо, возвращает свои оценки и первые места в рейтингах. Но Сиын не возвращает своё достоинство. Когда Сухо в очередной раз не отпускает его из бильярда, у Сиына колени подгибаются. Просто потому что Сухо в очередной раз преграждает ему путь кием. От властного и требовательного взгляда Сиын слабеет. Сиын, возможно, догадывается, что специально сопротивляется каждый раз, чтобы ощутить на себе силу влияния Сухо. Возможно, Сухо об этом догадывается тоже. Потому что Сухо смотрит сверху-вниз. Сухо держит их зрительный контакт до последнего. Сухо терпеливо ждёт, пока Сиын не сдаётся и не остаётся на ещё одну игру. Сухо не настаивает, когда Сиын снова отказывается прийти к нему в гости. Сухо привычно бесконечно добр и внимателен к нему. Он заботится о благополучии Сиына больше, чем о ком-либо другом. Сухо снова дает ему свою куртку из-за сильного дождя, под который они попали. Если бы он успел отвезти Сиына домой, то вряд-ли стал отдавать ветровку, но ему нужно заниматься доставкой. Сухо отмахивается тем, что в ресторане у него есть запасная одежда. Сиын снова готов потерять сознание, но он держится из последних сил, пока запах заполняет его лёгкие, а Сухо не скрывается из виду на своем скутере. Сиын ни в чём не виноват. Это просто случается, когда тебе нравится человек. Неизвестно, как много людей хотя бы раз в жизни испытывали эту блажь, когда нечто животное поднимается внутри и берет над тобой контроль. Часто ли пазл складывается настолько удачно, что человеку нравится человек не только своей душевной составляющей, но и привлекает физически? Высок ли шанс того, что тебе может повезти испытать это влечение одновременно? Животные инстинкты, против которых Сиын не может пойти. Наиболее парадоксально во всём происходящем то, что Сиын никогда не выносил физического контакта с кем-либо раньше. В то же время Сиын падок на любое проявление Сухо. Сиын не в силах противостоять тому, как ноги слабеют, когда его касается запах Сухо. Если запах идёт в паре с физическим контактом, то Сиын — на грани обморока. Как и только что, — запах окутывает его одновременно с курткой, опущенной на его плечи, — Сухо старается застегнуть её полностью, находясь так близко, как только может, гладя руками плечи Сиына, чуть сжимая их и заглядывая в глаза. Сиын уверен, что его глаза — на мокром месте. — Милашка, — Сухо сбегает, отсалютовав сложенными пальцами в сердечко. Сердце Сиына сжимается от боли и восторга. Сухо так неряшливо красив. Возможно, Сиын — больной извращенец, но он перестал иметь хотя бы призрачный контроль над собой после того, что Сухо с ним сделал тем пьяным вечером. Боже, это даже звучит, как насилие, но не то, чтобы Сиын был против. Просто отсутствие малейшего намека на то, что Сухо в курсе происходящего, творит с Сиыном магию газлайтинга — он уже не уверен, было ли это в самом деле. Сиыну духа не хватает поднять эту тему, но это не мешает его мозгу коротить каждый раз, когда в мыслях проскакивает Сухо. С каждым днём вера в себя всё слабее и Сиын уже не знает, зачем ему вообще сопротивляться. Сиыну так отчаянно мало Сухо. Он не выдерживает. Он заваливается на кровать прямо так, в промокшей куртке, и дрожит от поднимающегося жара. Он мечтает, чтобы Сухо снова его обнял. Сиын давно не получал увечий, но у него на боку есть синяк, который он схватил на физкультуре, ударившись о снаряд. Сиын давит на это место и испытывает завязывающийся внизу живота кайф. Сиыну приятно, но мало. Всё внутри зудит и пылает, и он не знает, что ему со всем этим делать. Болью Сиын пытается вернуть себя в сознание, создать хотя бы какой-нибудь якорь, чтобы его не захватывало чувствами так бесконтрольно. Кажется, это помогает. Ровно до того момента, пока он не вспоминает, какими красивыми были синяки от пальцев Сухо на его бёдрах. Сиын скулит. Безысходность смывает с него надежду. Он явно болен. Спустя несколько дней Сиын вновь находит себя в куртке Сухо, но в этот раз – на полу. Он отчаянно обнимает себя руками. Вдох, выдох, и снова глубокий вдох. Раз, два, три, четыре — «дыхание по квадрату» должно вернуть ему рассудок. Сомнительно. Он утыкается носом прямо в рукав. Сиын забирается под стол в темноте своей комнаты и пытается сконцентрироваться. Он открывает глаза, потому что под закрытыми веками всегда отпечатан Сухо. Сиын оглядывается в надежде зацепиться хотя бы за что-то, что способно ненадолго занять его внимание, ищет что-нибудь, способное его отвлечь. Сиын видит край блёклой тетради, торчащей из-под кровати. Смутно он вспоминает, что это такое, но звонок в дверь его отвлекает. Сиын не ждёт ни гостей, ни родственников, но всё же сбрасывает чужую вещь с себя, пряча её в ванной по дороге ко входной двери. — Что за милашка? — первое, что выдаёт Сухо, расплываясь в улыбочке, которую он стопорит, толкнувшись языком в щеку. Его глаза бегают по лицу Сиына, а рука, свободно висящая вдоль тела, сжимается в кулак, — будто он удерживает себя на месте, — пока вторая спрятана за спину. — Доставка! — в ухмылке он показывает зубы, демонстрируя спрятанный пакет с едой, и протискивается мимо Сиына, застывшего в дверях. Когда колено Сухо касается его под столом, Сиын раздраженно выдыхает: — Мне нужно учиться. Сухо лишь хмыкает. Он хватает его за руку, вкладывает в неё палочки, подталкивает тарелку с лапшой ближе и указывает на неё требовательным взглядом. Сиын вздыхает, переводя взгляд на блюдо и всё ещё выглядит недовольным: — Ты не должен тратиться. Он берет палочками лапшу, источавшую пар, и от приятного аромата желудок сводит голодом. — Не говори ерунды, — Сухо отмахивается, накручивая тонкие, гибкие полосы на палочки, подносит к губам и дует. Он начинает отсчёт аргументов, разгибая пальцы. — Я полчаса прождал у двери. Никто не открыл, заказ оплачен. А ты питаешься одними кимбапами. Как я мог съесть всё в одно лицо? Сухо победно вскидывает растопыренную ладонь, демонстрируя все пять железных аргументов. Сиын лишь закатывает глаза, но чувствует, как под ребром что-то тошнотворно-сладко закололо. Конечно, это правда. Еда — лишь часть обязательного процесса жизнеобеспечения. Ни к чему возводить её в культ. Сиын никогда не зацикливался на том, чем забить свой желудок. Поэтому он принимает поражение и поджимает губы. Конечно, Сухо просто был неподалёку. Конечно, клиент не забрал заказ. Сиын практически смирился — мысль о том, что так сложились обстоятельства, более приемлема, чем зарождающийся луч жалкой надежды. Калькуксу перед ним — горячий, наваристый, с мягкими полосками лапши и теплом, которое застревает в груди. Сиын отправил в рот часть и внезапно растерял возможность слышать — весь мир словно погрузился в кинематографичный вакуум. Он просто смотрел перед собой и очень медленно жевал. Лапша оказалась упругой, а бульон — горячим. Ярким красным сигналом в голове звучала тревога надежда, которую Сиын так упрямо подавлял. Это не простая уличная еда, которую можно легко взять навынос — нужно очень быстро доставить её, иначе она размякнет. Сиын перевел взгляд на Сухо. — …омнишь те раскопки? — с набитым ртом говорит Сухо, пока возможность слышать возвращается к Сиыну. — Оказывается, их блоггер какой-то сфабриковал. Недовольно бубня, Сухо, как обычно, бесцеремонно хватается за чужое колено. Сиына прошибает ударом в грудину — лёгкие дают сбой, и вдох получается рваным. Он отворачивается в инстинктивном желании спрятать лицо, весь сжимается — и внешне, и внутренне. Тело напряжено — как перед прыжком. Мысли запутываются, рацио отступает всё глубже в тень, и Сиын думает о том, насколько странным будет «дыхание по квадрату» сейчас. Сиын силой удерживает себя на месте, чтобы не потянуться за ладонью, которой Сухо только что убрал что-то с его щеки. Колено всё ещё хранит тепло чужой ладони. Воспоминания о вечере, когда Сухо напился, захлестывают бесконтрольно. Они наложились на ту жалкую, ничтожную надежду, которую Сиын не смог сдержать. Он густо краснеет и не выдерживает касания Сухо, который смотрит на него, будто изучая. Взгляд скользит и теряется в вороте футболки. Этот взгляд вполне может оказаться результатом разыгравшегося воображения Сиына. Не стоит так реагировать. Особенно, когда Сухо закидывает ему руку через плечо, тянет на себя, и Сиын заваливается. Сердце стучит так сильно, что Сиын уверен — Сухо слышит его. И знает все его грязные секреты. У Сиына уже нет сил играть роль абсолютно незаинтересованного в телесном контакте человека. Не тогда, когда челюсти сводит и руки выкручивает от желания прикоснуться. Сухо что-то рассказывает, возмущается о том вечере. — Я больше не прикоснусь к алкоголю до выпуска. Нет. До дембеля. Хватит с меня, — Сухо притворно съеживается. Сиын подавляет дрожь. На сердце ложится неприятный осадок из-за мыслей, что Сухо игнорирует факт их близости. Игнорирует за ненадобностью комментировать, как что-то незначительное в своей жизни. Или же отвратительное. Сиын прикусывает щеку изнутри, чтобы не заплакать. А Сухо просто получает новое уведомление и возвращается к работе, практически на него не взглянув. Сиын не провожает. Дверь захлопывается, щелчок оповещает об успешной активации электронного замка. Сиын быстро-быстро моргает, но слеза всё равно срывается с его густых ресниц. Он так перегружен. Его мир и так уже сфокусирован вокруг первого человека, который был к нему добр. Сухо оставался единственным, кто заботился из искреннего желания сделать его чуть счастливее, чем Сиын был, при этом становясь счастливее вместе с ним. Теперь же Сиын омрачил свет, который исходил от Сухо. Черная похоть пожирает это сияние, и Сиыну очень стыдно. Что, если того утра никогда не было? Сиын на взводе. Его практически трясет от напряжения. Он не знает, куда себя деть. Его взгляд снова цепляется за торчащий светлый уголок. Сиын вдумчиво идёт к нему, попутно захватив из ванной ветровку. Сухо даже не вспомнил о ней, а Сиын не способен признаться. Не вернуть её сразу было глупостью. Теперь же это будет выглядеть как раскрытие главного секрета, а Сиын очень этого не хочет. Опустившись на колени, Сиын поднимает тонкую тетрадь. Он держит ее двумя пальцами, а лицо выражает сомнение… Ложь! Внутри него сомнений нет. Он демонстративно листает страницы, которые мчатся одна за другой под наклоном, пока небольшой лист не выпадает оттуда. Утащенный у Ёнбина лист фентанила выглядит угрожающе. Когда-то он был оружием, предназначенным для борьбы с ублюдками, которые решили восстать против прилежного ученика — вот почему Сиын украл его. Он честно собирался использовать это против плохих парней, если те снова захотят ему навредить, но… Сейчас единственный плохой человек — это Сиын. Сейчас навредить ему может только он сам.

"Первый приём фентанила, 18,75 мкг/ч" — Буквы ровные, каллиграфические.

"22 часа" — допишет он чуть позже.

Сиын клеит пластырь себе на руку и… ничего не происходит. Даже через час ничего не меняется. Он успел собрать посуду и вымыть её. Вскоре Сиын даже закончил своё домашнее задание и несколько тем из хагвона. Усталость накатила на него плавно, сказался сложный день с эмоциональными потрясениями — это было не ново, но отчего-то Сиын сильно вымотался. Он задумывается, что, возможно, немного погорячился, приклеив себе четверть дозы. Всё-таки, он не онкобольной, а обычный подросток без толерантности к сильному трансдермальному обезболивающему препарату. Беспокойство отступило легко, освобождая голову, давая ему легкость. Совсем скоро все тяготы покинули его. Сиын вернулся к учебникам, наконец не имея ничего лишнего в мыслях. Тема за темой давались ему легко, будто никаких преград между ним и учёбой не существовало. Сиын не знал точно, как много прошло времени, но сумел завершить всё домашнее задание, которое не мог сделать последние несколько недель. Усталость наваливается на него, как положено — давно за полночь. Он взаправду вымотался. Сиын должен хорошо отдохнуть. Если фентанил в этот раз не оказал на него никакого воздействия, Сиын просто ляжет спать. Он опускается на кровать, словно погружаясь в неё. Ветровка Сухо приятно шелестит, когда он ложится. Мышцы так слабы и расслаблены, но это не ощущается чем-то странным — это приятно. Сиыну нравилась тяжесть, которая опустилась на него, всем своим весом придавливая к мягкому, как перина, матрасу. Кто-то кладет руку ему на грудь, и это не кажется неправильным. Сиын лишь надеется на то, что это Сухо. Горячая ладонь жжёт сквозь одежду прямо там. Кожа на собственных ладонях и ступнях покалывает, заставляя Сиына ерзать на месте в поисках удобства. Его тело кажется Сиыну абсолютно ватным, а дыхание — поверхностным. Легкий тремор тревоги пробивается сквозь сознание, стараясь вырвать Сиына из этой дрёмы. Глаза невозможно открыть — комната тут же бесконтрольно вращается. Но, закрыв их, Сиын раскачивается на волнах, которые успокаивают его беспокойную душу. Глубокий покой, который ощущает Сиын, не мог сравниться ни с чем, что он испытывал ранее. Чувство нежности и любви обволакивает его со всех сторон — без необходимости что-то доказывать и заслуживать. Сиын нужен, Сиын любим. Сиын ощущает на себе теплый взгляд светящихся солнечным теплом глаз и горячие прикосновения рук к своим плечам. Сиын готов поклясться, что он лежит на мягкой груди, а его глубокому, размеренному дыханию мешают руки, крепко обнимающие его, делая вдохи прерывистым. Этот сон так нравится Сиыну. Никогда ещё он не чувствовал себя таким спокойным и лёгким. Никогда ещё идея о прекращении борьбы не была столь прозрачна и правильна. Свет режет внезапно, а глазам тяжело сосредоточиться. Сиын не уверен, сколько он спал, но этим утром из отражения на него смотрит измотанный бессонной ночью подросток. Зрачки настолько узкие, что это, возможно, даже бросается в глаза. Сиын не уверен. Он не особо обращал внимание на ширину зрачков других людей. Хотя у Сухо они обычно занимают половину радужки, когда их взгляды пересекаются. Анатомические познания подсказывают, что вид зрачков Сухо является незначительным отклонением от нормы. Сиын вздыхает, совершенно не чувствуя себя отдохнувшим. Кожа кажется липкой и имеет сероватый оттенок. На часах — полдень. Он проспал субботний хагвон. Без разницы. У Сиына совершенно нет сил ходить. Совсем не хочется совершать и малейших движений, поэтому Сиын принимает ванну вместо душа. Его кожа нагревается, поры раскрываются, и это совершенно точно усиливает воздействие фентанила на его организм. Но сейчас Сиын об этом не догадывается. Его расслабляет в горячей воде так сильно, как никогда раньше. Он закрывает глаза и позволяет себе скользить руками по мокрой коже, покрываться мурашками и думать о Сухо. Он не касается себя там, но позволяет воображению приковать к себе мягкий взгляд карих глаз, наполненных не интересом или вопросом, а нежностью и лаской. Лёгкие Сиына наполняются пузырящимся счастьем, а тело — неимоверно легкое. Это забвение затапливает его, даруя мнимую безопасность. Воскресенье Сиын встречает с сухостью во рту, вялостью и усталостью. Он позволяет себе отдохнуть, не читать сообщения и не делать уроки. Он просто позволяет себе немного полежать. Когда Сиын появляется в школе очередным утром, то кажется уставшим. Цвет лица всё ещё немного отдаёт серым оттенком, но это ни о чем не говорит. Он снял пластырь через 22 часа, и с того момента прошло больше недели. — Ты ешь меньше обычного, — замечает Сухо, когда они вдвоём обедают в столовой. Бомсок, вероятно, сидит со своей новой компанией. Сиын ничего не отвечает. У него нет сил. Он учился до поздней ночи, а утром они с Сухо снова поругались из-за Бомсока. Почему-то Сухо очень не нравится то, что Сиын пытается достучаться до друга. Это иррациональное поведение некогда доброго защитника раздражает. Сиын толком не высыпается из-за учёбы — дома по ночам, в хагвоне — по вечерам, и тревоги из-за экзаменов. Сиын вспоминает, как хорошо им было только вдвоём и допускает смелую мысль, что Сухо тоже может думать об этом. Они практически не разговаривают, в чём виноват, в основном, Сиын — его ответы более односложные, чем обычно. Сухо несколько раз пытается разговорить его, предлагая сходить поиграть после уроков в бильярд или завалиться домой, но Сиын никак на это не реагирует. Они идут по коридору в тишине. Сухо идёт чуть позади, и Сиын снова ощущает затылком изучающий взгляд. Это немного жутко, потому что у Сиына мурашки бегут по коже. Он делает усилие, чтобы не обернуться. Они расходятся на пороге школы. — Увидимся завтра, — бросает Сухо. Сиын чувствует вполне рациональную тревогу и тоску — они медленно накатывают, подбираются и сжимают его грудь своими крепкими тисками. Он ускоряет шаг, чтобы пересечь порог дома как можно быстрее. Электронный замок издаёт свой стандартный звук, но Сиын практически его не слышит. Он стремится в комнату, когда на периферии мелькает фигура отца. К счастью, родитель лишь бросает короткое приветствие и скрывается в своей комнате. Ужас охватывает Сиына слишком быстро. Он внезапно осознаёт, что собирался сделать. Сиын вспоминает, что у него вообще-то есть родители, один из которых всё ещё иногда приходит домой. Перспектива оказаться застигнутым в моменте отрезвляет, пот холодит спину крайне неприятно. Он так сильно спешил домой. Хотя фигура отца никогда не была авторитетом, Сиын не может вспомнить, когда в последний раз его волновала мысль о матери. Кажется, всё отошло на задний план, как только Сухо вторгся в его скучную, размеренную жизнь. Медленно Сиын заходит в комнату, тихо закрывая дверь. Замок щёлкает практически беззвучно. Он снимает с плеч рюкзак и садится на кровать. Наверное, ему стоит подумать о своей жизни. Он взаправду бежал домой, чтобы наклеить себе очередной пластырь? Из-за чего? Из-за того, что Сухо был с ним холоден, пока Сиын сам игнорировал его? Или потому что Сухо не разделяет его попытки вернуть Бомсока? Если Сиын себя вернуть не может, то как он собирался образумить постороннего человека? Он снова надевает ветровку, которая всё ещё хранит слабый запах Сухо. Не парфюм, не пот — что-то призрачное, невидимое. Единственное видимое — это Сиын. Он думает, что выглядит жутко. Что он сам — жуткий. Сиын вдыхает глубже и не может остановиться. Сердце колотится не от страха. От желания. От нехватки. От того, что он собирается сделать. В комнате темно, но Сиын всё равно закрывает глаза. Пробует дышать. Пробует сопротивляться. Мысленно он следует взором за линией, очерчивая квадрат на уровне глаз — аккуратный, чистый. Четыре стороны. Четыре шанса не сломаться. Каждая сторона — четыре счёта. А он идёт по ним, как будто верит, что это что-то меняет. Он должен себя контролировать. Первая сторона — вдох. Один, два, три, четыре. В лёгких сейчас пять литров, значит, на каждый счёт — 1,25. Это хорошо. Цифры — это хорошо. Это легко. Он цепляется за них, как калека за костыли. Вторая сторона — задержать дыхание. Один, два, три, четыре. Он считает до четырёх и думает, сколько миллиграммов было в прошлой дозе. Слишком мало. Или слишком много. Он не помнит. Это пугает. Третья сторона — выдох. Один, два, три, четыре. С этим выдохом уходит голос Сухо, в момент, когда он отстранился. Слишком вежливо. Это больно. С выдохом уходит что-то важное, что-то живое — доказывающее, что Сиын нужен, что он не пустой. Четвёртая сторона — пауза. Один, два, три, четыре. Тонкая дрожь под кожей, как рябь на воде. Сиын и есть эта вода. Малейшее изменение в его привычном укладе делает его уязвимым, малейшее проявление к нему доброты — слабым, неспособным держать себя в узде. Он всегда был таким? Всегда мечтал исчезнуть хотя бы на минуту? Вдох. Пауза. Он повторяет упражнение. Не замечает, как его губы чуть шевелятся на счёте. Механически. Мантра это или заклинание — не важно. Что, если сосчитать правильно, то сердце перестанет болеть? Он чувствует, как мозг рябит на грани. С одной стороны находится счёт, со второй — тихий отголосок слов Сухо: «Ты слишком близко, Сиын-а». Он резко распахивает глаза. Квадрат распадается. Только что. Только что Сухо был так близко. Он был прямо за спиной Сиына. Но за его спиной сейчас лишь стена. Сиын заваливается на бок. Он обнимает себя руками и скользит ладонями вовнутрь рукавов. Пальцы нащупывают пластырь. Когда это он..? Неважно. Сиыну уже всё равно. Смирение проникает в него. Он тихо выдыхает, закрывает глаза и ждёт.