Фентаниловый мальчик

«Всё, что осталось от Сиына — пепел ядерной зимы».

_ _ _

Слабый дневной свет из зашторенного окна мрачно рассеивается по комнате. Пол холодит босые ступни, а спина затекла от длительного сидения на полу.    Сиын отчаянно верит, что письменный стол укрывает его от жестокого мира, который врывается в его шаткое сознание ударами ветра об оконную раму. Погода бушует, выказывая своё негодование о том, что Сиын — здесь, прячется под столом от проблем, хотя должен идти к их решению.   Но Сиын не может. Он настолько отрешён и равнодушен, что узнал об истечении очередного месяца лишь из письма от школьной администрации — он должен был отправить документы перед вступлением на второй год обучения.    Испытываемое негодование по поводу отвратительных итоговых результатов экзаменов, которые Сиын завалил, настигает его только сейчас. Где-то глубоко внутри Сиын понимает, что справился отлично, учитывая, что промежуточные и финальные экзамены выпали на период, когда с Сухо произошли те страшные вещи.   Неудивительно, что Сиын справился с ними лишь отчасти, находясь под воздействием фентанила, переживая горе от утраты.    С сожалением Сиын осознает, что, несмотря на слабую надежду, он не верил, что Сухо действительно очнётся. Психика Сиына была так слаба и неустойчива, что он верил малейшему изменению, колебанию, что привело его к неконтролируемым приступам тревоги с последующими галлюцинациями.   Единственное, что держит Сиына хотя бы отчасти на плаву — учёба: лекции, которые он слушает в надежде заполнить этим шумом пустоту внутри себя, заткнуть навязчивые мысли.    Потому что всё, что происходило в последний месяц, ощущалось невыносимым. Одиночество, скрывающееся под маской спасения, оказалось ловушкой.   

«В каждом атоме, — голос учителя глухо звучит из колонок, — в каждой частице таится колоссальная энергия, ожидающая лишь крохотного толчка».

  Звонок в дверь разрезает тишину в его изнуренном сознании. Это — звук из другого времени, из той реальности, где ещё существовала возможность выбраться из-за закрытой двери. Едва различимый, но звучавший оглушительным громом на фоне очередного каприза разыгравшейся непогоды, он несет за собой привкус пепла и горечь упущенного.   В мире, где не осталось ничего, кроме руин, где ядерный взрыв выжег все пути назад, этот звук — невозможное издевательство, фантом давно упущенных шансов, шепчущий о том, что навсегда потеряно.   Это было похоже на ядерную зиму.    Сиын больше не мог направлять взрывную волну вовнутрь себя, не мог выдерживать этого напряжения. Его нервная система вспыхнула, сокрушая Сиына, сокрушая Сухо.    В том, что произошло в университетской больнице, не было ничего привычного, чего-то, что приходилось переживать прежде.    Это — совершенно новый взрыв.   Сила ударной волны была столь сокрушительна, что Сиын еле пережил её. Он был полностью дезориентирован, разрушен.    Сиын лишь ловил обрывочные вспышки в сознании.    И, даже находясь в таком состоянии, он жадно удерживал всё, что не удалял его мозг — Сухо.    Его забота.  Трепет, с которым он пытался достучаться до Сиына.  Жертва, которую он принёс — снова.  Его беспокойство на грани паники.    Всё это Сиын жадно поглощал.   Внутри — черная дыра размером с бесконечность, в которой всё исчезает навеки.    Воспоминания смазывались, стирались. Сиын не мог к ним обратиться даже для того, чтобы просто выжить. Мозг измывался над ним с наслаждением психопата — уничтожал всё, что было так дорого сердцу, оставляя в воспоминаниях лишь ужасы пережитого кошмара.    Больше Сиын не мог обратиться к тому, как Сухо звал его, как нежно звучал его голос, как касался, боясь разбить, словно Сиын был хрупким.    Да, он был! Вероятно, Сухо — единственный, кто заметил это.   Всё, что осталось от Сиына — пепел ядерной зимы.    Она выжгла его, оставила без кислорода, лишила малейшего шанса насуществование.    Сиын не понимает лишь одного:    зачем она оставила его в живых?   Вероятно, для того, чтобы Сиын пал ещё ниже, осыпавшись пеплом на кафель ванной комнаты; чтобы блокировал воспоминания о том, как сбежался медперсонал, чтобы поднять с пола Сухо и осмотреть его; чтобы исключить из памяти то, как медики пытались оказать первую помощь совершенно невменяемому Сиыну.    У Сиына больше не было выбора, как и возможности противостоять этой разрушительной тяге.   Сиын больше не собирался сопротивляться фентанилу.    Пластырь, припечатанный к коже, стал спасением. Он в одно мгновение отключил рой кричащих мыслей в голове, поставил на паузу чёрную дыру, останавливая её всепоглощающий магнетизм. Она замерла, а вместе с ней — весь мир.   Все звуки стихли. Сиын вновь обрёл возможность дышать.    Он всё сделал правильно. Если бы Сиын прождал ещё какое-то время, то окончил бы свой путь, шагнув с крыши.    А может, стоило?    Задолго до того, как фентанил начал поступать в организм Сиына, на что обычно уходило несколько часов, он почувствовал умиротворение.    Переключиться в режим покоя оказалось очень просто.   Хроническая боль в теле тоже отступила.    Наступила блаженная, долгожданная тишина.    Сиын не мог вспомнить, почему он так долго сопротивлялся.   Следующие несколько суток были пусты. Сиын позволял себе распадаться:    не быть,  не слышать,  не знать.    Когда действие фентанила практически закончилось, Сиын склонился над записями в своей тетради. Они были полной противоположностью тетради Сухо. С каждой страницей, с каждым приёмом фентанила руки Сиына дрожали всё сильнее, а почерк становился абсолютно нечитаемым.    Даже сейчас, когда Сиын старался вывести буквы как можно ровнее, ему это совершенно не удавалось.   

"Седьмой приём фентанила, 50 мкг/ч" — Почерк размашистый, грязный.

"44 часа" — резюмирует он. Чернила растекаются, пачкая бумагу и пальцы.

  Этой дозы было недостаточно для тела, но достаточно для его чувства вины, которое сокрушило Сиына, как только его разум немного прояснился.    Сознание расплывается. Воспоминания смешиваются с реальностью. Стремление уловить нить похоже на тщетные попытки достичь четкости зрительного восприятия после полученного удара в лицо. Это бесполезно. Всё, что остаётся — ждать.   Но Сиын не думает, что у него есть шанс выбраться.    Вина поразительно крепко схватила Сиына, сильно сдавливая сердце. Он зажмурился от неожиданной боли — осколок врезался глубже в израненный орган.    Сердце кровоточит вновь.   Неужели это Маым привёл Сиына в эту точку? Или он просто заглушил любые попытки своей души достичь желаемого?    Тревога снова накрывает Сиына с головой. Она бьет по барабанным перепонкам, звенит в ушах, сковывает лёгкие. Стены вдруг больше не спасают, а давят.    Сиын в ужасе оглядывается и не понимает: когда он выбежал из дома? Остановиться он не может, стремглав несясь вперёд, не разбирая дороги.    Если остановится — сойдёт с ума.    Мир вращается. Кварталы, яркие вывески и совсем заброшенные районы проносятся мимо, пока Сиын не оказывается в совершенно незнакомом месте. Он сует руки в карманы и ощупывает картонную упаковку.    Страх оказаться в неизвестном месте поглощает Сиына, и он тянется за очередным пластырем.    Ужас окатывает, как ведро ледяной воды. Сиын пугается собственных действий сильнее, чем перспективы быть забитым бандитами до полусмерти.    Сердце стучит в висках, в горле пересыхает, а воздух из лёгких вырывается хрипами. Слёзы выступают на глазах, и Сиын испытывает все грани отчаяния.   Он прикусывает щёку изнутри, ощущая вкус металла, и зажмуривается.  Сиын ступает влево, оставаясь на месте. Потом ещё раз и ещё. Он начинает вращаться. Несколько оборотов Сиын делает по своей оси, несколько — против. Дестабилизированный вестибулярный аппарат сигнализирует головокружением и тошнотой. Сиына шатает по всему перекрёстку, и он почти падает, прежде чем слепо, со всех сил забросить коробку в неизвестном направлении.    Глухой удар о что-то металлическое раздаётся в ушах, как падение камня на дно колодца. У Сиына формируется ощущение, что к его шее была привязана верёвка, и сейчас он срывается вниз под весом этого самого камня.   Колени ударяются об асфальт, отдавая резкой болью. Штаны тут же мокнут в луже, в которой он оказался. Страх поглощает Сиына. Он совершенно точно упал на самое дно этого глубокого, сырого и тёмного колодца. Он не выберется из него уже никогда.    Тяжесть тянет тело к земле, заставляя Сиына валиться на пол. Дрожь сотрясает, как сигнал тревоги, как мольба о том, чтобы Сиын встал, чтобы он наконец очнулся.    Сиын встаёт, пытаясь бежать, но падает снова — словно в дурном сне, когда не получается ускориться. Он цепляется руками за окружающие предметы, чтобы подтолкнуть себя вперёд. Бордюр, трава, коробки на свалке мусора — с каждым усилием он продвигается всё дальше, пока не встаёт на ноги. И бежит.   Тело неповоротливо, вестибулярный аппарат и истощение салютуют Сиыну новым, сильным приступом интоксикации. Он падает, и его выворачивает наизнанку. Желчь выходит из него никак не прекращающимися спазмами.   Сиын даёт себе несколько секунд отдышаться, пока голова не затихает. Гудение прекращается, как и рвотные позывы.    Сиын хватает воздух ртом из-за заложенного носа. Он вытирает мокрое от слёз лицо тыльной стороной ладони, размазывая грязь, и подымается на ноги. Он вытирает мокрые ладони об одежду и медленно, обессилено, бесцельно бредёт в неизвестном направлении.    Сиын чудом находит свою улицу. Всю дорогу он не узнавал ничего вокруг, но сейчас замечает свой дом. Это буквально спасает Сиына, хотя несколько минут назад он был готов свалиться у ближайшей стены и дать судьбе решить всё за него.    Его телефон звенит без конца: отец, мать, госпожа Ан и даже Ёнъи. Он игнорирует их всех. Таким, каким Сиын был там, на улице — грязным и истощённым, — он заваливается в постель и отключается от мира.    Его сознание гаснет, тумблер переключен, но, проснувшись, Сиын не ощущает себя хоть немного отдохнувшим даже после отключения на целые сутки.   Сиын не возвращается к Сухо. Он больше не выходит из дома. Всё, что делает Сиын — лишь имитация учебной деятельности и сотрудничество с адвокатом. На большее у него просто не хватает сил.   После применения фентанила вернулись симптомы абстиненции — озноб, тошнота, рвота, ломота в костях и одеревенение мышц.    Практически через неделю такого режима Сиын осмеливается прочитать входящие сообщения и узнаёт, что выписка Сухо отложена на десять дней из-за травмы колена.    Сиын чувствует новый, очень сильный прилив ненависти к себе. У него даже нет фентанила, чтобы с этим справиться!   Сиын знает, что Сухо травмировался из-за него. Он знает, что не только колено стало причиной отсрочки выписки. Та истерика, в которую погрузился Сухо, та буря, которую устроил Сиын, стали основными причинами неблагополучного состояния Сухо.    Сиын — его главная проблема. Всегда.    В отличие от предыдущих его проступков, вина не омывает Сиына морским прибоем, не сносит с ног периодичным штормом. Она — перманентна. Это ощущается так, словно Сиын оказался под неизбежно оседающей пылью, и теперь её тяжесть давит отовсюду, придавливает к поверхности, не давая подняться.   Он погрузился так глубоко, что теперь его не может вернуть к норме никто и ничто.   Сиын даже не знает, как оказался в этом переулке. Искал ли он неприятностей намеренно или они сами его нашли? Притянул ли он их также, как и прежде? Вероятно, да.    Сиын — определённо магнит для всего самого плохого.    Трое парней окружают его — маленького и уставшего. Очень опрометчиво. Эти парни даже не знают, какой болью ведом Сиын, не имеют и малейшего представления о том, как отчаянно он жаждет искупления.   В нём не так уж и много сил, но агрессии — предостаточно.    Сиын жаждет быть замеченным. Иначе нет разумного объяснения тому, почему он бросается на парня с ножом. Нет нормального объяснения тому, почему он, утратив хорошую координацию и умение по-прежнему точно просчитывать действия противника, бросается на рожон.    Только ярость и ненависть ведут Сиына. А сильнее всего он ненавидит лишь себя.    Сиын дерётся с ними, разбивая об их головы кирпичи, цветочные горшки, коробки — всё, до чего может дотянуться. Он прёт напролом, пока острое лезвие не рассекает его руку.    Сиын долго смотрит, как скапливается кровь на тыльной стороне ладони, и его глаза вспыхивают огнём. Слёзы застилают ему обзор, но Сиын бросается вперёд и валит нападавшего на пол. Он уже готов обрушиться на него яростными ударами, как сознание рябит, идёт помехами, и он видит лицо Бомсока. Занесённая рука с камнем над чужой головой останавливается.    Ненависть переполняет Сиына до краёв.   Ему стоило убить всех нападавших на Сухо. Тогда он точно почувствовал бы себя лучше.    Сиын моргает, и образ Бомсока рассеивается. Он с глухим стуком вбивает камень рядом с головой хулигана.    Взгляд Сиына говорит громче любых слов. Ладонь кровоточит.   Парень под ним дрожит, а двое других — скулят, отползая в разные стороны. Сиын ощущает, как силы покидают его. Он встаёт на ноги и, пошатываясь, уходит прочь. Кровавый след, каплями срывающийся с бледной руки Сиына, тянется за ним ещё несколько метров.   Может быть, у Сиына будут проблемы. Ему совершенно, кристаллически плевать.    Не плевать Сиыну только на то, что он выбросил пластыри. Возможно, именно в поисках них он оказался неизвестно где и ввязался в драку.    Сиын не помнит. Он даже не помнит, как оказался на улице — он ведь был дома, разве нет?   Сиын смотрит на свой телефон и не понимает, почему он разряжен, хотя он не пользовался им.    Как долго это продолжается?   Всё зашло слишком далеко. Сиын не знает, как из этого выбираться. Он даже не собирается больше этого делать ради Сухо.    Сиын совершенно точно определил для себя, что он — объект скверны, нечто, несущее разрушение, боль и неудачу.   Единственное, что он может сделать ради Сухо — держаться как можно дальше.      То, что Сиын позволил себе выпустить агрессию, приносит свои плоды.    Наступает период тотальной изоляции от всего мира. Он проваливается в бездну деперсонализации всё глубже. Она уже знакома Сиыну, и он очень рад вновь там погостить.    Сиын даже надеется, что больше никогда не выберется оттуда, потому что не чувствовать ничего — упокоение; не осознавать себя — облегчение; не понимать, что всё это происходит с тобой — спасение.   Лектор монотонно раскрывает тему, которую Сиын воспринимает лишь как белый шум. Это успокаивает.   Примитивная школьная программа не может догнать подготовку Сиына. Даже при том, что сейчас он остановился в своём развитии. Даже при том, что он завалил экзамены.    Сиын не слышит ничего нового в лекции, которая должна подготовить его к новому учебному году. Знания, которые тут выдают за так называемое образование, Сиын прошёл сам ещё три года назад. Он не понимает, зачем вообще это слушает.    Эхо дверного звонка пронзает пустоту. На короткое мгновение Сиын осознаёт себя в моменте.    Монотонный голос учителя вновь поглощает эхо. Настолько ровный и безжизненный, что это в какой-то мере удерживает Сиына в мнимом порядке.  

«В точке нулевого давления, — продолжает учитель, — где ничто не может устоять, начинается абсолютное разрушение».

  Сиын полусидит оставленной, безжизненной человеческой оболочкой на холодном полу под столом и наблюдает.    Как далеко он может убежать зайти? Есть ли конец той бездны, в которую он погружается?  Она затягивает, смешивает воспоминания, позволяет ускользать течению времени.    Школа — отсчёт бесцельно прожитых дней. Выполняемые задачи — маркеры реальности. Голос учителя — медитативный шум.  Дыхание по квадрату — старый добрый способ не сойти с ума.   Взрывные порывы ветра за окном отдаются внутри гудящей, замораживающей тревогой. Она подавляет малейшие попытки обрести себя. Она убеждает, что наблюдать за собой со стороны куда лучше, чем вернуться в собственное тело и сознание.    Сиын верит. Он знает, что любое действие повлечёт за собой необратимые последствия. Тогда-то он уж точно сойдёт с ума.  

«Все связи рвутся. Атомы отрываются от своих осей. Материя перестает быть собой, превращаясь в чистую, безумную энергию».

  Он не выдержит своих чувств.   Его устраивает даже то, что он не чувствует боли от лопнувшей кожи на своём пальце.    Тревога — больше не враг, а защитник. Она не колотит всё его существо. Сердце бьётся слишком медленно, слишком громко — будто из другой Галактики.   Ноги давно затекли, но это не причиняет дискомфорт, как и боль в спине. Он не помнит, когда последний раз ел. Или пил. Или говорил.  

«Давление внутри такой реакции немыслимо. Оно выворачивает пространство наизнанку, заставляя воздух гореть, а землю — плавиться».

  Давление. Да. Он чувствует его. Не снаружи — внутри.   С самого начала Сиын бежит от него, как ошалелый. Сейчас — загнанный в угол. Тогда — ещё имеющий шанс на спасение.    Стоило встретиться с этим коллапсирующим давлением лицом к лицу, пока не стало слишком поздно. Оказывается, тогда это не было чем-то пугающим.    Страшно сейчас, когда его настолько сплющило давлением до сингулярности, что Сиын не чувствует, что где-то за горизонтом событий его мира есть выход.   Как будто его внутренности сжимаются до одной точки. Как будто весь мир — это давление, направленное внутрь него.   К своему ужасу, Сиын снова слышит это — звонок в дверь — насмешку над беспокойным сознанием. Гулкий, настойчивый, словно эхо того, что давно уже не имеет права на существование.   Сиын никого не ждёт и не собирается открывать. Ни доставке, которую он не заказывал, ни представителям религиозного культа, ни даже полиции, которая могла прийти по его душу после той драки.    Слишком высока вероятность того, что этот звук — просто галлюцинация. Она отдаётся эхом от стен, проникает в сознание, пытаясь снова обмануть его.   Звонок раздаётся снова и снова. Первый, второй, третий. Сиын заходится в коротком приступе смеха, покачивая головой. Он явно сходит с ума.    По самую макушку Сиын завернут в безупречное чувство вины. В нём нет изъянов. Оно идеально подходит, обволакивая Сиына со всех сторон — как нечто своё, родное.   Сиын уже свыкся. Его состояние полностью изменилось, подстроилось под обстоятельства, стабилизировалось, адаптировалось к новой реальности, в которой предстоит жить. В ней нет ни единой переменной, которая могла бы что-то исправить.    Здесь, за дверью собственного сознания, Сиын не собирается сопротивляться тому существу, которое заперло его. В этом нет никакого смысла — психика намеренно включает знакомую защитную реакцию, чтобы уберечь его от срыва. Главное, что это — эффективный метод, а последствия не имеют значения.    Сиын больше не будет играть в эти игры. Даже ради Сухо. Особенно ради Сухо. Иначе Сиын снова ему навредит.  И, разумеется, Сиын слишком слаб и беспомощен.  Пора бы ему это принять.    Он навсегда останется за закрытой дверью.  И Сухо её не откроет. Сухо не придёт к нему.  Сухо не потянется из пустоты, чтобы вытащить его. Потому что Сухо должен вытащить себя, раз Сиын не смог этого для него сделать.    Голосовой сигнал оповещает об открытии двери, а через мгновение — о её успешной блокировке. Это не ново для Сиына. Он уже не одну сотню раз слышал эту слуховую ложь.   — Я думал, что мне показалось. Не могу поверить, что код от двери — мой день рождения.   Сухо.   Сухо, который должен был лежать в постели.  Сухо, которого Сиын не заслуживает. Сухо, которого здесь на самом деле нет.   С этой галлюцинацией Сиын знаком очень хорошо. Она — очень редкая, но особенно любимая.    Пусть Сиын и сбежал от Сухо, потому что играет в догонялки с болью, но он всё ещё отчаянно жаждет его присутствия. Хотя бы в таком виде.   Сиын не верит в реальность, но никто не запретит ему подыграть иллюзии.   Сиын не смотрит, не поднимает головы. Он — забытый камень в безмолвной пустоши, где время остановилось. Он — физическое тело в абсолютной тишине.  

«Всё, что некогда было твёрдым и надёжным, в этот момент становится расплавленной тенью, уносимой невидимой ударной волной».

  Сухо медленно опускается на пол. Он делает это с трудом, придерживаясь за стол.    Сухо ходит сам — осознание вспышкой загорается внутри Сиына. Он не может осознать, что бежал, не оглядываясь, из больницы в последних числах декабря. Каждый час, каждый день был ещё одним витком спирали, ведущей от Сухо. Их набралось уже… Сиын избегал Сухо уже семьсот двадцать часов. И, к собственному позору, не может озвучить простую, но такую пугающую единицу времени даже в собственных мыслях.   Под столом для них двоих нет места, поэтому Сухо сидит напротив, а его колени касаются лодыжек Сиына. Сиын только сейчас понимает, насколько замерзли его ноги.    — Угадал? — устало спрашивает Сиын.   Под давлением пепла ядерной зимы сложно что-то распознать, но Сиыну это удаётся. Слабым отголоском ощущаются эмоции — он так рад видеть Сухо.    Сиын наслаждается тем, что не разучился чувствовать. Он и мечтать не мог о таком подарке без фентанила.    Сухо сидит напротив. Сиын не шевелится, но и не сводит с него взгляда. Сейчас Сиын может заметить, что Сухо дышит неровно — будто сам ломается внутри, глядя на Сиына.   — Нет, — в груди Сиына колет от его тёплой улыбки. — С первого раза ввел.   Сухо пожимает плечами.    Руки Сухо широко расставлены и лежат на коленях. Сиын видит, что Сухо испытывает самую настоящую неловкость.    — Ты же говорил мне его, пока я был в коме. 10-26, — цифры Сухо произносит совсем тихо, отводя взгляд.   Казалось, если он назовёт их слишком громко, то иллюзия рассеется.   — Я не знал, какие из воспоминаний — сны, а какие — реальность. Какие из них были прошлым, какие — настоящим. Мне долго снился один сон…   Сухо замолкает, будто не знает, может ли продолжить. Его правая рука дрожит.    — Ты радовался тому, что я пришёл в себя, очень громко плакал, а потом тебя оттащили санитары и увели. Я не понимал, почему они так с тобой поступают. Этот сон был бесконечным. Я пробыл в нём так долго и никак не мог проснуться. Следующее, что я помню — вернее, вспомнил недавно, буквально на днях — как я открываю глаза, а ты не веришь и уходишь.    Сердце сжимается. Боль — больше не тупая, а режущая. Сиын боится опустить взгляд на свою грудь и увидеть в ней кровавую дыру.    Воспоминания о том сокрушительном провале вспыхивают в памяти. Поскольку Сухо озвучил их — всё в порядке — Сиын имеет на них право.   — Как только я вспомнил… это… — Сухо вздыхает и при этом выглядит так, будто договаривается сам с собой закончить то, что начал. — … Вспомнил и о том, как ты надиктовывал мне код от двери. Потом я понял, что это всё происходило в короткий отрезок времени. Я почти ничего не помню, но эти фрагменты, знаешь, — как вспышка прямого удара, когда рефери уже отсчитывает нокаут. Это всегда находилось у меня перед глазами.   Сиын не знает, что он должен сказать и должен ли. Сухо делает паузы, и выглядит так, будто ему сложно собраться с мыслями. Словно те разбегаются, ускользая от него.    Сухо выглядит так, будто сейчас расплачется от безысходности, от того, что у него не получается то, к чему он готовился.    — Я реально ничего, кроме этого, не помню, — раздражённо бросает Сухо.   Сиын следит за его лицом, за тем, каким потерянным он выглядит. Страх холодит спину. Возможно, Сухо прямо сейчас теряет воспоминания.    — Весь последний месяц мне продолжали сниться эти сны. Тебя не было рядом. Я не мог спросить… Я… — он сбивается, задыхается, такой взволнованный и разгоряченный.    Сухо так горько возмущён своей беспомощностью, что это выжигает в Сиыне остатки его тлеющей души.    — И я решил, что всё это было на самом деле. Я хотел прийти, но не знал, впустишь ли ты меня.   Сиын отстранённо наблюдает, как палец Сухо хватается за серую штанину Сиына— привычка, говорящая о том, что Сухо нервничает. Он не касается кожи, но Сиын чувствует, как горит это место. Вдруг Сиын ощущает своё тело — мимолётно, совсем ненадолго, — и понимает, что оно действительно ему принадлежит.   — Ты так и не впустил, — обиженно говорит Сухо, надув губы.   Это выглядит так очаровательно, что у Сиына перехватывает дыхание.   — Но… код от двери оказался реальностью, — лицо Сухо озаряет победоносная улыбка, а голос сопровождает уверенность. — Значит, и всё остальное — правда.    А остального было много. Любовь вперемешку с отчаянием выливались через край.    Сиын так часто умолял Сухо о пробуждении, что, если б не изолированное восприятие, то Сиын провалился бы под землю от откровенности этого разговора. Это была мантра. Мольба.   — Знаешь… — Сухо толкает Сиына коленом, и это прикосновение обжигает сердце, а жар подымается внутри грудной клетки. — Моя память всё ещё восстанавливается, но я точно помню, где оставлял свою тетрадь по каллиграфии.    Сиын напрягается. Сухо продолжает.   — Бабушка сказала, что практически не входила в мою комнату. Она рассказала, что ты навёл там порядки. Значит, ты её нашёл, да?   Сухо был похож на пса, который заглядывал своему хозяину в лицо. Он выглядел так, будто не был уверен в том, будет ли сам рад, если его предположение оправдается.   Этот вопрос звучал настолько осторожно, насколько это было возможно. Сиын буквально спал с ней в обнимку и оставил на самом видном месте — прямо на кровати Сухо. Сухо прекрасно знал об этом. Так чего же он ждёт от Сиына?   Тишина длится минутами, пока пальцы осторожно не касаются руки Сиына — та оказывается ледяной. Сиын уверен, что сейчас, в разгар январской бури, на улице не так морозно. Руки Сухо, наоборот, очень тёплые. Удовлетворение от того, что Сухо — не холодно, разливается внутри.   Возможно, ему стоило включить отопление.    Сиын медленно моргает, понимая, что ему абсолютно плевать на себя. Он готов замерзнуть до смерти в одиночестве на этом полу, но проживет эту галлюцинацию до конца.    Сиын вздрагивает от касания. Почти незаметно дрожь проходит по позвоночнику, скрываясь в волосах на затылке — как первая трещина по стеклу, стремящаяся в неизвестность.   Он не хочет этого прикосновения. Он жаждет его.   — Мне жаль. Я не должен был её читать, — голос настолько охрип, что был похож на шепот.    Сиын молчал слишком долго.    Он словно отмирает. Сухо оказывает на него мягкое давление, и Сиын поддаётся.    — Я думал, что ты хотя бы посопротивляешься, — Сухо звучит расстроенно, но на его лице расцветает застенчивая улыбка.    — То, что ты её читал…— он замолкает, теряется, но продолжает, — не проблема.   Сухо выглядит уверенно, будто это и есть правда. Сиын хочет пойти у него на поводу, хочет поверить в то, что не предал Сухо, когда залез ему в голову.   Сиын снова заглядывает в глаза напротив, чувствуя, как слёзы от внутреннего напряжения застилают его собственные. Лицо Сухо на мгновенье меняется, а дыхание перехватывает — Сиын замечает все детали.   — Я вспомнил, когда всё пошло не туда. В наших отношениях.    Реплика отдаётся тревогой внутри, но Сиын слишком сосредоточен на тепле в глазах напротив, чтобы погрузиться в панику так быстро.    — Нам стоило чаще разговаривать, — язык мелькает, увлажняя губы Сухо. — О чувствах.   Старая рана вновь кровоточит. Сухо так неряшливо вогнал ржавый гвоздь в сердце Сиына.    Как галлюцинация может быть такой жестокой? Разве Сиын не должен получить хоть немного снисхождения?   Сиын знает, что ему стоило всё обсудить с Сухо, знает, что не должен был игнорировать проблему. Слёзы скапливаются в уголках глаз и почти срываются. Сиын часто моргает, отворачиваясь. Он не может смотреть Сухо в глаза.    — Мы всё ещё можем поговорить.   Точно, диалог — это разговор между людьми, в котором оба принимают участие.    — Нам не стоило. Не стоит… — Сиын пытается звучать уверенно, бросая на него растерянный взгляд.    Язык тела совершенно противоположен его словам. Сиын понимает это, но совсем ничего не может поделать. Он хотел бы быть жестче, но не имеет сил. Вся энергия уходит на контроль атомов, оторвавшихся от своих осей.    Сиын боится, что вновь окажется эпицентром взрыва.   Брови Сухо немного подымаются, но он контролирует своё удивление. Он словно находится на грани нокаута, делает жизненно важный маневр уклонения, едва избегая опасности. Сиын не знает, что творится в голове у Сухо, но не уверен, что справится, если встретится с этим.   — … разговаривать, — добавляет Сиын для ясности.   Лицо Сухо мрачнеет, а глаза темнеют — все тепло из них куда-то исчезает. Язык толкается в щёку. Сиын видит, как Сухо сдерживает себя — его кулаки сжимаются.    Это ощущается как удар. Сиын действительно его чувствует. Действия Сухо выбивают из него все силы держаться отстранённо.   Нервы сдают в одно мгновение. Сиын уже мечтает, чтобы эта галлюцинация рассеялась.    Сиын вжимается в стену и зажмуривается, будто может получить реальный удар. Сердце подскакивает к горлу и пускается в галоп. В ушах — мерзкий писк, отдающий в висок.    Сухо хватает его за руку, переплетая их пальцы. От неожиданности Сиын открывает глаза, пытается вырваться, но не может — взгляд Сухо обездвиживает, а его рука держит крепко.    Сиын подчиняется. Снова.   В глазах Сухо — полное замешательство. Сиын буквально видит, как меняется его план на ходу.    И вдруг Сиына осеняет: у Сухо был план. Тактика.   У галлюцинации не бывает плана. Она примитивна, плавна и скоротечна. А этот момент насыщен таким спектром эмоций, которые Сиын никогда не наблюдал на лице Сухо. Он не смог бы себе их придумать.   Даже тогда, когда Сиын самоудовлетворялся под фентанилом, он никогда не видел лица Сухо. Даже тогда, когда он мечтал о том, как Сухо приходит к нему, Сухо никогда не был с ним лицом к лицу.    Сейчас Сухо сидит напротив, и Сиын чувствует его запах. Не ветровки, надёжно спрятанной в шкафу и позорно напоминающей о падении Сиына. Его личный запах.   К слову, на Сухо — новая ветровка, всё ещё слишком холодная для такой погоды. Это расстраивает Сиына. Но у Сухо — тёплые руки, что является явно хорошим знаком.    Мысли скачут — не угнаться. Сознание отчаянно избегает триггеров, когда главный триггер сидит прямо перед ним.    — Что за глупости, Сиын-а? Как мы можем не разговаривать? — Сухо внезапно канючит, в неверии склоняя голову.   Он смотрит снизу-вверх — преданно и просяще.   Его взгляд — на грани тепла и раздражения. Второй рукой в нежном порыве Сухо гладит мокрую от слез щеку Сиына. Сиын даже не понял, когда позволил им скатиться.   Рука у лица Сиына дрожит.   — Нам определённо точно нужно поговорить.   У Сиына не хватает сил ответить. Он просто шепчет одними губами беззвучное «не хочу». В слабой попытке отстраниться Сиын дергает подбородок в сторону, и рука Сухо исчезает.   Он не знает, что должен рассказать Сухо, не знает, кем теперь стал. Сиын не знает, можно ли вернуть все обратно.   Но тепло пальцев Сухо проникает под кожу. Пальцев, которые касаются теперь руки Сиына, ласково проводя по ладони и сжимаясь на грубой коже.   

«И тогда наступает тишина. Тишина, что следует за необратимым фазовым переходом. Но даже после самого яростного взрыва энергия не исчезает без следа. Она лишь меняет форму, закладывая основу для нового, хоть и иного состояния вещества».

  Сухо дергает их сплетенные руки случайно, но Сиын будто приходит в себя. Совсем немного, но этого хватает. Сухо крепче сжимает пальцы, и Сиын чувствует их дрожь.    Сухо проделал огромный путь. Сухо смертельно устал. Он — не в том состоянии, чтобы совершать такие подвиги. Сухо нужен отдых, но Сиын снова беспокоит его. Снова создаёт проблемы.    Сиыну, как и Бомсоку, стоило покинуть страну.   — Просто пойдем домой, — отчаянно срывается с уст Сухо, он склоняет голову, мышцы на его шее напрягаются.    Сиын жадно смотрит на них.    Эта просьба дезориентирует Сиына. И первый отклик в его голове — Сиын пошел бы. Даже на смерть. Он бы отправился в самый эпицентр взрыва.    — Я знаю, что не был идеальным, — речь Сухо сбивается на быстрый темп, как если бы не хватало воздуха.   Сиын чувствует яд — вину за то, что заставил Сухо так думать.    — Ты простишь меня? — снова пробует Сухо, избегая взгляда, устремляя его на мокрую щёку Сиына.    Ему, наверное, сложно общаться с молчаливой стеной.    Тепло рук, пьянящий запах и безопасность окутывают Сиына. Он медленно моргает, склонив голову. Сиын пытается осмыслить вопрос и не может найти объяснения:   за что Сухо просит прощения?    Сиын не понимает, почему Сухо вообще всё это делает. И тут, внезапно, с леденящей ясностью понимания он прозревает — этот Сухо реален. Он — не призрачный обман измученного разума, не мираж.    Осознание бьёт его поддых, выбивая остатки кислорода. Больше Сиын не может цепляться за эту спасительную ложь, за ту мысль, что всё это — лишь галлюцинация.    Его реальность искажена, но Сухо в ней — подлинный.   Не разрывая зрительного контакта, наслаждаясь горечью ожидания, которое таится в глубине глаз Сухо, Сиын выдыхает.   — Конечно, — это срывается с губ легко, как пёрышко.   По какой-то причине Сиын не чувствует облегчения. Вина уже не олицетворяет идеальное одеяло, что когда-то согревало в забвении. Теперь она стала той самой неизбежной ловушкой, из которой нет выхода.   Глаза Сухо загораются. В них появляется тот самый огонь, который сиял раньше. Он выглядит озадаченным, но в то же время — окрылённым.    Сухо наклоняется вперёд, чтобы спросить:   — Ты вернешься ко мне?    Сиын чувствует давление на свою ладонь, зажатую в слабой руке, на своё сердце, брошенное к чужим ногам.   Вопрос звучит глубинно и интимно. Голос Сухо — ниже обычного, на грани шепота. Будто Сухо боится разбудить монстра из пустоты, заточившего Сиына. Словно Сухо пытается тихо отворить ту самую дверь, за которой заперт Сиын.    Сухо пытается вытащить его наружу.    — Конечно, — без колебаний отвечает Сиын.   Он удивляется сам себе.   Сиын не уверен, дал ли ответ на прямой вопрос Сухо или на ту цепь, что пронеслась в его голове. Сиыну хочется верить, что Сухо просил его вернуться в его жизнь, остаться с ним, продолжить его поддерживать. Он был согласен на то малое, что Сиын готов был ему предложить.    Сиын всё ещё не заслуживает его.   Сухо держит Сиына обеими руками. Большие пальцы гладят тыльную сторону ладоней — нежно, проникновенно. Это запускает реакцию в его организме, отдаваясь волной тепла по всему телу. Щёки краснеют, и он отзывается на прикосновение Сухо.    Чужие ладони скользят вверх к локтям и обратно, согревая Сиына. Его стопы, прячущиеся под бедром Сухо, тоже становятся теплыми.   Сиын немного теряется. Видимо, конфуз отражается на его лице, поэтому Сухо спешит объясниться:   — Боже.   Сухо склоняется вниз, утыкаясь лицом в ладони Сиына.   Он ластится, как верный пёс, которого пинал хозяин, но наконец-то проявил немного снисхождения.   — Я так счастлив. Ты… ты правда вернешься?    Наверное, Сухо рассчитывал на какое-то подобие объяснений. Он и понятия не имел о причинах такого поведения Сиына.    Видеть то, насколько Сухо счастлив даже такому простому согласию, даже без объяснений, которых он явно жаждал, — поразительно.    — Конечно.    Сиын отвечает без колебаний, сбитый с ног волной счастья, которую он подхватывает от Сухо.    Как Сиын может не дать Сухо того, чего он так хочет?   Сердце вновь сбоит, разум нашёптывает, что Сиын — жестокий, бесчеловечный подонок, который мучил самого дорогого для него человека. Сиын ужасается тому, как ему удавалось настолько долго обходиться без Сухо. Гораздо больше поражает то, как Сиын мог быть столь жесток, что лишил Сухо такой необходимой ему в этот период поддержки.   Как Сиын только посмел?    В своё оправдание он говорит лишь:    — Я не думал, что ты придешь… Я даже не надеялся.   «Я не думал, что нужен тебе», — остаётся неозвученным в его голове.   Сиын даже не знает, хотел ли он, чтобы Сухо его понял.   Голова Сухо отрывается от рук Сиына. Сухо выпрямляется, и на его лице паника граничит с удивлением. Рука Сухо подымается к лицу Сиына, но он одергивает себя.   Сиын ощущает, как проваливается куда-то глубоко. Ему больно. Дыхание снова подводит Сиына.    Он хочет сбежать от этих ощущений.   Почему каждый раз, открывая рот и пытаясь произнести хоть слово, он ощущает лишь одну вещь — острую боль? Он не думает, что выдержит это снова. Каждое произнесённое слово — признание в слабости, неспособности удержать собственное счастье.   Рваный вздох вырывается из его груди, как трещина в самом основании его существования. Чудовище внутри него сжимает окровавленное сердце. Сиын почти проваливается в небытие, когда слышит шепот Сухо.   — Я здесь, — он пытается словить зрительный контакт. — А ты?   Сиыну не удаётся сфокусировать на нём взгляд. Грудь спазмируют подавленные всхлипы, но это прерывается в тот миг, когда Сухо тащит его за руки на себя.   Время замедляет свой ход, когда Сиын позволяет их взглядам встретиться, оставляя в этом моменте лишь их двоих. Будто мощнейший импульс стёр всё лишнее, оставив лишь их — чистых — в нулевой точке.   Сиын понимает, что он — тоже здесь. Наконец-то. В настоящем.    Из его горла вырываются рыдания — беззвучные, но взрывные, уничтожающие все иллюзии. Грудная клетка сокращается, но воздух не поступает в лёгкие.    Сухо напротив него кажется таким реальным. Он — незримая сила, что перестраивает разрушенный мир Сиына, атом за атомом.   В руках Сухо нет той силы, что есть в его глазах. Сиын поддается так легко, стоит Сухо лишь поманить его пальцем.   Сухо не нужно даже прикладывать особых усилий. Он лишь немного натягивает поводок, и Сиын мгновенно вспоминает, в каком направлении поведет его хозяин.    С горечью Сиын осознаёт, что Сухо действительно владеет им.   Сиын не сопротивляется объятиям, в которые затягивает его Сухо. Или позволяет себе в них раствориться?    В любом случае, Сиын оказывается в окрепших руках Сухо и чувствует, что сейчас заплачет.   Сухо всего лишь оказался рядом, а его запах уже проник в Сиына. Чувства рвутся наружу — купол деперсонализации рушится.    — М, — Сиын кивает.    Затвердевший пепел на его сердце трескается.   Сиын отпускает себя. Слёзы скатываются по его щекам снова и снова. Он не издаёт ни единого звука. Его выдает мелкая дрожь. Слёзы срываются вниз и приземляются на кожу Сухо, впитываясь в ткань его футболки.   Сиыну кажется, что этот слой пепла был способен минимизировать движение, сводившее его с ума, когда осколок в сердце шевелился, теребя старую, гнилую рану. Он был уверен, что она никогда не заживет. Побег от реальности — ловушка деперсонализации — казался идеальным решением.    Но это совсем не так.   Оказывается, бережное отношение к боли куда действеннее.   Осколок, оставшийся внутри его сердца, все еще болезненно давит на открытую рану, но теперь Сухо больше не причиняет страданий. Он оберегает её.   — Пойдем домой?    Голос Сухо звучит мягко, пока дрожащая рука гладит Сиына по волосам.   Дом.   Сиын смакует это слово, испытывая смешанные эмоции. Он вдруг осознаёт, что действительно не чувствовал себя в своей квартире, как дома, но одна мысль о доме Сухо окутывает уютом и покоем.    Сиын подымает на него свои заплаканные глаза, медленно моргая.    Проходит несколько мгновений, прежде чем мозг оценивает ситуацию: взгляд Сухо расфокусирован, как это бывало после сложных упражнений. Сиын наконец-то полностью осознал, что Сухо преодолел большой путь, чтобы добраться сюда и, вероятно, сильно устал.    — Возьмешь с собой учебники? — Сухо сжимает его ладонь дрожащими пальцами.   Его голос звучит так, словно Сухо всё ещё не до конца уверен, что Сиын последует за ним. Потому что Сиын — обманщик.   Сможет ли он измениться?   — Я вернусь за ними позже, — буквально шепчет Сиын.    Ему всё ещё было сложновато говорить после такого продолжительного молчания.   Как бы Сухо ни старался держаться, Сиын видит, что на ноги он встаёт с огромным трудом. Сердце Сиына трепещет, когда Сухо подаёт ему руку.    Он тонет в этой нежности. Сухо обращается с ним, как с чем-то очень хрупким и ценным.    Он идёт чуть впереди, ведя Сиына за собой. На самом деле, Сиын не уверен, что Сухо хорошо видит, но не смеет противиться его опеке.    В углу перед входной дверью Сиын замечает костыли, и его дыхание сбивается. Конечно, Сухо не мог преодолеть такой путь без опоры.    Вина обволакивает Сиына, словно остаточное тепло распада, поглощая его изнутри, и не даёт подняться, чтобы вдохнуть воздуха.    Сиын ощущает, как пепел ядерной зимы вновь наваливается на его плечи.    Головокружение и тихий писк обрушиваются незаметно, всего лишь на несколько мгновений. Они проходят, как только ладонь Сухо сжимает ладонь Сиына.    Упрямый, теплый ветер сдувает пепельную пыль с плеч Сиына, обещающая тому возрождение.   Мягкая улыбка мелькает в уголках губ Сиына. Напряжение спадает, и Сухо, расслабляясь, комично хватается за сердце, словно Сиын поразил его до самых глубин. Он улыбается так, будто Сиын — самое большое счастье в его жизни.    Сухо крепче перехватывает ладонь Сиына и уверенно толкает дверь, выпуская в тёмный коридор свет из открытой площадки.    Этот свет ослепляет их обоих.   Сиын ощущает свободу. Он чувствует, что жив.