Фентаниловый мальчик

«Сиын нужен одному человеку. Одному мозгу. Одному сбою в нейронной карте. И собирается разобраться во всём самостоятельно».

_ _ _

— Сухо.  Сиын звучит так жестко. Он не узнает своего голоса.  — Сухо.  Возможно, Сиын должен смириться с тем, что Сухо плевал на его серьезный тон.  — Прошу, — его голос ломается, — перестань. Сиын с мучением смотрит на горку из мяса, которое Сухо перекладывает ему из своей тарелки. Сухо, полностью сосредоточенный на своём занятии, совсем никак не реагирует. Его руки дрожат, но улыбка на губах нахальна — он уверен, что Сиын не посмеет насмехаться или проигнорировать заботу. Потому что Сиын тоже знает, каких трудов Сухо стоит это действие.  Сиын чувствует раздражение, граничащее с нежностью — привычное, перманентное, болезненное ощущение, провоцирующее трепетный писк, который Сиын душит в своём горле. Поэтому он снова закатывает глаза, берет палочки и начинает перекладывать кусочки обратно.  Сухо хмурится, потому что у Сиына это получается ловко и быстро. А ещё потому, что в этот раз Сиын не потакает ему, съедая всё. Сухо же потратил долгие минуты, чтобы своей дрожащей рукой справиться с этим!  Возмущение на его лице нарастает. Тарелка Сиына пустеет.  — Ты должен это съесть, — настаивает Сухо.  — Я не голоден. Сиын говорит тихо. Он не хочет провоцировать ссору, ведь действительно не голоден. Его взаправду тошнит от еды. Каждый раз.  — Ты ешь, как воробушек. Мне это не нравится. Сухо смотрит на него прямо, внимательно. Сиын ощущает, как взгляд Сухо с попеременным успехом фокусируется на впалых щеках Сиына, на его тощей шее, на острых ключицах, торчащих из-под огромной футболки, которую он стащил у Сухо.  Брови сходятся у Сухо на переносице, и он выдыхает, как пёс, перед тем, как сорваться с места. Его пальцы смыкаются на запястье Сиына — худом, костлявом. Сухо может обхватить его просто кольцом из пальцев, которые ложатся друг на друга внахлест.  Сиын действительно стал очень худым.  Сухо разжимает захват и скользит ладонью выше, под удлинённый рукав футболки, скрывающий тощие бицепсы Сиына. Сухо снова смыкает пальцы — уже на мышцах. Подушечки касаются друг друга — слишком тощий.  Сиын читает недовольство в глазах Сухо. И отводит взгляд, ощущая себя пойманным.  Сиын выдыхает напряжение.  Сухо не убирает своей руки и ласково скользит по коже. Сиын чувствует, как мурашки сбегаются со всех сторон прямо в это место. Щёки Сиына краснеют.  Сиын не знает, почему этот момент для него так интимен. Но он уверен, что никогда не сможет пошевелиться. Не от ступора — Сиын искренне наслаждается этим.  — Это ты ешь слишком много. Я ем достаточно.  Это не так. Они оба это знают.  Аппетит Сиына никогда не был образцовым, но он все еще не вернулся даже к нижней границе нормы. И Сиын понятия не имеет, как может заставить Сухо перестать его перекармливать. От напора Сухо аппетит не появляется.  Это не изменилось ни за неделю, ни за месяц, который они провели под одной крышей. — Нет, ты послушай… — начинает Сухо.  Он склоняется ближе, заглядывает Сиыну в глаза. Сердце пропускает удар. Сиын вжимает голову в плечи неосознанно. Губы размыкаются, чтобы возразить. — Ссоритесь, как старые супруги! — бабушка входит на кухню с новой порцией мяса и гарнира.  Сиын испытывает негодование от такого замечания. Ощущение, словно его застукали за чем-то постыдным мягко касается Сиына, как морской прибой — голых ступней. Это ощущение напоминает ему о том стыде, который Сиын, в силу деперсонализации, не мог полностью прочувствовать в моменте.  Тем не менее, стыд догоняет его сейчас — Сухо действительно знал, что Сиын спал в обнимку с его тетрадью по каллиграфии. А раз бабушка рассказала ему об уборке и том, как Сиын был добр, чтобы за ней присмотреть, то она явно рассказала Сухо и о постыдном сне в его кровати.  Что за коварная женщина! Несомненно, она забавляется подростковой драмой, разворачивающейся перед ее носом.  Глаза Сухо загораются. Он выпускает Сиына из захвата. Действие Сухо не небрежно: он намеренно даёт себе отсрочку на несколько секунд перед тем, как пальцы вынырнут из-под рукава футболки. Прежде чем Сухо возвращается на своё место, Сиын замечает ухмылку на его лице.  Несмотря на вновь обретённую возможность дышать и мыслить, в рамках освобожденного личного пространства, Сиын испытывает негодования от нахального выражения лица Сухо. — Ба, он не слушает меня и отказывается есть!  — Вот негодник, — Сухо победно улыбается, заведомо зная, что бабушка будет на его стороне — по крайней мере, до тех пор, пока не получает кухонным полотенцем по плечу.  Его брови взлетают вверх, а глаза комично расширяются.  Сиын чувствует сбивающий дыхание прилив нежности, граничащий с удовлетворением от отмщения.  Вспышка оказывается такой яркой, что его сейчас буквально разорвет от любви. Жаль, что длится она лишь одно короткое мгновенье. В этой семье, в доме Сухо Сиын чувствует себя в порядке. Он окружен такой заботой, которую не чувствовал ни разу в своей жизни. Это делает Сиына очень чувствительным.  Возможно, дело не только в Сухо и госпоже Ан, которые стали для Сиына настоящей семьей. Он не знает, надолго ли это, хотя, конечно, скромно мечтает о «навсегда». Сиын подозревает, что его светочувствительность и эмоциональная нестабильность напрямую связана с процессом восстановления его психики.  Тревога берёт своё, когда Сиын вспоминает о том, что отношение Сухо может в корне измениться. Сиын — наркоман. И если Сухо узнает об этом, то больше не примет его. Никогда.  Слабый и жалкий, не выдержавший давления, не желающий поговорить, Сиын не изменился. Он не готов обнажить свои чувства, раны или боли. Он оправдывает свою трусость тем, что Сухо не нужна очередная головная боль. Сухо должен думать о своём восстановлении. На деле же Сиын боится, что эта прекрасная семья просто выставит его за порог. Конечно, иногда Сиын всё же задумывается о гиперопеке, которой его окружил Сухо. Мысли о том, что Сухо обо всём знает, закрадываются в сознание регулярно. А иначе как ещё объяснить такое количество внимания, которым одаривает его Сухо ежедневно?  Даже во сне Сухо не оставляет его ни на мгновение. И, благодаря этому, Сиын стал крепко и долго спать. Именно тогда, когда худое тело Сухо привычно наваливается на него, когда дыхание щекочет ухо Сиына, а не успевшие ещё вернуть былую силу руки крепко обнимают, перехватывают талию и забираются под футболку, обжигая прикосновениями, Сиын спит крепче, чем когда-либо в своей жизни. Каждый день — новый рекорд.  Сухо тоже ставит рекорды. Он достигает невиданных результатов. Его тело восстанавливается благодаря регулярным тренировкам, грамотному плану от реабилитолога, частым посещениям бассейна, здоровому сну и сытной еде.  Видеть, как тело Сухо становится всё крепче, а ментальное состояние стабильнее — вот почему Сиын продолжает жить. Разумеется, Сухо утверждает, что работы ещё слишком много. Но даже то, что после такой серьезной травмы всего лишь за три месяца его восстановление достигло 65% от былой физической подготовки — само по себе чудо.  Они оба стараются не обсуждать границы возможностей Сухо, но Сиын, поглощающий медицинскую литературу, как Сухо — пищу, знает, что жизнь Сухо никогда не станет прежней. Сиын знает, что им придётся поднять этот вопрос, но пока что Сухо не хочет ничего слышать о том, что он никогда не вернётся к форме элитного бойца. Сиын боится того, что в какой-то момент психика Сухо даст сбой, потому что он не готов принять новые реалии и учиться с ними жить.  Этот период был сложным для них обоих.  Для Сиына, умирающего от физического и психического истощения. Для Сухо, страдающего от похожих проблем. В отличие от Сиына, Сухо становится сильнее и стабильнее с каждым днём. Положительная тенденция утешает, потому что даже в плохие дни вероятность приступа крайне мала — Сиын в этом вопросе довольно маниакален. Он следит за ним, как ястреб, и даже ведёт дневник состояния Сухо.  Не то чтобы Сухо был в восторге, но не противится, когда Сиын опрашивает его со всей ответственностью. Приступы у Сухо продолжают случаться — всё ещё вызванные переутомлением. Однако опаснее физических нагрузок могут быть только психические, поэтому Сиын не хочет пока что подымать разговор об адаптации Сухо к новому телу.  Сиыну кажется, что Сухо никогда не примет то, что имеет возможность восстановиться лишь до 85%. Самые смелые прогнозы — 95%, но даже в том случае, если Сухо накачает все мышцы, он не сможет восстановить повреждённые участки мозга.  Разумеется, выжившие клетки уже взяли на себя ответственность за погибшие, но это не даёт Сухо той же реакции, тех же рефлексов.  Сиын с ужасом воспринимает новость о том, что Сухо в скором времени планирует вернуться к спаррингам. Сиын не хочет справляться с разочарованием Сухо. Для Сиына живой Сухо — это главный приоритет. И Сиыну не нравится остервенелое рвение Сухо проверить границы собственного организма.  В контрасте с тем, как Сухо беспощаден к себе, он абсолютно противоположен в отношении Сиына. И его действия меняют Сиына изнутри.  Сиын понял одну простую истину: действия — основа всего.  Слова могут как исцелять, так и ранить, но больше всего влияют действия.  Сиын почувствовал свою ненужность и одиночество вовсе не потому, что родители открыто высказывались плохо о нём. Напротив, каждый их поступок демонстрировал равнодушие и полное нежелание видеть его частью своей жизни. На другой чаше весов — Сухо, который с первой встречи показывает ему совершенно иное отношение — как к равному себе. Желание обеспечить безопасность и комфорт наполняло каждое действие Сухо. И это понятно — он так воспитан.  Попав в семью Ан, Сиын понял, что мир многогранен. На его пути за последние полгода встретилось такое количество великолепных, небезразличных к нему людей, что Сиын не мог больше противиться тихому желанию своей души.  Он хочет рискнуть и поверить, действительно ли на одного плохого человека приходится как минимум один хороший.  Сиын больше не ищет подвоха в действиях Сухо. Более того, он ощущает уверенность в том, что имеет право проявлять свои чувства. Это — ново.  Осознание озаряет его внезапно. В случайный момент Сиын понимает, что имеет право занимать место,точнее — пространство:  своим телом — он может сидеть чуть свободнее;  своим голосом — он скажет что-то за обедом, что не относится к его успехам в учёбе, просто поделится тем, как прошёл его день, и никто не будет смотреть на него странно. Сухо не говорит Сиыну, как себя вести, не учит его таким простым истинам через слова. Каждым действием Сухо словно говорит Сиыну: «тебе можно всё просто потому, что это — ты».  Вся жизнь Сиына была отражением его травм, его проступков и неверно принятых решений. Но всё это привело его в дом, в котором Сухо на собственном примере доказывает, что чувствовать можно, и этим всем нужно и важно делиться.  Каждый раз, когда Сухо удаётся восстановить какую-либо двигательную способность, нежные руки заключают Сиына в объятия. Он излучает такое количество счастья, что Сиын с ним резонирует, отзывается всем телом.  Светится вместе с Сухо. При этом Сухо так же искренне признаёт, что устал. Он часто делает из этого маленькую драму, существующую только в их маленьком мирке.  Сухо открыто просит дать то, что ему так необходимо: ласковые поглаживания по голове, массаж или простые объятия. И Сиын даёт ему всё это. Он дал бы ему гораздо больше, если бы Сухо только попросил. Но Сухо также не сдерживает и своего гнева. Сначала это пугало Сиына, не привыкшего к подобному со стороны Сухо. Сиын зажимался и чувствовал, что впадает в критическое состояние, не зная, как реагировать.  Он хотел спрятаться в своей комнате. Сначала в сознании преобладали упреки родителей. Они заглушали раздосадованный голос Сухо, отступавший на задний план. Но вскоре Сиын понял, что Сухо просто нужно дать выплеснуть пар.  Не научившись проявлять эмоции, доводя себя до крайней точки, которая обычно выливалась в паническую атаку, Сиын был искренне напуган своим собственным первым проявлением гнева.  Сейчас он понимает, что ему позволено даже это. Не только радость — искренняя она или нет, — но и злость. Однажды он накалился от неё практически до предела. Сиын был готов купировать этот взрыв, как делал это обычно, по привычному сценарию — остановить процесс в точке накала. Всё замирало, если он пережидал, выжигало его изнутри, но не выходило наружу.  В такие кризисные моменты где-то глубоко внутри Сиыну кажется, что Сухо выводит его нарочно — ведет себя ужасно, капризничает, надоедает.  Сухо отказывается от отдыха и спешит на спарринг. Сиын взрывается.  Его охватывает таким огнём, что он лишь одним громким «Сухо» заставляет того смиренно опуститься на диван. И высказывает ему всё, что об этом думает. О том, как беспокоится о состоянии Сухо, как не выдерживает его капризов, как хочет, чтобы восстановление не дало сильный регресс и не отразилось на психической стороне вопроса.  Сиын срывается на крик, размахивает руками со слезами на глазах. Внутри всё искрит раскрученным фейерверком, так и не взлетевшим в небо. А после — в ужасе распахивает глаза. Усилием воли Сиын заставляет себя посмотреть на Сухо, потому что должен оценить его состояние.  Сиын не знает, как его внезапная истерика отразится на нестабильной психике Сухо.  Тот никак на это не реагирует. Он не кричит в ответ, не игнорирует, не читает нотаций — ничего из того, чем родители Сиына травмировали его в детстве.  Сухо молча выдерживает каждую его эмоцию. Дожидается, чтобы буря миновала, чтобы Сиын пришёл в себя, частично вынырнув из истерии. Момент — критический. Сиын восстанавливает дыхание и всё ещё не знает, чего ожидать, ощущая полнейший диссонанс после срыва.  Сиын понятия не имел, что Сухо не станет нападать на него в ответ — такого сценария просто-напросто не существовало в памяти Сиына.  Он чувствует себя абсолютно потерянным. Очевидно, что выглядит Сиын также. Его глаза мечутся по спокойному лицу напротив.  Сиын ловит короткую вспышку паники, когда Сухо резко встаёт. За те мгновения, пока Сухо в несколько широких шагов настигает его, Сиын успевает задохнуться. Когда Сухо крепко обнимает его, Сиын вновь обретает возможность дышать. Широкая ладонь лежит на затылке Сиына, а вторая — отдаёт горячим жаром между лопатками. Он предпринимает жалкую попытку высвободиться, но родные руки держат так крепко, поэтому Сиын просто позволяет этому происходить. Он позволяет другому человеку увидеть собственную слабость. Сиын позволяет себя утешить. Он принимает эту волю.  Сиын — в сознании и чётко осознаёт происходящее. Он — не заложник истерии. Он — абсолютно в себе и принимает то, что Сухо ему даёт.  Так Сиын научился тому, как можно и нужно реагировать на чужой гнев, боль и прочие эмоции. И, более того, Сиын понял, что именно так он сможет выдержать и свои ураганы, и те, что последуют от Сухо.  Новая зона безопасности становится для Сиына откровением. Настоящим сокровищем, добросердечно преподнесенным ему Сухо. Увидев, как стойко Сухо выдержал его срыв, Сиын понял, что ему действительно не перед кем строить из себя кремень. Он понял, что находится в руках человека, который принимает его даже слабым.  Раньше Сиын не мог себе этого позволить — так надолго оставаться в объятиях.   Прежде Сиын посчитал бы своим долгом вырваться и смазать неловкость, закатив глаза или бросив язвительный комментарий. Он желал продемонстрировать, что совершенно не нуждается в заботе и ласке. Прежде он искренне верил в то, что хотел этого — оставаться нерушимой скалой, без чувств и желаний.  Вот только больше Сиын этого не хочет. Он отчаянно хочет, чтобы его баюкали. И получает это.  Сухо даёт ему всё. И, конечно, они оба — не мастера взаимодействий. В их взаимодействиях частенько случаются осечки, но причина вовсе не в упрямстве — они просто медленно познают особенности друг друга.  В одну из таких бурь, которую Сиын не захотел сдерживать, Сухо долго баюкает его на кровати, причем делает это в буквальном смысле — держит в руках и раскачивается из стороны в сторону, пока сердцебиение Сиына не успокаивается.  Сиыну кажется, что он пропадает — глубоко и бесповоротно. Но за тревогой и истерикой приходит не менее кровожадная  любовь. Это чувство расщепляет его на атомы щемящей под ребрами нежностью, и Сиын пытается бороться с новым потоком эмоций. Сухо целует его в макушку, тут же взъерошивая волосы. Сухо заваливает их обоих на спину, прикладывая титанические усилия, чтобы всё-таки самостоятельно подтащить Сиына выше к подушкам. Он жалуется, что затекли ноги, и Сиын бросает взгляд на часы — Сухо успокаивал его почти целый час. Сиын чувствует вину и намеревается загладить её массажем, но Сухо отмахивается, предлагая посмотреть фильм. И Сиын знает, как это будет — долгие часы споров и потраченного времени. Это так обыденно и любимо, что чувство всепоглощающей нежности накрывает Сиына с головой, и он не имеет сил сопротивляться.  Из-за того, что между учёбой и присмотром за Сухо у Сиына совсем не остаётся времени на какой-либо досуг, они редко смотрят что-то намеренно — обычно какое-либо шоу или сериалы во время приёма пищи.  Для них просмотр фильма — это целый ритуал. Сначала они потратят как минимум час на то, чтобы выбрать фильм, будут спорить и ругаться, а как только им удастся найти компромисс, у Сухо уже не останется сил на просмотр. И он уснёт.  Сиын будет держать в руке телефон, потому что за ноутбуком они так и не подымутся — Сухо не захочет разрывать объятия ни на секунду. И, разумеется, поза будет неудобной — вес Сухо, его крепкие объятия не оставят пространства для манёвра. И, как только Сиын захочет заблокировать телефон и вернуться к учёбе, Сухо усилит хватку и не даст сдвинуться с места.  Сиын мог бы признаться на весь мир, закричать, что есть мочи, как сильно он предан Ан Сухо. Его душа, его забота, его тепло, его запах… Сухо — в каждой клетке тела Сиына, в каждой его мысли.  В какой-то момент Сиын даже теряет смысл казаться не таким зависимым от Сухо — он открыто наслаждается запахом его кожи, зарываясь в изгиб шеи.  Наверное, скрывать свою аддикцию никогда не было возможным — Сиын буквально распадается на молекулы, когда его щека касается открытой кожи на груди Сухо. То, как сбивается дыхание Сиына, как он наполняет запахом Сухо свои лёгкие, как он наслаждается этим — не заметить невозможно. Может, Сухо и не видит, как горят глаза Сиына в переливах света, который исходит от экрана телефона в полной тьме спальни, но в остальном Сиын очень очевиден.  От ровного дыхания Сухо Сиын уплывает. Он дышит Сухо, дышит вместе с ним и именно в такие моменты понимает, что никогда не дышал так спокойно. Никогда не чувствовал себя так безопасно и умиротворенно.  Сиын надеется остаться в этом состоянии навсегда.  Даже когда Сиын засыпает, он продолжает чувствовать, как Сухо заботится о нём даже во сне. Сухо меняет их положение десятки раз, потому что ему трудно оставаться статичным. Ему нужно постоянно двигаться, и Сиын уже привык к тому, как Сухо часто переворачивает его.  Сиын осознает, что после длительного пребывания в коме и долгой реабилитации, Сухо интуитивно нуждается в движении. Он никогда не выпускает Сиына из объятий, и это разжигает в сердце Сиына настоящий пожар. Сухо должен касаться его — хотя бы рукой или ногой. Видимо, эта тяга так же неумолима, как и движение вперёд.  Иногда Сиын ловит себя на мысли, что Сухо им наслаждается.  Сначала Сиын был смущён, уходил от этих прикосновений. Потому что это — совсем иное проявление привязанности, не то, к чему он привык.  На смену неряшливо взъерошенным волосам приходят нежные, перебирающие пряди, пальцы. На смену дружеским похлопываниям по плечу и грубой хватке на руках — ласковые поглаживания открытых участков кожи. Сухо делает это совершенно отстранённо, даже не задумываясь.  И Сиын распадается каждый раз, когда ощущает, что преодолена новая грань. Нет никаких сомнений — Сухо действительно им наслаждается. А Сиын принимает это — не с жадностью, а с благодарностью. Как и всё, что Сухо для него делает. Даже тогда, когда тот заталкивает в Сиына еду практически насильно, грубо удерживая его за столом, пока Сиын не съедает хотя бы половину порции. Игнорируя тошноту, Сиын ест.  Когда Сухо замечает, что еду, которую он готовит, Сиын съедает практически без уговоров, то начинает готовить чаще.  Проблемы с аппетитом никуда не уходят, но Сиын осуществляет по крайней мере один полноценный приём пищи. Однако это не отменяет того факта, что, в отличие от Сухо, который за шесть месяцев смог набрать вес и мышечную массу, Сиын остаётся таким же катастрофически худым.  Сиыну совершенно не делает чести то, как он смущается от прикосновений. Румянец заливает его уши, щёки и спускается на грудь, когда сильные руки Сухо забираются под футболку, а ласковые пальцы пересчитывают рёбра.  Прикосновения — легки, как пёрышко, но смущающие до жути. Сухо великолепен в своей подлости, касаясь Сиына всё чаще и откровеннее даже за пределами их комнаты. — Я должен лучше тебя кормить, — выдыхает Сухо, пока его ладони скользят по животу Сиына.  Сухо обнимает его со спины — ни с того ни с сего посреди кухни. Руки — под футболкой. Подбородок — на плече. Сиын чувствует себя таким маленьким, таким…  же лан ным.  Сухо за его спиной сжимается, словно борется с собой, чтобы не сжать Сиына со всей силы, словно его переполняет такая буря эмоций, которую он не в силах контролировать. И всё же Сухо сжимает объятия крепче, зарываясь в изгиб чужого плеча. Сиын чувствует, как мягкие губы касаются его открытой кожи. Горячая пламенная сфера аккумулируется в нижней части живота. Она распространяется вверх, на все органы, посылая импульсы в каждую клетку. И тело Сиына загорается.  Затылок покалывает микроиглами. Ладони потеют. Сиын жалобно хватается пальцами за столешницу, но они соскальзывают. Сиын, будучи совершенно дезориентированным в пространстве, боится упасть, ощущая, как его ноги слабеют. Он так явно чувствует то, насколько Сухо стал силён, достигнув рекордных 85% восстановления. Сиын практически обмякает в его руках, и хватка Сухо становится сильнее. Он чувствует головокружение, и то, как возбуждение вибрирует у него внутри. Сиын выдыхает слишком очевидно и еле сдерживается, чтобы не закинуть голову на шею Сухо.  Сиын думает, что сгорит.  Однажды, это случится. Определённо. Тому виной будет Сухо, который переходит всё новые и новые границы. Проверяет пределы. И Сиын, который его не останавливает. Лишь открывается всё глубже, позволяет всё больше. При этом он бесконечно трусит перед тем, как границы будут окончательно преодолены. Сиын признаётся себе в том, что он никогда не сделает этого самостоятельно.  Новый рубеж становится для Сиына поразительным откровением. Когда Сиыну снятся кошмары, Сухо сцеловывает их с его трепещущих век. Проснувшись среди ночи, Сиын дезориентирован. Он лишь слышит шум крови в ушах и истошные удары сердца о грудную клетку. Остаточные образы сна всё ещё крепко держат его за горло, пока сквозь эту пелену не начинает проступать реальность.  Реальность проявляется с поцелуями Сухо, который нежно касается складки между бровей и лба. Губы порхают по лицу Сиына от скул к виску, собирая слёзы. Сухо шепчет что-то мягкое и успокаивающее, чего Сиын не может разобрать. Сухо до того нежен, что Сиын чувствует, что распадается — скоро от него совсем ничего не останется. Сиын растворяется на кровати, растворяется в нежных руках Сухо, теряя грани собственного тела. Что происходит в ночи — остаётся в ночи. Никто из них не говорит об этом. И Сиын не знает, что чувствует по этому поводу.  Когда кошмары снятся Сухо, Сиын страдает вместе с ним.  Ему до того больно и горько видеть любимое лицо, что грудная клетка сжимается от терзающих метаний. Эта печаль захватывает Сиына, подчиняет. Он не знает другого способа успокоить, кроме того, что Сухо показал ему.  Поэтому Сиын целует Сухо каждый раз, забирая кошмары, выводя его в ту реальность, в которой Сиын — рядом с ним.  Это работает. В какой-то момент, когда Сиын уже сбился со счёта, сколько раз коснулся своими губами лица Сухо, тот расслабляется, ослабляет хватку на руке Сиына и растворяется в его объятиях.  После подобных ночей Сиын совсем не против спать до позднего обеда.  Несмотря на рекордно хорошее ментальное состояние, Сиын всё ещё отчаянно намывает руки. Этот ритуал по-прежнему его спасает. Каждый раз, когда его пальцы краснеют от трения, воспаляются, а кожа трескается, Сиын ловит на себе взгляд Сухо. Однако он не слышит никаких комментариев, словно Сухо позволяет ему справиться с этим самостоятельно.  Или Сухо просто не видит в этом проблемы. Все сомнения Сиына разбиваются в тот момент, когда он режет тонкую, истерзанную кожу о страницу книги, которую читает. Он инстинктивно тянет палец в рот, пытаясь остановить кровь, и прячет руку, как только попадает в поле зрения Сухо.  Сухо подходит медленно и безмолвно. Его взгляд говорит громче любых слов, когда Сиын удерживает руку за спиной.  Он подневольно протягивает её вперёд. Сухо опускается на одно колено, берет его ладонь в свою и подымает на уровень глаз. Капля крови собирается вот-вот сорваться, когда Сухо обхватывает губами палец Сиына.  Жар бьет по щекам, и Сиын открывает рот от неожиданности. Его глаза щиплет от переизбытка эмоций. Выдержать прямой взгляд Сухо становится непосильной задачей, поэтому веки Сиына опускаются. Он чувствует, как губы смыкаются на его коже, как язык лижет ранку, причиняя совсем тихую боль.  — Сиын-а, — говорит Сухо, когда его губы исчезают. — Посмотри на меня. И, разумеется, Сиын подчиняется. Он открывает глаза и вздрагивает от того, насколько серьезно Сухо смотрит на него. Он выглядит человеком, взвешивающим каждый свой шаг, профессиональным бойцом в момент перед тем, как нанести сокрушающий удар.  Губы Сиына дрожат, выпуская наружу позорный всхлип. Сердце бьётся громко, с оттяжкой, гулко отдаваясь в горле.  Язык Сухо снова лижет рану. Глаза в глаза. Сиын чувствует, что задыхается.  Чувствовал ли Сухо себя также, как и Сиын в тот момент, когда не смог сдержаться и попробовал кровь Сухо на вкус тогда в больнице? Сиын не уверен, что переживёт это, поэтому убеждает себя в том, что Сухо был явно не так вовлечён в процесс, не так раздавлен происходящим.  Но Сиын не может знать наверняка.  Сухо прячет язык за зубами, толкается им в щёку и отводит взгляд.  — Придержи свою руку для меня, — его голос такой томный, и Сиын — на грани мысли о том, что Сухо над ним издевается.  Освободив обе руки, Сухо распаковывает крохотный, детский пластырь — синий с ярко-салатовыми динозаврами. От этого сердце в груди Сиына сжимается настолько сильно, что колет под рёбрами. Это похоже на невралгию.  Бережно, со всей внимательностью и нежностью Сухо оборачивает пластырь вокруг пальца. И именно в этот момент Сиын чувствует 

                       освобождение. 

Он дрожит от нахлынувших эмоций.  Сиын не знает, как много Сухо известно, но голова идёт кругом лишь от простого предположения — Сухо дарит ему свободу. Внезапно Сиын избавляется от страха, что такой элемент первой помощи, как пластырь, может представлять угрозу. Это перестаёт быть триггером.  Сиын целиком и полностью осознаёт, что не чувствует тревоги или зависимости. Он понимает, что больше не должен бежать. Его главная аддикция стоит сейчас прямо перед ним, преклонив колено, и держит в своих ладонях едва ли поранившуюся руку Сиына, но делает это настолько бережно, словно Сиын сделан из хрусталя — самого дорогого и хрупкого, самого мерцающего и восхищающего.  Потому что Сухо смотрит на Сиына так, словно он — самое драгоценное, что есть в его жизни.  Тревога уходит окончательно, и всё становится на свои места. Сиын становится на своё место. Он обретает его рядом с Сухо, который становится для Сиына полноценно безопасной зоной. Ни шага в другую сторону.  Сухо держит его руку, как рыцарь в сияющих доспехах. Сухо действительно сияет — его глаза, его улыбка ослепляют Сиына. Губы Сухо прислоняются к тыльной стороне ладони Сиына. — Не травмируй себя, прошу. Мне так больно смотреть, когда ты страдаешь, — шепот скользит по воспалённой коже. Сиын не сдерживает слёз. Потому что он снова может дышать. Потому что никогда в жизни не чувствовал себя таким чистым.  Сухо всё ещё смотрит на него снизу вверх, как преданный слуга, как самый верный соратник, и Сиын понимает, что обрёл то, о чём даже не мог и мечтать.  Всхлипывая, Сиын тянет Сухо вверх, заставляя сесть на диван. Их взгляды снова встречаются.  Сиын чувствует, как сильно бьётся его сердце — свободно. Впервые с того времени, как чудовищный осколок был вогнан в грудь Сиына.  Боли нет. Только размазывающая по реальности нежность давит Сиыну на грудную клетку. Если у него и возникли проблемы с дыханием, то точно не от страданий.  Опустившись на колено рядом с Сиыном, словно пред алтарем, Сухо вынул осколок из его сердца.  Сиыну больше не нужно дышать по квадрату, чтобы вернуть себе равновесие. Более того, ему не нужен фентанил, чтобы уйти от реальности. То настоящее, в котором сейчас живет Сиын — лучшее, что могло с ним произойти. И Сиын будет продолжать держаться за него обеими руками.  Он видит, как взгляд Сухо, пробегая по его лицу, шее и груди, падает на книгу, которую Сиын сжимает до побледневших костяшек.  Дрожь сковывает его тело, когда Сухо тянется к нему рукой. Он всё ещё сидит совсем близко, и голова Сиына идёт кругом от того, как опьяняюще Сухо пахнет.  Вероятно, Сиын никогда к этому не привыкнет и всегда будет терять над собой контроль. Сухо стоит лишь подойти к нему на расстояние вытянутой руки, и Сиын отключается.  Но надеждам не суждено сбыться — Сухо не касается его. Это огорчает Сиына до глубины души. Вдруг он чувствует резкий прилив горячей ревности к — подумать только! — книге.  — Что читаешь? — Сухо пересаживается удобней, опирается на спинку дивана и всё-таки не может удержаться, закидывая одну руку на плечи Сиына.  — «Нейроанатомия. Клинические случаи», — как только Сухо коснулся его, напряжение резко спало, поэтому голос Сиына не звучит жалко.  — Хэл Блюменфельд, — добавляет он деловито, будто Сухо это должно о чём-то сказать.  — О-о-о, надо же, — Сухо кивает так, словно это расставило всё на свои места, и перелистывает страницы, его взгляд цепляется за множественные пометки на полях. — И о чём она? Интересная? — Не настолько, как документалка «Сын Интернета», которую ты сейчас смотришь. Уголок губ Сиына дрогнул в подобии улыбки, когда он вспомнил с каким интересом Сухо проводит часы, впитывая в себя историю одарённого программиста и активиста, борющегося за свободу информации.  — Книга основана на реальных клинических случаях. Это очень интересно.  — Ну, ещё бы, — ухмыляется Сухо. — И что за стиль? — Стиль?  Сиын, словно застигнутый врасплох, поворачивает к Сухо голову, не отрывая взгляд от его рук, перелистывающих страницы. Через несколько мгновений, когда глаза Сиына достигают лица напротив, щёки моментально краснеют — Сухо не смотрит в книгу. Сухо смотрит прямо на него.  Голова Сиына рефлекторно дёргается в сторону. Он никогда не привыкнет к столь открытому, прямому взгляду Сухо. Через мгновение шея упрямо возвращается в исходное положение. Зрительный контакт восстановлен. В горле пересыхает, а мысли рассеиваются. Сиын уже не может ни ответить на вопрос, ни вспомнить, о чём они вообще говорили.  Глаза Сухо затягивали его всегда. Неминуемая гибель с нетерпением ожидала Сиына на дне светящихся глаз. Они были обманчиво тёплыми и лучистыми, когда на деле — сжигали дотла.  — Ага, да, — Сухо усмехается.  Сиын с трудом сдерживает дрожь, которая стремится по его позвоночнику.  — Ну, знаешь, стиль повествования. Сухо смотрит нахально, изучая лицо Сиына так, словно наслаждается тем, что видит, пока язык касается уголка его рта. Он невыносим. Сиын не задумывался ни о каком стиле. Он просто поглощал издание за изданием — в маниакальной манере, пытался почерпнуть как можно больше полезного.  Но, благодаря заданному ему вопросу, Сиын вдруг понимает, что не просто идентифицировал Сухо с каждым случаем. Это было настоящее расследование, которое начиналось с проблемы пациента, продолжившееся разборами симптомов, анатомии мозга, и завершившейся полной картиной нейропатологии.  Особенно интересным повествование было именно в той книге, которую Сухо сейчас вертит в своих руках. Сиын краем глаза обращает внимание на силуэт Сухо. Он сидит, продолжая держать руку на плече Сиына и закинув одну ногу на другую. И всё бы ничего, если бы пальцы ноги Сухо не касались оголенной кожи ноги Сиына. Всё было бы действительно в порядке. Сглатывая и на мгновенье закрывая глаза, Сиын старается сфокусироваться на нейроанатомии. Это помогает. Сиын возвращается к тому, что данное издание не просто даёт формальный перечень, как медицинский справочник, а раскрывает картину целиком. Даже последний изученный случай о женщине, которая страдала от светобоязни и потери фокуса зрения, не был обезличенным кейсом. Читая, Сиын вспоминал, как первые месяцы Сухо закрывал глаза, будто пытался защититься от внешнего мира, который оказался для него слишком ярким.  Эти случаи становятся диагностической основой, с помощью которой Сиын ищет признаки будущей катастрофы. — М. Детективный, — заключает Сиын. — Вау, медицинские книжки могут быть не такими уж и скучными, да? — Сухо прижимается щекой к затылку Сиына, сокращая расстояние. — Почитаешь мне перед сном? Сиын лишь фыркнул. Он не собирается читать Сухо те ужасы, которые изложены в данном произведении. Даже для Сиына это — довольно сложно.  Но это неважно — желание всё исправить было сильнее каких-то там страхов.  Тем не менее, Сухо был действительно серьезен насчёт сказки на ночь.  Сейчас он, растянувшись на диване, кладет голову на колени Сиына, а руками обхватывает его талию. Ладонь на голой пояснице Сиына ощущается абсолютно идеально, правильно. Своим лицом Сухо по обыкновению зарывается Сиыну в живот. Но, к счастью, он засыпает быстрее, чем Сиын успевает открыть книгу и серьезно задуматься о том, что Сухо не шутил.  Сиын выдыхает с облегчением. Его пальцы вплетаются в сильно отросшие волосы. Улыбка просится исказить обычно нейтральное лицо Сиына, когда глаза цепляются за изображения ярко-салатовых динозавров. В груди разливается тепло. Сиын дышит этим моментом. Наслаждается им. Он положит к ногам Сухо весь мир, если тот захочет этого. Сиын сделает всё, что угодно. Он отчётливо понимает, что готовится стать врачом не во имя всеобщего блага.  Сиын нужен одному человеку. Одному мозгу. Одному сбою в нейронной карте. И собирается разобраться во всём самостоятельно.  То, что зрение Сухо обрело прежнюю резкость, а тело — силу, не является гарантией полного выздоровления. Сиын хочет быть уверенным в том, что всё будет в порядке. Поэтому он приложит всевозможные усилия для того, чтобы разобраться в феномене эпилепсии Сухо и обуздать её.  Сиын будет рядом. И, вероятно, Сухо догадывается, что именно он — причина всему. Но Сиын готов отстаивать свой выбор, своё право делать то, чего хочет он.  Как бы это ни выглядело со стороны, каким бы чувством вины Сиын ни руководствовался, он не планирует менять порядок вещей.  Он никогда не имел точной цели, ответа на вопрос «зачем он учится?». Было лишь желание оправдать ожидания родителей, чтобы те могли им гордиться — только так он мог почувствовать хотя бы крохотную каплю любви. С появлением Сухо Сиын понял, что любовь не нужно заслуживать — он априори имеет на неё полное право. Просто так.  Сиын больше не намерен жить ради чужих идеалов.  Он намерен защищать то, что ему дорого. И если для этого ему придётся стать лучшим специалистом в области неврологии — он это сделает.  Теперь у Сиына есть миссия — то, зачем он живет: он хочет быть счастливым ради них обоих. А счастье ему принесет лишь Сухо — его здоровье и безопасность. Но пока что из них двоих явной гиперопекой занят Сухо. В отличие от Сиына, который играет вдолгую, Сухо расправляется с насущными проблемами. Он действует здесь и сейчас.  Сиын тоже действует. Сражается на своём поле боя. Отстаивает право на собственную жизнь. Потому что теперь он знает, чего хочет. Сиын смертельно устал, полностью выжат — морально и физически.  Каждая встреча с родителями — сродни очередному испытанию. Они отказываются видеть в нем живого человека, а не пустую оболочку, наполненную их ожиданиями. Каждый раз Сиыну приходится объяснять, почему он не хочет возвращаться домой. Прогресс Сухо в этом случае работает против Сиына — по мнению родителей, у их сына больше нет причин оставаться в доме семьи Ан.  Они ведут себя так, словно когда-то уделяли Сиыну внимание, будто его присутствие дома что-то изменит. Разве что Сиын снова слетит с катушек, ввяжется в драку или будет искать возможность забыться. Но Сиын не готов раскрыть отцу с матерью эту часть себя — достаточно и того, что он натворил в школе.  Суды закончились, так толком и не начавшись, но это не говорит о том, что родители не прекращают винить во всем произошедшем Сухо.  Более того, Сиын сделал огромную ошибку — поделился с ними выбором университета и специальности. Оба его родителя считают, что это не то, что ему нужно. Разумеется, они же знают лучше! Сиын не имеет ни малейшего представления о том, прекратятся ли когда-нибудь их встречи, нарушающие его хрупкое душевное равновесие.  Зато Сиын знает, что тех денег, которыми откупился депутат О, им с Сухо будет достаточно. По крайней мере, до конца обучения.  Именно поэтому мать с отцом в ужасе от окончательной потери контроля над сыном. Единственный их аргумент — подача заявления в полицию на госпожу Ан, мол, за эксплуатацию. Сиын, к счастью, быстро пресек эту угрозу.  Тем не менее, никакая уверенность в будущем не делает его всесильным, не делает больши́м в противостоянии взрослым. Сиын навсегда останется маленьким и никчёмным ребёнком, которого его родители не хотели. Сиын устал искать им оправдания.  К сожалению, осознание этого никак не меняет его состояния — того панического страха, той тревоги, которая подымается из глубин его души каждый раз, когда Сиын оказывается перед отцом с матерью.  Тревога давит на грудную клетку, затрудняя дыхание. Это чудовище смотрит на Сиына глазами, полными отвращения, которое Сиын находит в глазах своих родителей.  Сумасшедший контраст каждый раз ощущается всё более болезненно.  То, как смотрит на Сиына госпожа Ан, не идёт ни в какое сравнение с его родной семьей. В её глазах нет жалости, зависимости или ожиданий. Она смотрит на Сиына так же, как и на Сухо — открытым и тёплым взглядом. Словно она любит их одинаково. Сиын никак не может в это поверить.  Контраст безумно ранит, заставляет Сиына сдаваться в лапы монстра, которому он противостоит. Он противостоит самому себе — жалкому, никчёмному, боящемуся попросить о помощи. Тому Сиыну, который не может признаться в своей боли и слабости. Потому что его не услышат. Его никогда не слышали.  Только Сухо был тем, кто показал Сиыну совершенно другое отношение. Он каждый день доказывает, что Сиын важен, ценен, что его можно любить.  Поэтому Сиын не может лишиться Сухо. Он не может уйти от Сухо, отказаться от него — не из чувства вины, не из желания быть спасённым, а из эгоистичной потребности быть в тепле, купаться в заботе и ласковых солнечных взглядах. Сиын жаждет, чтобы его заключали в объятия, жаждет чувствовать, что мир — не враг ему.  А пока он не может обеспечить себя этой стабильностью сам, он будет полагаться на Сухо — настолько долго, насколько ему будет позволено.  И, более того, Сиын будет отдавать взамен. Но не потому, что должен, — не потому, что обязан заслужить — Сиын хочет отдавать так много, насколько хватит его сил. Потому что он хочет, чтобы Сухо был счастлив.  А эти люди перед ним — чужие. Сиын осознаёт это с ужасом, пробирающим до костей. Это очень неприятно — мерзкое чувство сковывает мышцы до такой степени, что он даже рта открыть не в силах. Сиын может лишь смотреть на то, как двигаются их губы, и не слышать ни единого слова.  В ушах — звон. В голове — вакуум. В груди — тяжесть. Сиын будет держаться за Сухо так долго, как только сможет, потому что мысли о его счастливой улыбке дают силы противостоять тому чудовищу, которое разбирает Сиына на атомы изнутри.  Это чудовище нашёптывает в совершенно пустую голову Сиына, что ему очень нужен фентанил. Оно заботливо заверяет, что будь у него пластырь, то встреча с родителями не проходила бы так болезненно. Оно утверждает, что его единственное спасение — в ядовитой дозе.  Но это — не так. Сиын владеет этим драгоценным знанием благодаря нежным рукам и тёплому взгляду человека, который ждёт его дома. Воспоминания о Сухо мягко вытесняют тревогу, заглушая звон в ушах, и Сиын снова обретает себя в пространстве. Сначала он фокусирует взгляд на матери, затем — на отце. Отчего-то их серьезные лица кажутся до смеха забавными, но Сиын давит в себе порыв рассмеяться.  Они не заслуживают даже его истеричной улыбки! — Послушайте меня, — Сиын взмахивает рукой, прерывая сбитую речь матери, так ей не свойственную. — Хватит заставлять меня жить жизнь вашей мечты.  Незнакомцы переглядываются между собой. Сиын терпеливо ждёт, пока они вновь обратят свои взгляды на него. Он хочет завладеть вниманием, хочет звучать максимально чётко и понятно.  — Я испорчу репутацию каждому из вас, — отчеканивает он со всей серьезностью.  Нотки льда в его голосе нагоняют страх в первую очередь на самого Сиына. Он не слышал от себя такого тона с того самого дня, как раздробил гантелей лодыжку Уёна.  Сиын, окружённый любовью и заботой, совсем позабыл, что ему когда-либо нужно было защищаться.  — Оставьте нас в покое! — Сиын звучит спокойно и уверенно, а не измученно, как чувствует себя на самом деле.  Это не требование, не ультиматум — это спокойное, холодное, не нуждающееся в доказательствах или дальнейших обсуждениях убеждение. Он больше не собирается мириться с тем, что их вмешательство в его личную жизнь толкает его на старый путь. Ему без разницы, кого они в нём видят, не важно, что они от него хотят. Сиын сделал свой выбор. Он хочет быть собой — для себя, для Сухо.  Этот выбор стал продолжением их общего пути. Новым витком в истории двух людей, двух душ, которые нашли друг друга.  Потому что их связь — инён — не просто случайность. Это судьба, которую они выбрали вместе. На этом пути они будут преодолевать трудности и поддерживать друг друга.  Сиын знает, что легко не будет. Он абсолютно уверен, что, несмотря на все успехи Сухо в проделанной им колоссальной работе, он будет продолжать бороться с физической болью на тренировках. В то же время, Сиын — со своим сердцем, разрываемым приступами тревоги и желанием вернуться к привычному онемению.  Они станут свидетелями этой борьбы друг друга. Их взаимодействия станут архитектурой их нового мира, где Сиын учится жить с чувствами, а не глушить их, а Сухо учится быть сильным даже тогда, когда его тело слабо. Они станут защитниками друг для друга совершенно по-новому. И этот путь безо всякого сомнения нравится Сиыну. Он сделает всё, чтобы они нашли тот покой и гармонию, к которому стремятся их маым. Безразличие ко всему, кроме действительно важного, поселилось и теперь только сильнее укрепляется внутри Сиына. Именно поэтому растерянность на лицах родителей никак не трогает его. Разговор заканчивается на отвратительной ноте, оставляя после себя неприятное послевкусие, но Сиын чувствует, что с его плеч свалилась огромная ноша.  Никто так и не притронулся к еде. Мать и отец окончательно потеряли дар речи и лишь переглядывались, пока Сиын вставал из-за стола. Он покинул неприлично дорогой ресторан и предпочел автобусу пешую прогулку. Ему нужно проветрить голову.  — Устал? — Сухо встречает его в дверях с ласковой улыбкой.  Это мягко сказано. Конечно, Сиын устал. И он впервые смертельно голоден. Тем не менее, его собственные глаза не упустили ни единого изменения в поведении Сухо.  — Что ты делал? Тренировка? Спарринг? — Сиын шагнул вперед, наступая на носки своих ботинок. Он уберет обувь чуть позже. Бабушка всё равно вернется не раньше полуночи.  Сиын прижал Сухо к дверному косяку, всматриваясь в его лицо, пытаясь по взгляду определить степень усталости.  На лице Сухо — непривычное выражение. Словно он смущен. Но его очарование не может сбить Сиына со следа — он анализирует внешний вид Сухо, и результат его совершенно не удовлетворяет. Сухо кажется уставшим. Его руки дрожат, а плечи — чуть ссутулены.  — Ва-ах… Ён Сиын, когда ты так смотришь, у меня аж мурашки бегут! — Сухо обнимает себя руками, притворно съеживаясь.  Сиын стоит достаточно близко, смотрит снизу-вверх и выглядит при этом явно устрашающе. Сухо сглатывает. Его кадык дергается, и это влияет на дисциплину Сиына не лучшим образом — он мешкает. Разумеется, Сухо пользуется этим. Он хватает Сиына за плечи и тащит за собой. Войдя в гостиную, Сухо подталкивает Сиына вперёд и усаживает на пол у низкого столика.  — Я знаю, что ты ничего не ел. Ты никогда не ешь, когда видишься с ними. Так что позволь хёну позаботиться о тебе! — заканчивает свою речь Сухо уже криком из кухни. Сиын и не планирует сопротивляться. Он скучал по Сухо, по этому дому и чувству безопасности, и действительно был голоден.  Сегодня Сиын позволит Сухо себя накормить. Они всегда сидят рядом — вдвоем, во мраке комнаты. Профиль Сухо освящается мягким светом торшера. Передача о программировании фоном раздается в их ушах, переливаясь в глазах Сухо отблеском телевизора. По скромному мнению Сиына, передача довольно скучна, но… Сухо выглядит так, будто ему нравится то, о чем говорит ведущий. Эта картина действует на Сиына гипнотически. Видеть то, как Сухо интересуется чем-то, как горят его глаза, как в них появляется не только воля к преодолению жизненных трудностей, но и интерес к этой самой жизни — бесценно.  Сиын не руководит собой, позволяя полностью погрузиться в транс. Он застывает с ложкой в руке, так и не донеся её до своего рта.  Сухо оборачивается, потому что Сиын — слишком близко. Сиын даже не понял, когда успел так наклониться.  Напряжение и притяжение ощущается на физическом уровне — Сиына тянет к Сухо. Он не может сопротивляться,  склоняясь слишком низко. Он — почти на коленях Сухо. И это притяжение побеждает. Сиын сопротивляется — уж точно не тогда, когда их взгляды встречаются.  Сухо выглядит так, словно он чего-то ожидает, но Сиын не может проанализировать его взгляд должным образом. Сиын преодолевает последние миллиметры расстояния и мажет испачканными губами в уголок губ Сухо.  Лёгкое касание ощущается так… правильно. Не отчаянно и вымучено. Это — не сбывшаяся мечта, а логичное продолжение всего неозвученного, что происходило между ними. И почему-то Сиын не думает, что его оттолкнут.  Сиын целует Сухо не потому, что жаждет, не потому, что жаден и хочет украсть хотя бы кусочек. Больше — нет.  Сиын целует, потому что преисполнен любовью. Он хочет отдавать.  Сухо — не дефицит для него, а избыток, поэтому Сиыну больше не нужно теряться между разрушающими желаниями и попытками не выдать себя, чтобы урвать хотя бы каплю внимания.  Губы Сухо по вкусу напоминают калькуксу и замешательство. Сухо не отстраняется. Он улыбается в поцелуй.  — Именно этого всегда и не хватало, — смеется Сухо.  Видя смятение на лице напротив, он поясняет:  — Поцелуя. Сиын сглатывает. Туман, захвативший его разум, сделавший тело мягким и неконтролируемым, развеивается. На смену приходит тревога и контроль над каждой мышцей.  — К калькуксу?  — Нашим отношениям, — смех Сухо снова раздаётся в спокойствии вечернего дома. Сиын не может представить, есть ли в этом мире звук, который был бы лучше того, который издаёт Сухо.  Теперь Сухо целует Сиына, чуть склоняя голову и захватывая губами его нижнюю губу. Поцелуй ощущается иначе, гораздо интимнее предыдущего. — Ну, и к калькуксу тоже, — ладонь Сухо тыльной стороной касается губ Сиына, стирая остатки супа.  Сиын так смущён.  — Но-о… — он вздыхает, указывая взглядом на пятно. — К моей футболке калькуксу можно было и не добавлять. Хотя, если ты так видишь…  Сухо по-лисьи ухмыляется. Его карие глаза смеются полумесяцами. Конечно. Сиын только что разлил на них бульон с ложки и даже этого не заметил. Просто прекрасно! Ему хочется накрыть лицо ладонью, чтобы скрыть то смущение, которое румянцем проступает у него на щеках.  Сиын не боится, что сделал что-то не так. Он знает, что его не отругают. Сиын откладывает ложку на стол — больше она им не пригодится. Он смотрит на Сухо снизу-вверх, даже не представляя, что этот взгляд творит с ним.  Сиын, конечно, может догадываться — по тому, как Сухо сглотнул, а его кадык подскочил вверх на мгновение; по тому, как беспокойно мечутся его глаза; по тому, как руки Сухо сжимаются в кулаки.  Сиыну очень нравится эта реакция. Складывается впечатление, что Сухо не может дождаться следующего шага Сиына и позволит ему сделать что угодно. Это знание распирает грудную клетку Сиына, и он подаётся вперёд.  Губы встречают другие, а испачканные руки оставляют новые следы на одежде. Но, Боже, как же им обоим это безразлично! То ли оттого, что Сухо всё ещё слаб, то ли потому что Сиын слишком напирает, они оказываются в крайне неловком положении.  Сиын восседает сверху на бедрах Сухо. Они тесно прижимаются друг к другу, обнимаясь, скользя по телу, зарываясь в волосы. Сиын обеими ладонями обхватывает лицо Сухо и с упоением прижимается к нему. Он не знает, правильно ли делает, но Сухо с наслаждением стонет, и Сиын догадывается, что тому происходящее очень даже нравится. То, как Сухо обнимает его, как его тело подаётся навстречу — это бесценные воспоминания. Сиын будет хранить их в своём сердце до последнего своего вздоха.  Поцелуй прерывается. Сиын видит абсолютно беспокойный, открытый взгляд Сухо. Сиын немного приподнимается на локтях, чтобы получше его рассмотреть.  Сухо так красив с покрасневшими щеками и блеском возбуждения в глазах. Он смотрит на Сиына так тепло, а дышит так часто, что Сиын разрушается. Он разрушается от бесценного знания о том, как влияет на Сухо.  — Я так счастлив, — выдыхает Сухо дрожащими губами. —Поверить не могу, что это происходит. — Правда? — Сиын улыбается одними уголками губ, но Сухо видит это, и его дыхание сбивается.  Сиыну очень нравится осознавать, что он оказывает на Сухо такое воздействие. От волнения тугой узел затягивается внизу его живота.  — Я думал, что ты считаешь меня другом и… Да… Что-то типа вины держит тебя рядом со мной, — неуверенность сквозит в голосе Сухо.  Сказанное Сухо слово «друг» буквально режет по ушам. Сиын не контролирует свое лицо и морщится. Он меняет положение с горизонтального на вертикальное и усаживается на бедрах поудобнее, упираясь ладонями в грудную клетку. Сиын смотрит на то, как волосы Сухо разметались по его лицу, а щёки покраснели ещё сильнее. — Я никогда не считал тебя своим другом, — спокойно выдаёт Сиын, сжимая пальцами футболку Сухо. Глаза Сухо расширяются, а лицо теряет былую беззаботность.  — Ты не… — это всё, на что хватает шокированного Сухо.  Возможно, ему сейчас стыдно за скудность словарного запаса. Сиын помнит, что Сухо всегда расстраивался, когда у него не получалось так хорошо сформулировать предложение, как раньше.  А, быть может, Сухо не может собраться с мыслями, потому что Сиын сидит на его твердеющем члене? Что, если именно поэтому Сухо не выдерживает взгляда, отворачивая лицо? — Это никогда не было дружбой, — спешит исправиться Сиын.  Он касается пальцами подбородка Сухо и поворачивает его голову обратно.  — Все то, что происходило между нами… Это как-то странно… почти сразу вышло за рамки дружбы. Сиын пожимает плечами. Он не уверен, что смог вложить в эти несколько фраз настоящий смысл.  Сиын движется сверху, и широкие ладони Сухо ложатся на его бедра. Возможно, Сухо считает, что Сиын хочет встать, и пытается удержать его, но, как бы там ни было, это ощущается довольно горячо.  Сиын старается не думать о члене Сухо, потому что у них, вообще-то, серьезный разговор!  Боже. — Я довольно долго себя убеждал, если честно, — Сухо отводит взгляд. — В чем? — отвечает Сиын незамедлительно.  Он не упускает ни единой реакции Сухо. Господи, кто бы знал, как же Сиын наслаждается смущением парня под ним. — В том, что… — Сухо будто борется с собой.  Сиын медленно проводит ладонями вверх по груди Сухо к плечам и обратно. Это должно было успокоить его, но бедра Сухо дергаются под ним — совсем немного, но Сиын замечает.  Голос Сухо сбивается, и его речь ускорилась настолько, что стала почти неразборчивой: — Что мне не нравится тебя трогать. Что мне не хочется ощутить, какая у тебя кожа на ощупь. Что мне не хочется пощупать тебя в тех местах, которые не видны никому, под твоей одеждой. Сухо выглядит всё ещё греховно смущённым, но его руки движутся сами по себе. Они скользят вверх по бедрам Сиына под футболку.  Дрожащие пальцы касаются мягкой кожи, и Сиын выдыхает. Рвано. Тело покрывается мурашками, и Сиын находит своими глазами глаза Сухо.  Сиын не видит в них ничего, ни единой мысли. Разум Сухо спрятался за поволокой желания, и Сиын подается вперед, навстречу этому притяжению. Он опускается вниз и целует Сухо.  Губы сталкиваются, соединяясь абсолютно идеально. Сиын двигает языком и встречает моментальный отклик — рот Сухо приоткрывается, впуская Сиына. Жар опаляет низ живота, когда их языки встречаются.  Руки Сухо ощущаются на теле Сиына бесконечно правильно. Одна из них скользит вниз, подхватывая Сиына под ягодицы, толкая его вверх. Соприкосновение их возбуждений вызывает искры внизу живота.  Сиын горячо выдыхает в рот Сухо, пока тот второй рукой скользит вверх по спине Сиына. Ладонью Сухо хватает его за затылок, наклоняет голову, тянется вперёд, углубляя поцелуй.  Это похоже на самый лучший день ровно до того момента, пока вибрация телефона Сиына не становится невыносимой, чтобы продолжать её игнорировать. Они пытаются не отвлекаться, и это удаётся довольно легко, потому что рот и руки Сухо полностью овладевают вниманием Сиына, отключая от остального мира. И всё же Сухо отстраняется. Он заглядывает в глаза Сиына, демонстрируя тому абсолютно сумасшедшую улыбку. Сухо смеется так истерически, что Сиын против воли присоединяется к его громкому хохоту. Потому что, кажется, они разделяют момент полноценно, ощущая одни и те же эмоции. Сиын с трудом выдерживает это пузырящееся счастье в своей груди. Он чудом не кричит от переполняющих его чувств.  Но когда Сиын отвечает на звонок, счастье меркнет.  «Грубиянка» — Сиын подписал номер телефона спасшей ему жизнь медсестры, — сообщает ему очень печальную новость. Сиын не может не расстроиться — жена господина, который уберёг Сиына от шага с крыши той самой ночью, в двадцать третий день комы Сухо, умерла, так и не оправившись.  Это событие словно отрезало прошлое Сиына, проводя невидимую, но весомую грань. Сиын не знает, как ему на это реагировать. Он не знает, как найти в себе силы и всё-таки сделать шаг вперёд. Сиын считает, что просто обязан посетить похороны. Однако он совсем не имеет на это сил.  — Эй, — рука Сухо надёжно ложится на плечо Сиына, сжимает. — Сиын-а? Благодаря Сухо Сиын — в норме. Даже несмотря на ночь, на уродливые тени, таящие в себе страхи Сиына, он — в порядке.  Его почти не трясет от страха перед входом в университетскую больницу.  Тени в углах шевелятся. Это неприятно отсылает Сиына к самой страшной из пережитых им панической атаке. Страх оживляет эти тени, ползущие к нему силуэтами давно забытых душ, погребенных под радиоактивным пеплом. Едва заметная рябь проходится по неподвижным предметам, и Сиын рвано выдыхает.  Рука Сухо скользит по его плечу вниз, крепко удерживая в реальности.  Прошло более полугода, как Сиын приходил в это место каждый день. Сейчас же — не составляет компании даже Сухо, который регулярно захаживает в больницу, дабы отчитаться о состоянии здоровья, а также пройти обследования и некоторые процедуры. Обычно Сухо приходит в сопровождении назначенного ему помощника, что немного успокаивает Сиына. Сиын поступил трусливо и довольно эгоистично, когда стал избегать больницы. Она содержит в себе слишком много воспоминаний, с которыми Сиын не готов встретиться.  Сиын медлит. Может, от общего беспокойства, а может, он просто не готов столкнуться со Смертью.  Рука Сухо вновь сжимается на его плече, а виском Сухо прижимается к его голове.  — Мы можем просто уйти, ты не обязан… Сиын понимает, что уйти — это недопустимо. Не для общественных норм — для него.  Он аккуратно разрывает объятия, шагая вперёд. Сухо ступает следом. Сиын чувствует, что Сухо держится за край его куртки, как маленький ребенок. Сиын не знает, кого он поддерживает на самом деле, ведь Сухо, скорее всего, тоже тяжело здесь находиться.  Сиын виноват в том, что у Сухо теперь на одно негативное воспоминание больше. Сцены из последнего дня Сиына в этой больнице маячат перед глазами уродливыми образами собственной истерики и падением Сухо с больничной койки.  Это причиняет боль, уводит мысли всё глубже в бездну, но они разбегаются, когда взгляд цепляется за траурные венки. Их не так уж много. Сиын послал один, но по количеству людей и обстановке он понимает, что скорбящих практически нет. Конечно, это его огорчает. Он сжимает зубы и проходит вперёд, минуя комнату для еды, чтобы оказаться в поминальном зале. Взгляд Сиына падает на сидящего на полу дедушку. Он даже не подымает головы, дабы посмотреть на гостей. Сухо кладёт денежные соболезнования на отведённую для этого тумбу и тихо останавливается за спиной Сиына.  Сиын молча следует обряду. Он подходит к алтарю, украшенному черно-белой фотографией женщины, которую Сиын совсем не узнаёт. Она улыбается, и её глаза светятся счастьем. Воспоминания о том дне, когда эта женщина впервые пришла в себя, отдаются уколом в сердце. Её супруг выглядел в тот момент абсолютно поражённым счастьем.  Опустившись на колени, Сиын делает глубокий поклон, затем встаёт и повторяет это действие дважды. Сухо синхронизируется с ним моментально, хотя и действует чуть медленнее — его координация оставляет желать лучшего.  Слышится щелчок зажигалки, а за ним сигаретный дым достигает обоняния Сиына. Он наконец поворачивается в сторону мужчины, который всё же поднял на них глаза.  — Искренне желаем покоя душе усопшей. Сиын вновь опускается на колени и кланяется, подолгу задерживаясь внизу. Сухо повторяет за ним. Сиын считает это милым, ведь они даже не обговаривали план действий. Но мысль меркнет под тяжелым взглядом мужчины.  Сиын чувствует вибрацию в груди — тревожный сигнал о скорой потере самообладания. Но рука Сухо опускается на его плечо, пальцы сжимаются, и Сиын слышит безмолвное «я здесь». Он ощущает, как тело расслабляется, а холодная паника уступает глухой боли. — Дедушка, тут разве курят? — Сиын практически фыркает и краем глаза видит, как расширяются от его нахальства глаза Сухо.  Скорбящий же только хмыкает, привыкший к колкости пацана. — Буду курить, пока за мной не придёт жнец. Я не планирую надолго оставлять мою дорогую там в одиночестве.  Тягучая грусть наполняет сердце Сиына. Он разделяет негодование мужчины — Сиын был там же и знает, сколь всепоглощающим может быть желание уйти.  Глаза щиплет от подступивших слёз, а грудь наливается свинцом. Сиын забывает сделать вдох и срывается на всхлип. Его сердце больно сжимается, прежде чем он позволяет слезам скатиться по его лицу.  Всхлипывая, Сиын подползает ближе. Он хватается ладонями за свободную руку дедушки и склоняется к ней. Сиын испытывает сокрушающее желание прикоснуться к нему и ощутить реальность происходящего.  На мгновение он забывается в воспоминаниях, оказываясь на холодной крыше. Всего-лишь полгода назад он был там, стоял с вытянутой ногой и был готов шагнуть в ночь, лишь бы ничего не чувствовать. Лишь бы сбежать. «Что будет делать он, когда очнётся, а тебя не будет рядом?» — фраза всё ещё ясно звучит в воспоминаниях Сиына. Если бы не этот человек, Сиын никогда бы не узнал, каково это, когда тебя любят. Никогда бы не узнал, как смотрят глаза, наполненные неподдельной нежностью.  Не узнал бы, как заботливы дрожащие руки, тренирующиеся каждый день, чтобы иметь возможность уверенно держать руку Сиына в своей.  Если бы не те несколько слов, Сиын никогда бы не узнал, каково это — хотеть жить.  Мозолистая рука опускается на его макушку, и Сиын чувствует постукивания по своей глупой голове. Дедушка будто всё знает. Это утешение сейчас так неуместно, ведь Сиын должен был проявить уважение, разделить боль утраты этого мужчины, но всё вышло в точности наоборот.  — Всё хорошо, ребёнок. Теперь всё будет хорошо.  И Сиын верит в это — искренне и бесконечно, но не может перестать плакать. Он не может перестать безмолвно благодарить мужчину, спасшего их с Сухо жизни.  Чувство благодарности затапливает Сиына до краёв. — Я рад, что твой парень в порядке. Вон как раскланялся! Сиыну кажется, что он слышит улыбку. Но его больше пугает это смелое «парень» и, похоже, не его одного. Сухо заикается, не имея ни малейшего понятия, что сказать. Сиын выпрямляется, смотря на мужчину поражённо. Сиын бросает взгляд на Сухо и видит, что его лицо выглядит настолько красным, что впору измерить ему давление. Мягкая улыбка появляется на устах Сиына, а лицо Сухо искажается совершенно пораженной гримасой — рот открыт, а брови подняты в неверии.  — Вот вы потешные, конечно, — дедушка усмехается, затягиваясь.  Один его глаз прищуривается от дыма, пока он смотрит на них, как на идиотов.  — Не заставляйте старого человека так беспокоиться. Один из вас чуть не погиб, второй — чуть не сиганул с крыши. А строите из себя таких приличных товарищей. Ой, сил нет, — заключает мужчина, затянувшись в последний раз. — Давайте поешьте и убирайтесь уже отсюда. Он машет рукой с уже истлевшей сигаретой, словно отгоняя мух. Они слушаются его, беспрекословно выполняя указание.  Свежий воздух остужает голову. Сиын поглядывает на Сухо украдкой, пока они идут по дороге домой. Это так мило — то, что Сухо положил их сцепленные в замок руки в карман своей ветровки. Июньский вечер выдался довольно прохладным. Жест заставляет сердце Сиына болеть. Эта боль так приятна, что к ней легко можно привыкнуть.  Совершенно точно Сиын испытывает ликование. Он понимает, что выиграл в лотерею: Сухо рядом, Сухо жив.  Глаза колет от непрекращающихся слёз.  Сиын не может сопротивляться порыву и дергает рукой, из-за чего шаг Сухо сбивается, и он останавливается. Сиын тем временем просто тянется вверх и приникает к губам напротив в нежном касании. Ему самому требуется несколько секунд осмыслить совершённое, прежде чем отстраниться. Сиын ощущает так много счастья: оно распирает его грудную клетку; оно сбивает его дыхание и совсем не даёт улыбке сойти с лица; оно — так беспощадно в своем воплощении. Сиын не знает, выдержит ли он его, но постарается изо всех сил. Сухо стоит, обомлев, и выглядит так, будто поражён в самое сердце. Он словно забыл, как дышать. Но уже в следующее мгновение Сухо сжимает губы, которые дрожат от желания улыбнуться. Сверкая ямочками на щеках, обеими ладонями Сухо хватает Сиына за лицо и наклоняется к нему. Он медлит лишь секунду, смотря своими прекрасными глазами, и сталкивает их губы в совершенно диком, наполненным криком истинной аддикции поцелуем.  Сиын распадается в этом моменте. А потом Сухо собирает его обратно своей улыбкой и искрящимися любовью глазами. Сиын поддаётся за сорвавшимся на бег Сухо и чувствует, как в его груди рождается что-то новое.