Фентаниловый мальчик

«Аддикт раскусывает кость — последнее, что держит Сиына живым. Он точно знал, ради чего он хотел умереть — ради Сухо. И будь Сухо проклят, если подобные мысли сверкали и в его голове.»

_ _ _

"Второй приём фентанила, 75 мкг/ч" — Буквы ровные.

"37 часов" — допишет он чуть позже.

Эйфории так и не произошло, но такого покоя Сиын никогда раньше не ощущал. Он буквально исчезает, проваливается на десятки часов в небытие — прекрасное, туманное и спокойное место. Оно встречает его радушно, забирает все тревоги и опасения, забирает все воспоминания, забирает всю боль. Со временем безопасное пространство отпускает Сиына — медленно, мягко, как облако опускает его с небес на землю. Звуки постепенно возвращаются. Они волнами накатывают на Сиына, чередуясь с обрывочными воспоминаниями. Солнечный свет слепит даже сквозь закрытые веки. Сиын упрямо отворачивает голову, зарываясь в подушку. Совсем недавно похожим анестетиком, отключающим всякую боль, тревогу или же — апатию, действовал на Сиына адреналин. Он вздыхает, разрешая себе вернуться в тот день, когда Сухо оказался в больнице после стычки с кредиторами. Взгляд Сухо был шокированным и восхищенным, а аппетит — сильным. Взгляд Сиына — почти влюбленный, даже улыбка коснулась его губ. Тогда в груди Сиына впервые что-то шевельнулось. Что-то, что не было похотью. Что-то, что было светлым. Оно распускалось, как цветок, и Сиын должен был его оберегать. Это что-то — не имело ничего общего с помешательством после пьяного секса или обсессии на природном запахе Сухо. Это цветущее нечто тихо пускало корни, пока ничего не подозревающий Сиын жил своей обычной жизнью безответно влюбленного школьника. Сейчас оно кололо острыми шипами, напоминая о себе, говоря: смотри, я важная часть тебя! Звонок в дверь звучит где-то вдалеке, но дважды. Сиын наслаждается этой болью. Честно, наслаждается. Лёжа на спине, придавленный тяжестью, он проводит в небытии неизвестно сколько времени. Сиын голоден. Он желает ощутить весь спектр боли, который Сухо из его памяти только может ему предложить. Сухо, который был собой. Вёл себя как обычно. Не существовало ничего, что могло быть отклонением от нормы. Или долгие, напряжённые взгляды, постоянные прикосновения на самом деле никогда не были нормой? Сиын не может здраво ответить на этот вопрос, потому что каждый раз превращается в безвольное нечто. Его мозг отключался, когда пальцы Сухо касались его; он вздрагивал, когда они ложились на его подбородок или щеки; Сиын не мог мыслить здраво, не мог мыслить хотя бы немного адекватно. Мозг выдаёт чудовищный сбой, отключаясь, работая на одних резервных мощностях. Перед взором встаёт утренняя сцена: пальцы Сухо повсюду, мучают Сиына, лишая его рассудка. В горле пересыхает от наплыва воспоминаний. Во рту выделяется слюна. Сиын мучительно тяжело сглатывает. Он ощущает крепкую хватку на своём бедре. И, внезапно, тяжесть, которая была раньше, становится невыносимой. Дыхание перехватывает. Сиын кожей чувствует взгляд Сухо — изучающий, внимательный. Он вздрагивает от касания пальцев к животу. Рука смело тянется ниже, расстёгивает форменные штаны. Сиын выгибается, когда кожа касается кожи — член болезненно стоит. Рваный вдох сопровождает вторая рука, опустившаяся под шелестящую ткань ветровки. Вкупе с окутавшим Сиына запахом тёплой кожи Сухо всё происходящее ощущается так реально. Пальцы сильно сжимают сосок, и это причиняет боль. Сиын извивается и переворачивается на бок. По вставшему члену стекает смазка, а руки — требовательные и жёсткие. Сухо движется, выворачивая запястье под опасным углом, и Сиына подбрасывает. Он задыхается от стимуляции нежной, чувствительной части на головке и чувствует, как слюна стекает по его подбородку. Он с трудом подтягивается на руках, и Сухо помогает ему опереться на грудь. Сиын откидывает голову на его плечо. — Ты такой горячий, Сиын-а… Его тело дрожит, а бёдра бесконтрольно толкаются в кулак. Сиын позволяет второй руке Сухо оставлять синяки на его теле и мечтает, чтобы она сжалась на его шее. Нет. Лучше пусть эти пальцы окажутся в нём. Красивые, сильные пальцы Сухо. Они так хорошо лежали во рту Сиына, и он так отчаянно желает, чтобы это произошло снова. Сиын смущён. Безмерно. Он не может позволить себе об этом попросить. Несмотря на своё развратное положение и настолько широко разведённые ноги, насколько это позволяют так и не снятые штаны, Сиын всё ещё сгорает со стыда. Он толкается в умелый кулак, скулит, горит, но не может позволить этой просьбе сорваться с его языка. Белая вспышка света застилает глаза, и Сиын чудом затыкает себе рот ладонями. Всё его тело содрогается. Ломается. — Тш-ш, — Сухо нежно гладит его по голове, пока рука совершает последние движения, выдавливая из Сиына последнее. Сердце колотится так быстро, что из-за пульса не слышно собственных мыслей. — Господи, ты… — в прострации шепчет Сиын. Всё внутри вибрирует, пока он приходит в себя. Ему слышится смешок у своего уха. Сиын улыбается. Сиын лениво стаскивает штаны, путаясь в них ногами, и сбрасывает их кучей у кровати. На нём всё ещё ветровка Сухо. Сиын заворачивается в одеяло, несколько раз обернувшись вокруг своей оси. Ему жарко. Он обездвижен. Сердце замедляет свой ритм. Он проваливается в небытие снова. Когда он приходит в себя следующий раз, глубокая ночь встречает его напряжением. Сначала темнота дезориентирует. Сиын решает, что прошло несколько часов, но отчётливо помнит, как солнце мешало ему спать. Он вздыхает и пытается выбраться из пленившего его одеяла. С трудом, почти падая с кровати, ему это удаётся. Его нижняя часть тела обнажена, но Сиын не обращает на это внимание. Тяжёлая голова ведёт его на кухню за водой. Сиын пьёт жадно и не обращает внимание на записку на кухонном столе. Сиын снова набирает себе ванну. Он снимает ветровку Сухо, аккуратно складывая её на полку для хранения, прямо перед тем, как опуститься в горячую воду. Вода обволакивает. Сиын таращится на пластырь на предплечье. Он нежно гладит его пальцем, опустив руку под воду. Долгие минуты Сиын производит этот странный ритуал, пока не решает снять его. Мелькает мысль: ответ на вопрос, который мучил его на периферии, — доза. В прошлый раз он наклеил всего четверть, но сейчас на его предплечье красовался целый. Странное чувство отчуждённости обволакивало Сиына. Мир словно смотрит на него со стороны. Сиын — не часть этого мира, не часть самого себя. Он — чужой. «Что ж, он не умер. Он всё ещё дышит.» — размышляет про себя Сиын. Наверное, это хорошо. Он точно не знает. Сейчас не хочется думать ни о чём плохом. Даже рефлексия о странной ночи — не первый предмет его размышлений. Томящееся внутри, такое родное и чужое одновременно — это чувство было в каждой клетке его тела. Сиын ощущает его всецело и не бежит от него. Хуже всего, кажется, то, что похоть отступает перед этим цветущим беспорядком в его груди. Может быть, Сиын и хочет быть грязным, зацикленным на пороках. Возможно, он им и был. Он не может этого озвучить, не может прижать Сухо к стенке. Что ж, да. Сиын не хотел об этом думать. И всё — из-за Сухо. Сухо, который взаправду был с ним — так, будто это по-настоящему. Будто все эти касания и взгляды означали куда больше, чем Сухо озвучивал, чем он демонстрировал. Господи, серьёзно, с каких пор Сиына это вообще начало волновать? Когда это случилось? Когда мозг Сиына стал порабощён окончательно и бесповоротно? Стоп. В голове происходит короткое замыкание. Сиын хочет ухмыльнуться, но сил просто нет. Сухо может просто сказать: «Моя ошибка. Исправлюсь!». Как он всегда это говорил. И Сиын бы понял. Он не сошёл бы с ума. Но вместо этого он сказал: — Я больше не прикоснусь к тебе. Хватит с меня. Забавно сейчас вспоминать то, как Сиын держал лицо, слушая болтовню возмущающегося Сухо, в моменте ощущая, как всё внутри него рушится, разбивается. А ещё не так давно Сухо говорил горячо, с придыханием, что в реальность этого слабо верилось: — Ты такой, такой… чёрт… ты слишком близко, Сиын-а. Сиын ломается. Снова. Просто вспоминая то, как эти эмоции захлёстывали его тогда. Сиын даже не знает, как он мог не заметить этого тогда. Такой яркий эмоциональный взрыв произошёл в одно мгновение, а осознание обрушилось на него только сейчас — он был так влюблён. И в этот раз он позволяет себе слабость, он позволяет этим чувствам захлестнуть себя — Сиын бессилен перед ними. Он больше не способен держать лицо. Сиын полностью принадлежит Сухо. Он осознаёт это сейчас так кристально ясно, что наконец-то всё становится на свои места. Но уже слишком поздно. Тяжесть реальности настигает Сиына внезапно. Она с силой бьёт по его остывшему телу в остывшей воде. Уже несколько дней, как липкая кожа в месте, где был пластырь, беспокоит его. Она саднит и напоминает о себе, как о чём-то постыдном. В самом деле, разве беспамятство, в которое впал Сиын, не постыдно? Разве похоть, что охватила всё его естество, не опасна? Разве она не завладела им и не отпускала до тех пор, пока Сиын не выдохся и не отключился? Разве помешательство не затмило здравый смысл, заставив забыть даже об отце за стеной? Сиына передёргивает. Он не собирается отмывать клей с кожи — пусть этот дискомфорт напоминает о том, насколько Сиын жалок. Жалость к себе врезается в сердце сильнее, когда Сиын ловит себя на том, что неотрывно смотрит на Сухо. Тот ест без особого аппетита. Беспокоит ли это Сиына? Немного. Но его самого мутит с самого утра, поэтому он не может всецело оценить масштаб трагедии — отсутствие аппетита у Сухо. Сиын медленно моргает, когда понимает, что Сухо смотрит прямо на него. Его взгляд — цепкий, анализирующий, не такой осторожный, как прежде. — Плохо спишь? — взгляд мечется по нездорово-серой коже, синякам под глазами. Сухо задерживается на бледных, обветренных губах Сиына, облизывая свои. — Плохо сплю, — вторит ему Сиын. Он почти клюёт носом. Сиын перестал высыпаться с первого применения фентанила. А, быть может, и с момента, когда сблизился с Сухо. Как знать. Медленный взгляд тусклых глаз мажет по фигуре Сухо. Сиыну не нравится думать, что Сухо — весь его мир. Сиын никогда не вращался вокруг кого-то. Он был бесцельно бороздящим космические просторы астероидом. Сейчас же Сиына захватила орбита крайне сильного, магнетического небесного тела и не желает отпускать. Даже отдалившись, Сухо продолжает притягивать Сиына. Эта тяга так беспрекословна, что сопротивляться нет никакого смысла. Сиын ловит каждый его вздох и взгляд, когда вдруг Сухо направляет всё своё внимание на него. А когда Сухо сосредоточен на чём-то другом, Сиын наблюдает за ним — крадёт эмоции, архивирует для себя ложные воспоминания. Сиын, наверное, слишком много себе позволяет — он многое додумывает. Сиын не может отделаться от мысли, что Сухо одинок. Хотя Сухо и выглядит крайне популярным и компанейским парнем, свой день рождения он справляет в узком кругу. Настолько узком, что Сиын невольно допускает мысль, что Сухо очень одинок. Сиын хочет стать для него всем, хочет заполнить пустоту, которая окружила этого тёплого человека. Сиын решительно не понимает, как такой парень, как Ан Сухо, может быть одинок. Он понимает нечто иное — как такой, как Сухо, может иметь врагов. Сухо слишком хорош: слишком добр, слишком честен, слишком совестен, слишком крут, слишком нежен, слишком силён, слишком… Сиына захлёстывают эмоции. Он с трудом подавляет дрожь и возродившиеся в памяти тёплые взгляды и дурацкие гримасы, которыми Сухо одаривал Сиына так часто. Сухо и сейчас абсолютно точно освещает весь его мир. Его свет отражается от бело-розовых стен этой комнаты для вечеринок. Он ослепляет, и Сиын понимает, почему Сухо могут любить так же сильно, как и ненавидеть. С Сухо нельзя иначе, ведь он тоже отдаётся без остатка. Сиын планировал влить всю ту любовь, что его наполняла, в суп из морских водорослей, но Вселенная предоставила ему возможность получше. Мог ли Сиын говорить словами через рот, чтобы как-нибудь исправить это? Они с Сухо обязательно что-нибудь придумали бы для освобождения Ёнъи. Вероятно. Конечно. Разумеется. Но Сиын так хотел, чтобы Сухо был в безопасности — он не мог пережить даже мысли о том, что Сухо пострадает. Он видел, как ему больно и страшно. Видел, как он уязвим. Видел, как кровь стекает с его затылка. Видел, что Сухо тоже можно ранить. Видел, как Сухо мучился после падения со скутера. Сиын не собирается давать ему возможность пораниться снова. Сиын сделает это вместо него. Сиын уже и так поранился. Поранился о Сухо. Так сильно и глубоко, что нет пути назад. Ярость — бордовая и шершавая, словно засохшая кровь — опаляет Сиына. Оказывается, Сиын очень жаден. Оказывается, Сиын ещё более уязвим, чем когда бы то ни было. Он дерётся. Он защищается. Он нападает. Он делает всё, что в его силах. Он хочет спасти не Ёнъи. Он хочет спасти Сухо. Именно поэтому Сиын просит Ёнъи ничего не рассказывать Сухо. Это правда, правда важно. Он так болеет Сухо, что не чувствует боли в сломанной руке. Он не хочет допускать таких же импульсивных поступков со стороны Сухо. Хотя, с чего бы Сухо делать тоже самое для него? Сухо отдалился от Сиына. Он осторожен и менее разговорчив. Сухо уже не так много заботится о Сиыне и больше работает. Бомсок совершает настоящий ужас, а Сиын даже разозлиться на него не может как следует. Бомсок ведет себя так по причине, которую Сиын знает слишком хорошо. А Сухо не понимает, не понимает их обоих и не хочет даже попытаться. Говорить словами через рот нужно, и, возможно, это бы стоило сделать, чтобы избежать более серьезных последствий, но Сиын не может. Он молчит и даже игнорирует сообщения. Он ведёт себя, как трус, но не знает, как ему появиться перед Сухо со сломанной рукой. Что ему сделать и сказать? Что предпримет Сухо? Посмотрит ли он на него с негодованием? Или злостью? С отвращением? Или в его глазах отразится испуг? Одни только мысли делали Сиыну невыносимо больно. Лишь на них он существовал. Сиын не знал, каково ему будет, как он справится с реальностью. Это накаляет. Дрожь омывает лёгкими волнами, но отступает. Сердце учащает сокращения, разгоняя кровь по венам. Уши закладывает — не сильно, лишь притупив восприятие. Пульсация в висках отражается поволокой в глазах. Сиын допускает мысль о чувстве безопасности. Ему отчаянно этого не хватает. Он чувствует отсутствие этого чувства так же отчётливо, как отсутствие Сухо. Сиын рвано дышит. Тщетные попытки успокоиться, выровнять ритм или дышать «по квадрату» не приносят совершенно ничего. Губы дрожат, поэтому он с силой сжимает зубы. Пальцами рук Сиын впивается в бёдра, пальцами ног — в глубокий ворс ковра. До побелевших костяшек. Он надеется, что боль отрезвит. Чуда не происходит. Сиын задыхается. Уже всерьёз. Воздуха не хватает. Сиын знает — гипервентиляция. Он не сразу может справиться с этим. Сиын, дрожа, опускается на колени и прислоняется плечом к ножке стола, у которого оказался. Нужна опора. Дерево больно врезается в кожу, но паническая атака сильнее, страшнее. Тремор рук мешает отрывать новый пластырь. Он с трудом отклеивает защитный слой дрожащими пальцами. Сломанная рука почти не участвует. Сиын с размаху нахлёстывает пластырь прямо на шею. В мгновение становится легко. Боль ещё не отступила, но воздух уже может поступать в лёгкие, и от этого становится терпимее. В мир проникает немного больше мира. Всё его естество больше не сжимается в одну паническую точку. Теперь Сиын не ограничен. Он снова может думать — эта чудная способность возвращается к нему так же постепенно, как и дыхание. Не видеть Сухо оказывается тем ещё испытанием. Это размазывает Сиына и направляет на отчаянные поиски безопасности, пусть он и получает её искусственно. Сиын хорошо знает, где именно он может её найти. Сиын считает, что той, которая у него есть, будет мало. Сиын отрывает грязными ногтями неровную треть последнего в его упаковке пластыря и нежно приклеивает его чуть поодаль от того, который нанёс на свою кожу ранее.

"Третий приём фентанила, 93 мкг/ч" — Буквы утратили весь свой былой строгий шарм. Они хаотичны.

"48 часов" — допишет он чуть позже размашисто.

Сиын знает, где находится место, в котором у него не будет ничего болеть. Тишина наступает вместе с окончательно выровнявшимся дыханием. Сиын и не догадывался до этого, насколько был напряжен, насколько его тело болело после драки. Он глубоко погружается в диван. Руки — вдоль тела. Сиын не шевелится уже несколько часов. Так хорошо, что теперь Сиын знает, как это происходит. Он нашёл выход. Ему не нужно практиковать «дыхание по квадрату», чтобы прийти в себя. Не нужно ничего, чтобы почувствовать себя нормальным, несуществующим, и, что парадоксально, живым. Сиын не знал, как такое возможно: полностью раствориться в пространстве, исчезнуть и при этом быть «здесь и сейчас». Видеть, чувствовать, слышать. Как шумит его кровь. Как медленно отбивает ритм стрелка наручных часов его отца, оставленных на кухонном столе. Слышать собственное ровное, тихое дыхание. И не слышать ни единой мысли. Эта блаженная тишина могла бы стать его любимым моментом из жизни. Звонок в дверь отдаётся чем-то громким, режущим, враждебным, вырывая из приятных объятий безопасности. Сиын весь съеживается, трёт ладонями лицо и мечтает слиться с диваном. «Меня нет. Меня никогда и не было», — то, чего по-настоящему хочет Сиын. Сиын совсем не хотел возвращаться в реальный мир. Но у мира на этот счёт другие планы. Шаги к двери кажутся бесконечными. Тело совершенно не слушается, отзывается очень вяло. Сиын с трудом преодолевает это чудовищно далёкое расстояние. — Кто там? — Доставка! — этот голос невозможно спутать или не узнать. Сиын всё ещё смотрит на закрытую дверь. — Чего пришёл? — Хочу пить. Дай воды, — так, словно не было всех этих дней, не было взглядов, недомолвок и затяжных прикосновений. Будто всё снова стало как прежде. Сиын открывает дверь. Она щёлкает своим стандартным звуком. Первым делом взгляд цепляет ветровку Сухо. Сиына бросает в холодный пот. Лёд осознания проносится от копчика до затылка, на мгновение делая его взгляд чуть яснее. К счастью для Сиына, сегодня он не доставал ветровку Сухо, чтобы позорно предстать перед ним в самом «обнажённом» свете. Взгляд Сиына бегает. Он не в силах поднять глаза на Сухо, но всё-таки берёт себя в руки. Сухо внимательно смотрит на него. Его взгляд — беспокойный и ищущий. Губы Сиына — серые, сухие и в трещинах. Глаза прозябают под тяжестью век. Сухо совершенно точно видит ненормально узкие зрачки. Сиын ощущает прилив неги, которая вот-вот затопит его. Она уже совсем близко, опасно близко, и шепчет, что Сиыну пора прятаться от пытливого взгляда гостя. — Ты в порядке? — Сухо не звучит обеспокоено или тревожно. Его голос наполнен напускной неряшливостью, сквозь которую проступают сомнения. Словно он пытается уличить Сиына во лжи. Словно он что-то знает. А Сиын… Ещё совсем немного, и он осядет в дверном проёме у ног Сухо — не потому что сдался, а потому, что фентанил победил его. Первая волна сильнее всего смывает его, требует внимания, требует, чтобы Сиын отвернулся от Сухо и был предоставлен только ей одной. — А… да. А что? — Сиын ожидаемо прячет взгляд, не в силах выдерживать Сухо так близко. — Да просто был неподалёку, — Сухо смотрит вдаль, как бы указывая направление. На деле же — он пытается отвлечь Сиына от того, как внимательно оценивает его состояние. Глаза опускаются вниз, и Сиын следит за этим движением — Сухо утыкается взглядом в его загипсованную руку. Сиын заводит её за спину и прячет глаза. Сиына вдвойне опаляет жаром от стыда за то, что Сухо его раскрыл. Сухо уже знает о его физической травме. Сухо скоро узнает и о другой — той, которая глубоко внутри него. Сухо не должен заметить, что Сиыном что-то не так. Взгляд Сухо — пристальный, как у хищного ястреба. Он скользит им по телу Сиына вверх. Сиын чувствует это. — Ты в порядке? — Сухо смотрит на его лицо, и Сиын делает усилие, чтобы поднять взгляд вверх. Встретиться с глазами Сухо. Они совсем не тёплые, как помнит Сиын. Они — незнакомые. От этого контакта дыхание сбивается, а низ живота сводит спазмом. — Что? — Сиын не знает, что ответить. Он взаправду теряется рядом с ним. Но сейчас наркотик играет против Сиына и не даёт ему мыслить хотя бы немного здраво. Сиын только и может, что снова опустить глаза в пол. — Завтра тест. Ты придёшь? — снова пробует Сухо, не найдя на лице Сиына ничего провокационного. Сам Сухо сейчас — открытый, ищущий. Словно он чего-то жаждет, словно что-то внутри него горит так же сильно, как и в Сиыне. Это что-то неизвестное на дне его глаз. Это скрыто в движениях Сухо и его страной интонации. Это что-то, о чём Сиын сейчас не может должным образом подумать. Это что-то, что заставляет его сердце биться чаще. Сиын вымученно отвечает, что придёт. Он искренне надеется, что Сухо не видит, что ему конец. — Увидимся завтра, — Сухо слегка улыбается, всё так же пристально всматриваясь в Сиына. От этого взгляда идут мурашки по коже. И от усмешки — тоже. Словно Сухо всё знает — понял всё, что скрывал Сиын. От начала и до конца. Сиын просто жалок. Не смог скрыть ни свои проступки, ни свои грязные чувства. Сиын смотрит Сухо вслед, и это тоже больно. Сухо отворачивается от него окончательно. Его широкая спина удаляется, и каждый новый метр дистанции причиняет Сиыну почти физическую боль — ровно до тех пор, пока он борется с желанием побежать за Сухо. Он борется с этим больным приступом держаться за него и не отпускать. Он борется с собой, борется с этой мечтой блажью. Догнать Сухо, вжать в стену и накричать. Сказать, что он, Сиын, не хочет видеть его завтра. Он хочет видеть его сейчас. Хочет прикоснуться, почувствовать нежную руку в своих волосах, опереться на плечо и прислониться к крепкой груди. Сиын хочет укрыться в кольце рук, которые дарят безопасность. Сиын хочет, чтобы они оба были в безопасности. Сиын больше не прозябает в беспамятстве. Сиын всё контролирует. Деперсонализация — не пугает. Он наблюдает за собой со стороны, чётко ощущая, как протекает каждый час. Больше нет временных ям, в которые он проваливается. Сиын может функционировать, практически как обычный человек, несмотря на пластырь, плотно прижатый к коже. Возможно, его движения заторможены, а взгляд ещё более пространственный, чем раньше, но это не имеет значения — не тогда, когда Сиын наслаждается покоем, тишиной, безопасностью. Весь эффект рушит отсутствие Сухо на тесте, ведь он никогда не нарушал обещаний, но фентанил медленно поступает в тело Сиына. Кровь равномерно разносит препарат, и Сиын не может реагировать иначе. Ёнъи плакала. Наверное. Сиын не помнит. Он плохо помнит, как вообще оказался перед палатой Сухо, как вошёл внутрь. Странное ощущение — наблюдение за собой со стороны — руководило Сиыном. Оно помогло ответить на вопрос бабушки Сухо, подтвердив, что Сиын — его друг. Короткое «да» — единственное, на что его хватило после увиденного. Лежащий на кровати Сухо, подключённые к нему трубки, писк аппаратов — это всё неправда. Не может быть правдой. Это всё ненастоящее. Сиын проваливается в бездну. Губы Сиына дрожали, веки уже не сдерживали слёз. Слёзы — это слишком мало. Внезапно фентаниловый пластырь оказался бесполезен. Сиын двое суток позволял препарату одаривать его мнимой безопасностью, и мог бы ещё столько же наслаждаться этим фальшивым покоем. Истерика — эта волна, буря, торнадо — поднимается из той бездны, в которую обрушился Сиын. Она — единственный способ выжить. Способ не сойти с ума. Это всё ненастоящее. Сиын повторял это снова и снова. Он смотрел на Сухо — молчаливого, спокойного, спящего. Это всё ненастоящее. Сердце больно ударялось о грудную клетку — гораздо громче, интенсивнее, чем сердце Сухо. Его пульс слаб. Сиын мечтает оказаться на месте Сухо. О, он бы всё отдал. Господь — свидетель. Сиыну всего было мало, но теперь он потерял то сокровище, которым обладал. Он разгневал Вселенную своей жадностью. Сиын не сдвигается с места, непрерывно смотря на Сухо. Он касается пальцами своей липкой шеи, находя то самое место, которое ещё недавно дарило ему покой. Медленно Сиын тянет за край, скрытый за отросшими волосами. Кожа натягивается, волоски больно срываются вместе с клеем. Сиын отклеивает и второй, меньше по размеру. Он наконец отрывает взгляд от медленно поднимающейся и опускающейся груди Сухо и смотрит на свою ладонь. Фентанил и правда оказался бесполезен. Всё бесполезно. Сиын суёт пластыри в карман форменных брюк. Он сжимает губы, чтобы подавить рвущийся всхлип, и поднимает глаза на Сухо — тот стабилен. Еле дыша, он лежит на больничной койке. Как будто спит, да? Нет. Нет. Нет. Сухо не спит. Сухо — в коматозном состоянии. Сухо — где-то настолько далеко, что не может вернуться. Сухо — так далеко из-за Сиына. Из-за того, что Сиын не смог скрыть свои травмы. Сухо заплатил очень большую цену за то, чтобы защитить Сиына. А эти люди — чудовища, которые сотворили с ним такое — заплатят? Сиын не знает, как долго он находится в палате. Его пошатывает. Мышцы слабеют. Он не может стоять на ногах и опускается на пол. Слёзы всё ещё текут по его щекам, когда голова опускается на матрас. Сиын подносит руку, хочет коснуться пальцев Сухо, но не может. Внезапное напряжение мышц сковывает. Он застывает, смотря на ладонь Сухо с расстояния в десять сантиметров, так и не позволив себе коснуться его пальцев. Грудная клетка Сиына содрогается, рвущийся наружу всхлип спазмирует всё внутри, отбирает и так прерывистое дыхание, причиняет боль. Сиын чувствует первые симптомы ломки, когда фентанил покидает его организм. Здесь, на полу у кровати бессознательного Сухо. Волнами накатывает головная боль. Сиын сам виноват, что принял так много. Раньше он всё контролировал, но в тот раз пожадничал. Снова. Озноб бьёт на пару с тревогой. Мысли о вине начинают сводить с ума. Всё тело болит, суставы выкручивает сильнее, чем когда-либо. Кажется, это навсегда. Сиын и только Сиын виноват во всём. В том, как сильно дрожат его руки; в том, что его зрение потеряло фокус, и теперь он не может чётко видеть Сухо; в том, как громко в капельном дозаторе звучит каждая капля препарата, которая дальше потечёт по венам Сухо. Каждая капля — болезненный выстрел, но почему-то Сиын не умирает. Или его смерть будет долгой и мучительной? Хотелось бы. Сиын должен быть наказан. Он ничего не сделал, чтобы предотвратить трагедию. Он знал, догадывался. Он так отчаянно хотел броситься за Сухо тогда. Он должен был схватить его, обнять, оставить подле себя. Он должен был ему всё рассказать, выдать всю правду о случившемся и попросить ничего не делать. Они бы что-нибудь придумали, они бы обратились в полицию. Они бы… Паника накрывает Сиына с головой. Его трясёт. Дыхание поверхностное, очень частое. Знакомая гипервентиляция сильно сжимает лёгкие. Голова идёт кругом настолько, что Сиын даже не пугается медсестры, которая мягко просит его уйти. Говорит что-то про часы посещения, но Сиын слишком потерян, чтобы с ней спорить. Он поднимается. Оглядывается на Сухо, неподвижно лежавшего в койке. Это — последнее, что так отчётливо запоминает Сиын. И даже не помнит, как вышел. Внутри яростный гул, от которого закладывает уши — гул, который слышит только Сиын. Дальше Сиын попадает в петлю бесконечно повторяющихся кошмаров. Мелькает насмешливая мысль, что это только начало его пути искупления. Его счастье, что отца нет дома, а мать, как и всегда, не проявляет к сыну никакого интереса, иначе они были бы в ужасе от того, что творится с их ребенком. Болезненная рвота, спазмы даже на голодный желудок в сопровождении ломоты в теле и даже в челюсти заставляют Сиына обессилено сжаться на полу у унитаза. В ванной комнате стоит мерзкий, резкий запах. Сиына лихорадит, знобит, прошибает на пот. Он не может сосредоточиться ни на одной мысли. Даже сильный туман в голове не может заставить депрессивные волны рассеяться в нём. Сиын не может думать связно, но общее состояние потерянности, отвращения к себе не оставляет его ни на минуту. Он так болен и так зол. Сиын подтягивается на руках, таких слабых и дрожащих. Перевешивается через борты ванной и выкручивает вентиль на максимум. С трудом окатив себя холодной водой, Сиын дышит. Пытается дышать ровнее, спокойнее, потому что его снова вырвет при малейшем сдвиге в сторону, даже если уже нечем. Он так зол на себя, на мир, на жестокую систему, которая потакает тем, у кого есть деньги. Он так зол на Сухо, который своим геройством добился лишь того, что Сиын мечтает последовать за ним. Справедливость? Этого хотел Сухо? Хотел, чтобы плохие парни заплатили за содеянное? Ему-то плевать теперь. Он ведь спит, а Сиын… Что должен делать Сиын? Смотреть? Плакать? О, плакать он может. Сиын с трудом приводит себя в порядок. Его шатает, пока он доходит до спальни. Ломка в суставах становится всё сильнее. Он пытается уснуть, но сон оказывается недостижимой мечтой. За закрытыми веками его ждут вспышки — резкие образы. В ушах раздаётся гул. Он превращается в бесконечный, повторяющийся звук, но Сиын чётко может различить: «Это полностью твоя вина. Ты убил его.» — снова и снова. Рассвет медленно окрашивал пространство, но не был спасением. Словно эшафот, к которому ведут не тела, а мысли. Утренний свет не давал передышки, а обнажал, тянул наружу всё, что хотелось оставить в темноте. У Сиына больше не было права прятаться. Права страдать. Жалеть себя. Он и так дал им слишком много времени после того, что они сотворили. Почувствует ли Сиын себя когда-нибудь в безопасности? Вряд-ли это возможно, пока Сухо — без сознания, а трусливые, гнусные преступники не наказаны. Так ли эгоистичен Сиын сейчас? Собирается ли он идти до конца ради безопасности? То есть, ради себя? Делает ли он это, потому что хочет отомстить за Сухо? Или он мстит за то, что Сухо у него отобрали? Одно Сиын знает точно: он отказывается жить в мире, в котором Сухо — это симбиоз бессознательного тела, вины и торчащих из него трубок под шедевральный аккомпанемент писка аппаратуры. Разум Сиына не думает, а пульсирует в частоте, в которой звучит аппарат, отражающий пульс Сухо. Эта частота звучит, как «сломать». Управляющий Сиыном ультразвук лишь усиливается от глупости Ёнбина — он не должен был показывать видео. Фиксация их преступления. Она поглощает Сиына — теперь он точно знает, что произошло. Он, словно провидец, прошлой ночью собирал образы, фантазировал, чтобы сегодня увидеть подтверждение большинству из них. Ох, как же холоден гнев, наполняющий Сиына. Он идёт по головам, он ищет, и не видит — ни машин, ни улиц, ни людей, которые проносятся мимо него. Он не знает, что делает с Ёнбином, даже не зацикливается на том, как он получил из него информацию, как он получил это видео. Сиын движется только вперёд, потому что сегодня обязательно дойдёт до конца. Сбивший Сухо с ног удар в висок на том проклятом ринге преследует Сиына. Он знает, что больше не сможет спать. Он уверен, что, даже избив до смерти каждого из нападавших, никогда не сможет забыть об этом. Сиын никогда не сможет себя простить. Сухо боролся за жизнь, боролся за него, пока Сиын растворялся в фентаниловом дурмане. Сиын сильнее всех виновен во всём, что произошло с Сухо. Он осознаёт свою ответственность, которая острым осколком стекла давит в груди. Она режет его изнутри. Сердце Сиына кровоточит. Сиын надеется, что скоро умрёт от этой раны. Сиын не чувствует усталости. Адреналин является его верным соратником. Они и раньше отлично работали вместе, но сегодня, когда его тело истощено, а Сиын существует на инстинкте «сделай что-то или сойди с ума», когда весь мир, ответственность и планы на будущее остались позади, Сиын просто идёт вперёд, гонимый лишь одним желанием — разрушить, уничтожить, отомстить. Его движения резки, но неуклюжи из-за мышечной усталости. Мозг работает на резервных мощностях, но работает великолепно — он просчитывает действия противников. Сиын даёт себя ударить лишь для того, чтобы нанести сокрушающий удар следом. Сиын бьёт их одного за другим, наслаждается их криками и стонами. Рефлекторная рвота от переизбытка адреналина внезапно сбивает Сиына с ритма. Он подавляет порыв, но из-за этого сильно пропускает удары по лицу. Неважно. Где-то он даже чувствует боль, но не воспринимает её — постнаркотическое притупление болевых ощущений работает Сиыну на руку. Сиын не чувствует усталости. Тело действует на автомате. Сиын будет двигаться, пока не завершит начатое. Его бросает из жара в озноб. Сиын успевает подумать о том, что его тело на пределе, а мозг просто ищет дозу, поэтому Сиын сейчас так силён. Без разницы. Даже если он шевелится в последний раз, он сделает всё, чтобы наказать их. Сиын не должен останавливаться. Остановится — распадётся на атомы. Он сжимает кулаки только сильнее. Он совсем не чувствует боли. Сиын не разговаривает с ними. Их сумасшествие в том, чтобы кричать, его сумасшествие — в сосредоточенности. С огнетушителем в руке он идёт вперёд, с трудом передвигая ноги, как на казнь, а сам он — палач. Во рту всё высохло, на языке привкус не крови — пепла. В груди всё сгорело, но сердце ещё кровоточит. Сиын идёт вперёд, гонимый надеждой, что месть ему поможет. Остался лишь Сиын и его цель — как последняя кость, которую не разгрыз аддикт: каждый из них должен почувствовать боль. Он не хочет, чтобы им стало страшно, ведь страх притупляет ощущения. Он хочет, чтобы они поняли. Сиын убеждён, что понимание придёт к каждому из них. Он позаботится, он проследит. Его руки измазаны кровью. Его тело болит. Его мысли — словно рой из бесконечного сумасшествия: «Это твоя вина». «Ты убил его». «Он пошёл туда из-за тебя». «Он сделал это ради тебя». «Ты предал его». «Лжец». «Трус». «Предатель». Каждый удар, каждый захват, который производит Сиын, — попытка отбиться от навязчивого «трус», «лжец», «предатель». Каждый крик, каждая мольба, которая вырывается из уст нападавших — противовес «это твоя вина», «ты убил его» и прочим сумасшествиям, которые разрушают Сиына. Сиын не может остановиться. Единственный человек, который мог его остановить, который был якорем — в коме. Этот человек может никогда не проснуться. И этот самый лучший, самый ценный человек допустил самую большую ошибку — связался с Сиыном, выбрал Сиына. Сухо никогда не должен был его останавливать, никогда не должен был предотвращать неминуемое, никогда не должен был защищать. Чтобы Сиын не узнал, каково это — быть в безопасности. И где-то в глубине души Сиын хочет, чтобы его ударили сильнее. Чтобы он упал и больше не поднялся. Сиын хочет, чтобы его остановили, остановили эту войну в его голове. Потому что не может — не хочет — делать этого сам. Никто не придёт. Никто не спасёт его. Не протянет руку. Не улыбнётся и не пошутит про «ангела-хранителя, только что проснувшегося от дневного сна». Сиын смотрит на Бомсока. В этот момент Сиыну кажется, что из-за кровоточащей раны в груди он потерял слишком много крови. Где-то совсем скоро Сиын должен упасть от гиповлемии. Где-то здесь, прямо у ног Бомсока, который смотрит волком и не собирается просить прощения. Сиын ненавидит себя за то, что понимает его. Сиын ненавидит себя за то, что не может заставить себя убить его. Влюблённый, пропащий идиот. Они оба. Но Сиын собирает себя, разбитого и никчёмного. И бьёт. Один раз. Второй. Третий. Лицо Бомсока превращается в пятно, состоящее из крови и ненависти — таким видит его Сиын. Аддикт раскусывает кость — последнее, что держит Сиына живым. Он точно знал, ради чего он хотел умереть — ради Сухо. И будь Сухо проклят, если подобные мысли сверкали и в его голове. Тёплая рука ложится Сиыну на плечо в момент, когда он заносит кулак для очередного удара. Силы покидают внезапно. Их просто нет. Сухо стоит позади него, как якорь, удерживающий от неизбежного. Мышцы слабеют. Сиын из последних сил встаёт на ноги и окидывает размытое, окровавленное пятно взглядом. Нет, Сиын больше его не понимал. Он не понимал Бомсока. Тот — настоящий психопат. Как бы сильно ты ни любил, как бы ни был обижен… Кто дал право лишать жизни другого? Как Бомсок мог так поступить? Холод — внутри костей. Как будто его похоронили, но забыли убить. Так чувствует себя Сиын, когда покидает класс. Его пытаются остановить, но у него нет сил даже вслушиваться в голоса. От холодного касания он срывается. На последнем импульсе Сиын взмахивает сломанной рукой — окно разлетается на осколки. Сиын кричит. Впервые. Вся боль вырывается из него воем и слезами. Всё кончилось. Осталась только одна мысль — как огрызок от кости, на которой нет мяса. Десны кровоточат — больше нет ничего, не во что вгрызаться. Это самое ничего — Сиын. Нет победы. Нет катарсиса. Только голод. Бессмыслица. Пустота. Не этого ожидал Сиын, когда шёл к Сухо. Он сотворил всё это, но легче не стало. Тишина не наступила. Рой мыслей продолжает беспокоить его, идущего вдоль улиц, не замечающего ни машин, ни людей. Его руки были в крови — чужой или его? Не имеет значения. Всё это не имеет значения. Ни Сиын, ни его состояние, ни состояние людей, которых он покалечил, ни последствия. Значение имеет только Сухо. Сухо, который так и не проснулся. Сиын даже не помнит, как он дрался. Он не помнит, как добрался до палаты. Он разваливается на части, гниёт изнутри. Он грязный, разрушенный. Стоит у двери, ведущей в палату и не может позволить себе сделать шаг вперёд — испачкать стерильное пространство. Там ему нет места. Ему нет места подле Сухо. Ни плечом к плечу, ни у его ног. Сиын не имеет права находиться рядом. Даже после того, как удовлетворил свою навязчивую потребность в отмщении — он не получил удовлетворения. Он стоит. Долго. Так долго, что тело забывает, зачем оно дышит. Сиын захлёбывается воздухом. Резко вдохнув, он закашливается. Проходящие мимо него пациенты бросают озадаченные взгляды. Сиын начинает чувствовать. Чувствует прилипшую пыль к рукам там, где ещё не засохла кровь. Чувствует, как разбито его лицо. Чувствует боль в ногах, в животе, в руках. Это всё нарастает, складывает его, сбивает с ног. Но Сиын продолжает держаться. Он сжимает покалеченные пальцы до белой боли перед глазами, чтобы не развалиться. Стерильный больничный коридор давит, выталкивает Сиына, чтобы он не пачкал его своим присутствием. Сиына трясёт. Он медленно, на пределе своих возможностей заходит в туалет. Он хочет спрятаться, исчезнуть, просто… не быть. Он смотрит в зеркало и не узнаёт отражение. Нанесённые ему увечья не являются главной проблемой, сломанный нос не объясняет главного — почему Сиын такой чужой? Пульс ускоряется, голова идёт кругом. Слюна обильно стекает со рта. Его рвёт — Сиын падает несколько раз, пока добегает до кабинки. Доползает. Он подползает к унитазу, и его рвёт по-настоящему: желчью, слюной, желудочным соком. Его накрывает истерика. Он скулит, захлёбываясь в рыданиях. Его накрывает таким мощным чувством вины, что единственное, чего он хочет — это умереть. Мысль уйти навсегда и больше ни о чём не страдать кажется такой естественной и правильной — она успокаивает. Логичное завершение его пути, завершение этого дня. Несколько минут он сидит на полу, пытаясь успокоиться. Затем он подымается на ноги и почти падает. Хватается за стену, потому что больше некому его поддержать. Теперь — некому. Сиын душит новый поток истерики, которая вырывается из него. Он тшательно моет руки с мылом. Он должен отмыть с себя всю грязь, если только это будет возможно. Он не может прикоснуться грязными руками к Сухо. Мысль, что Сиын никогда не смоет со своих рук кровь Сухо, бьёт сильнее, чем кто-либо когда-либо. Его снова рвёт жёлчью. В глазах стоят слёзы, когда он бросает взгляд на своё отражение, но, по крайней мере, теперь его лицо вымыто. Тело всё ещё подрагивает, сигнализирует об опасном состоянии, кричит о том, что Сиын рухнет совсем скоро. Но Сиын идёт. Механически. Тело — словно игрушечное, словно не его. На посту медсестра что-то говорит — Сиын не слышит. Организм пускает все силы на то, чтобы просто идти. Он замечает её глаза — она напугана. И Сиын понимает — он пугает. Застыв у двери, Сиын вдруг чувствует… неуместность. Опять. Он — лишний. И медленно опускается на пол, прижимаясь спиной к холодной стене у входа в палату. Будто так он сможет передать свою боль, свой страх. Свою жажду исчезнуть. Пальцы — с грязью под ногтями, царапинами — ковыряют дырку в штанине. Сиын прислоняется лбом к коленям — ничего не происходит. Он просто сидит. Вздрагивает, когда дыхание сбивается на слишком частое. Ему так тяжело, так плохо. Внутри Сиына разъедает кислота, любезно вылитая кем-то на окровавленное сердце. Сиын всё ещё остаётся за дверью. Хочет войти, но если войдёт — испачкает воздух. Если он заговорит, то разбудит правду. Правду, которую никто не услышит. Правду, которая окончательно разрушит Сиына. На периферии сознания Сиын удивляется, как он до сих пор остаётся в сознании. У него всё болит. Судороги — как отчаянная попытка организма проверить, жив ли он вообще. Спина, суставы — всё болит либо от полученных увечий, либо от истощения. Сиын делает попытку встать. Падает. Кажется, он окончательно потерял координацию. Как пьяница, он держится за стену. И всё-таки ступает за порог. Если Сиын не переживёт этот день, то пусть последним, что он увидит, будет Сухо. Это заставляет его сделать последний шаг и застыть перед кроватью. Он слишком устал, ноги не держат, поэтому Сиын опускается на стул, которого раньше здесь не было. Он сцепляет руки в замок и кладёт их на свои бедра — он не должен прикасаться к светлому и чистому Сухо. Писк аппаратуры убаюкивает. Сиын впервые ощущает, как усталость наваливается на него. Он клюёт носом, бегая глазами по спящему напротив него парню. Всё и правда выглядит так, будто Сухо просто спит. — Сиын-а. Спишь? Серьёзно? Сиын подымает голову, моргает. Мир обретает яркие цвета. Он успел задремать? Сухо смотрит на него, улыбаясь. Никаких кислородных масок и трубок. — Ага, — хрипло выдыхает Сиын. — Сонный был. Сухо беззвучно смеется, щуря глаза. Сиын так любит это выражение лица. Сухо достаточно просто быть, чтобы яркость и красочность мира Сиына была выкручена на максимум. — Ты правда… полный псих, — он улыбается широко, и Сиын чувствует, как осколок врезается в его сердце глубже, а рана начинает кровоточить сильнее. — Ты в курсе? Сиын считывает каждую эмоцию Сухо. Плавится под его тёплым взглядом. Лицо Сухо светится нежностью. Это делает Сиыну очень больно. — Прости, — шепчет Сиын. — За что? — Сухо не теряет улыбки. Его взгляд по-прежнему тёплый и нежный. Совсем не такой, каким запомнил его Сиын, когда первая волна фентанила накрывала его с головой. Сиын долго молчит. В этой паузе он эгоистично впитывает в себя всю боль момента, но всё таки отвечает: — За всё. Сухо всё ещё улыбается. Его взгляд ничуть не изменился. Он не должен быть таким. Не после того, что Сиын сотворил. Не после того, как Сухо пострадал. Не после того, как Сиын врал, скрывал, снова врал. Сухо не должен быть таким милым. Он не должен, потому что… — И ты меня… — начинает Сухо, смотря Сиыну прямо в глаза. …именно потому, что неприятное чувство, как ошибка, всплывающее на периферии сознания, готово вырваться, готово закричать: Это всё ненастоящее! Улыбка Сухо меркнет, когда он заканчивает: — …прости. Его кадык дёргается, словно он пытается сдержать эмоции, а потом Сухо вымученной, сквозь сжатые губы, улыбкой демонстрирует ямочки на щеках. Мир меркнет в момент. Сиын понимает, что не может дышать. Понимает, что его грудь распирает, и она болит. Он понимает, что это конец. Слёзы наворачиваются на глаза. Их так щиплет, словно от кислоты. Сиын непрерывно смотрит на Сухо — он и не отводил взгляд, он бы не упустил момент. Глаза Сухо закрыты, маска плотно прилегает к его лицу, а дыхание отражается на ней конденсатом. Сиын уже не старается сдержать слёзы. Он не может больше смотреть на Сухо — он плачет. Горько и тихо, позволяя слезам хотя бы частично выпустить боль. Он плачет осмысленно. Но не сказать, что это ему помогает. Сиын вновь поднимается на ноги — ему нужно идти. Он не смеет здесь больше задерживаться. Ещё немного, и он точно не выдержит. Сколько ещё способны выдержать его тело и его психика? Так больно не было никогда в жизни. Он никогда не избавится от этого. Эта боль — особенная. Она телесная, она душевная — искаженная. Не просто боль — оправдание, болезнь, предательство, любовь и проклятие в одном. Даже если в этом мире есть один способ, Сиын уверен, что не удастся заглушить эти чувства полностью. Хотя, он, конечно, может попытаться. Он знает способ, который, возможно, даже подарит ему ненадолго драгоценную безопасность, если Сиын увеличит дозу. Сиын мог бы. Один пластырь — и Сиын снова существует. Сиын не наркоман — он просто ищет выключатель. Всегда искал. Сначала он хотел стать ближе, но потом… Сиын отчаянно желал отключить всё. Страдания — единственное, что у него осталось. Эта боль — последнее, что держит Сиына здесь. Он выходит из палаты и прислоняется спиной к двери. Голова так тяжёла, что Сиыну трудно удерживать её прямо. Уверенное, правильное чувство вины обволакивает Сиына, плотно заворачивая в себя. В его сознании укрепляется одна конкретная мысль: впредь он не посмеет пересечь порог и вдохнуть один с Сухо воздух. Он навсегда останется за закрытой дверью. Пока Сухо сам её не откроет. Пока Сухо не придёт к нему. Пока Сухо сам не потянется из пустоты, чтобы вытащить его.