Мой спаситель

      Спина отзывалась колкой, пронзительной болью. Хоть на стену лезь в надежде, что это когда-нибудь прекратится. Пустые надежды, которые никто не услышит — даже сам Бог.       Грешных не слушают. Натаниэля не слушают. Нила не слушают. Никогда не слушали и не будут. Вечные мучения, преследующие его всю жизнь, никогда не отстанут, будут наступать на пятки, стоило ему сделать шаг влево.       Он не знал, что было хуже: его прошлое имя или приобретённое. Оба были ужасны, и оба были даны людьми, которых он ненавидел всем сердцем. Натаниэля назвали в честь отца — от одной этой мысли тошнило, выворачивало все внутренности наружу. И эти выпавшие органы приходилось поднимать с грязного пола и впихивать обратно в глотку через рвотный рефлекс. Миллвейн не стал объяснять, почему решил, что это имя ему подходит больше, а Нилу, в общем-то, не было до этого дела. Может, новое имя было даже лучше старого?       Осмотрев всю комнату и не найдя никого, кто мог бы представлять опасность, он улёгся на живот. Лежать на спине было сущим адом — его крылья сразу начинали протестующе ныть неистовой, выворачивающей болью. Подперев рукой подбородок, он уставился на свою руку, лежавшую на грязном полу. Рассматривал, насколько сильно отросли ногти и как они затвердели. Захотелось их состричь. Поднеся кисть ко рту, он попробовал надкусить ноготь в надежде отломать его. На языке чувствовалась грязь, собранная со всего подряд, и вкус металла, знакомый с малых лет. Было мерзко, но это было необходимо для спокойствия. Собравшись с духом, он сделал первую попытку, не увенчавшуюся успехом, попробовал вновь — и снова почувствовал неприятную боль.       Отпустив эту идею с нервным вздохом, он принялся вновь рассматривать свою камеру, в желании или в надежде найти лазейку к выходу. Но увы. Было глупо рассчитывать, что он сможет выбраться из этого дерьма когда-нибудь. Он будет вечно тонуть в нём, захлёбываясь, не в силах сделать и глотка свежего воздуха, который ему так необходим. Высокие стены из бетона давили на него, зажимая между собой, не оставляя места, чтобы двинуться. А потом потолок начал медленно опускаться вниз, и от этого стало в разы хуже. Кислорода начало не хватать, а страх, что его размажет в лепёшку, стремительно рос.       Сколько прошло времени — неизвестно. Натаниэль сосредоточился на попытках выровнять дыхание. Его вздохи были громкими, прерывистыми, наполненными мольбой и слепой надеждой на что-то яркое и счастливое. Конечно, его никто не слышал, не видел, как его губы шевелятся, а изо рта вытекают тихие «не надо» и прочая ерунда, не значащая ничего и ни для кого.       Темнота наступала в глазах не сразу. Он видел себя со стороны: его руки и ноги были раскинуты в разные стороны, лицо отвернуто влево. Стены продолжали давить со всех сторон, но теперь они были так близко, что он начал ощущать их на своей коже. От этих прикосновений по всему телу расходился холод. Воздуха не было. На стенах красовались капельки пота, оставшиеся после его тела, стоял смрад. А потом не осталось ничего.

***

      Спина горела, голова гудела, не давая мозгу внятно мыслить. Сосредотачивая внимание на фигуре, стоявшей неподалёку, Эндрю скривился, сам того не замечая. К горлу подступила тошнота — вот-вот он мог бы выблевать всё содержимое своего желудка прямо на пол. Он продолжал лежать на больничной кушетке связанным, не в силах пошевелиться. Осмотрев комнату, он не нашёл никого из своей шайки. Какая печаль.       Порывшись в воспоминаниях, он вспомнил острую боль в руке от чего-то колющего. До него дошло, что это был шприц, который сейчас лежал неподалёку на движущемся столике. Видимо, в тот момент он и отключился, и только сейчас пришёл в сознание.       — Я так рад видеть тебя снова, Эндрю. И снова этот поганый голос,который отдавался холодом где-то внутри него. Голос был мил и добр, но это обличье ему не подходило — внешность у мужчины была суровой, не радовавшей глаз. — Ты мне сразу понравился.       Эндрю даже не стал напрягаться, чтобы придумать что-то колкое или неприятное в его сторону. Громко вздохнув, всем видом показывая, что не заинтересован в беседе, он начал рассматривать всё вокруг: начиная с приторно-белых стен, заканчивая набитым мусорным ведром, из которого торчало что-то непонятное.       Миллвейн всё время что-то напевал себе под нос, весело дёргая руками в разные стороны. Зрелище со стороны было, мягко говоря, неприятным, скорее — глупым. Когда Эндрю случайно расслышал слова, разглядывая открытые шкафы, он убедился, что это невероятно глупо. Миллвейн напевал старую детскую песенку, созданную, чтобы убаюкивать детей. Эндрю знал её хорошо — в приюте воспитательницы всегда её пели. Он её никогда не любил, считая слишком глупой и странной.       — Что-то болит? Спина? Голова? Это было издевательство. Когда Миллвейн прочёл это в его глазах, он лишь развёл руками, мол, не понимаю, что не так. «Вот же придурок».       — Не волнуйся, мой милый мальчик. Здесь о тебе позаботятся. И о твоих друзьях тоже. Обещаю.       Конечно, Эндрю не верил. Никто бы на его месте не поверил в настолько наглую ложь. Не удостоив его ответом, он продолжил хранить маску безразличия. Часов в комнате не было, окна также отсутствовали, не давая узнать, который час. Хотя, наверное, это было не столь важно в нынешней ситуации. Но нужно было на что-то отвлечься. Нужно было успокоиться и принять тот факт, что его обыскали и забрали ножи, которые могли бы ему помочь или хотя бы успокоить. Но это спокойствие было бы фантомным — он не выберется отсюда. Если бы ему удалось сбежать, это был бы подарок от самого Бога. Но Эндрю не верит в Бога. Он считает, что вера — брехня, на которую люди тратят время, чтобы успокоить свои жалкие души, отмолить грехи, дабы сам Господь простил их, чтобы их грешная душа успокоилась. Для Эндрю это не важно. Для него ничего не важно.       Звук открывающейся двери привлёк его внимание. В дверях показался незнакомый мужчина. На вид ему было лет тридцать, может, больше. Чёрные волосы, собранные в пучок, и карие глаза, отдававшие холодом. Окинув взглядом помещение и остановившись на несколько секунд на Эндрю, в его глазах пробежала необъяснимая эмоция, на миг вызвавшая у Эндрю вопросы, но он тут же отвёл их в сторону. «Потом подумаю о том, как жалко выгляжу прикованным к столу».       — О-о-о, — протянул Миллвейн, увидев гостя. — Я рад, что ты зашёл, Мэйсон. Как жизнь? А Кора как поживает? Небось всё ещё горюет. Он жалобно пролепетал это, наблюдая, как братец дёрнулся при упоминании жены. На гневный взгляд Миллвейн лишь хмыкнул и сказал что-то вроде: «Я же волнуюсь». Эндрю не знал,правда ли он волновался. Он вообще не желал слушать их разговор. Он ничего не желал, кроме того, чтобы убраться отсюда, но увы — все его желания пошли коту под хвост. Какая печаль.       — Ты всё ещё занимаешься этим дерьмом, — теперь Мэйсон смотрел в упор на Эндрю. Эндрю всё так же не мог прочитать,что творилось в этих глазах. В них не было злобы, ненависти. В них будто не было ничего, но в то же время было всё. Эндрю не хотел думать об этом — только не сейчас, когда он лежит на животе и смотрит снизу вверх на этого Мэйсона.       — Не начинай, — ответил Миллвейн, облокотившись на столик и закурив сигарету. Комната наполнилась приятным запахом,который, к сожалению, не мог успокоить Эндрю. Мэйсон, видимо, сделал в голове пометку о чём-то важном, о чём не мог спросить сейчас.       — Слышал, Мэри умерла. Мэйсон сделал пару шагов вперёд и протянул руку к брату в немой просьбе дать закурить.Через мгновение в его руке уже была желанная вещица. Теперь оба,стоя в разных углах комнаты, смотрели на Эндрю. Каждый думал о своём. Эндрю оставалось лишь гадать и тихо впитывать частички табака.

***

      Проснувшись, Эндрю не обнаружил рядом ни души, не считая мухи, надоедливо жужжавшей над головой. Боль в теле почти утихла. Встав на слегка пошатывающиеся ноги и окинув помещение взглядом, Эндрю понял, что он в полном дерьме. Он не знал, где Ники, Кевин и, чёрт возьми, Аарон. Он толком не понимал, где находится сам.       Он прошёл по периметру комнаты, осмотрел каждый угол и остановился у решётчатой стены, в которой была такая же решётчатая дверь, закрытая на замок. На душе стало мерзко от чувства, что он — словно в зоопарке, только теперь он зверь за решёткой.       Света почти не было, лишь где-то вдали горела небольшая лампочка. Эндрю недолго вглядывался, чтобы обнаружить, что напротив его камеры есть такая же. Спустя минуту он разглядел человека, который так же стоял и смотрел на него. Это могло стать проблемой. В темноте было трудно разобрать лицо и цвет волос. Эндрю уловил лишь, что это парень, выше его сантиметров на десять, если не больше, хотя это было не так важно.       Эндрю не знал, сколько он простоял, вглядываясь в смутные очертания лица незнакомца. Десять минут? Час? Может, даже три. Наверное, он мог бы простоять дольше, если бы его не охватило дикое желание погрузиться в сон. Кровати как таковой не было; сверху висело нечто вроде гамака, сделанного из железных цепей. Но какая неожиданность — Эндрю не мог на него забраться. Пришлось сжаться на полу, стараясь не прислоняться спиной к стене, чтобы не травмировать крылья. До них было страшно даже дотрагиваться. Он всё ещё считал, что всё это — плод его буйного воображения. Эндрю не верит в надежды, но где-то в глубине души теплилась маленькая надежда, что это просто долгий кошмар, который вот-вот закончится. Но увы — просыпаясь, он снова обнаруживал себя на том же месте, где и заснул.       Теперь света стало больше, и можно было легко разглядеть соседнюю камеру через решётчатые стены. Видимо, Эндрю проснулся вторым — за ним уже наблюдали.       Эндрю не особо хотелось разговаривать с этим парнем, но, с другой стороны, он мог бы узнать побольше информации. Поразмыслив минут десять, Эндрю пришёл к выводу, что особого толка от этого не будет. «Хуй пойми кто он». Вроде парень выглядел довольно молодо, но шрамы на его лице не вписывались в миловидные черты. Он был одет так же, как и Эндрю, — в белую майку, почти полностью оголявшую спину, из которой выглядывали точно такие же крылья. Он выглядел измученным. Под глазами красовались тёмные синяки, а длинные каштановые волосы ниже плеч были спутаны в колтуны. Как же он жалко выглядел. Интересно, Эндрю будет так же выглядеть через некоторое время?