365 дней весны

      Палящее июльское солнце поджигало волосы на макушке. Минхо перебежками метался по островкам тени под деревьями, держа ладонь на голове, спасаясь от перегрева. Кепка благополучно забыта в дачном доме на кровати, да и с ней было бы не лучше – на такой жаре хотелось ходить вообще без одежды, чтобы хорошенько обдувало слабеньким и тёплым, но упорным летним ветерком, дающим хоть небольшую передышку от мёртвого, спёкшегося и душного воздуха. Зато краски вокруг наисочнейшие, будто кто-то выкрутил все фильтры насыщенности на максимум: яркое лазурное небо, сочная неоновая зелень, пёстрые соцветия дикорастущих цветов и цитрусовые оттенки полуденного солнца. Глаза устают, но чувствуешь себя будто в картинке с пинтереста из подборки дачных летних эстетик.       Калитка участка семейства Хан открывается и на просёлочную дорожку, сминая низкие кусты ещё не успевшей полностью выгореть травы, выкатывается велосипед.       - Джисон?       Хан оборачивается и, дёрнувшись, будто по инерции продолжает движение, поднимая ногу, но опускает обратно, так и не сев на велосипед.       - Ты что тут делаешь? - прозвучало резковато, и Минхо, на миг растерявшись, махнул рукой в неопределённую сторону.       - К бабушке приехал. Надо было помочь с огородом.       - Ясно.       Джисон стоит, вцепившись в ручки велосипеда. Лицо напряженное, он явно не в духе. Видимо, не хотел, чтобы в их с Джию компанию кто-то врезался без предупреждения. Хани всегда так: сам непредсказуймей гадального шара, но бесится, если чужая непредсказуемость нарушает целостность личного комфортного хаоса.       - Извини, не хотел мешать Вам с Джию. Я пойду, хорошего дня.       - Она не приехала.       Минхо останавливается, с тревогой уловив слипшийся комок злости, обиды и разочарования в любимом голосе. Джисон до белеющих костяшек сжимает велосипед, и Минхо лихорадочно соображает, что можно сказать, чтоб хотя бы немного разбавить напряжение.       - У неё наверняка были свои причины.       - Нет, блять, она просто хотела сделать из меня замену, - Джисон опаляет злым взглядом и, видимо, стушевавшись своего же взрыва эмоций, понижает голос. - Временную. Видимо, даже на замену не гожусь.       «Ты тоже пытался использовать её как замену».       Минхо вовремя прикусывает язык. Лучший друг стоит перед ним оголённый, вывернутый наружу со всеми своими уязвимыми эмоциями, которые у него никогда не получалось скрывать от Минхо. Нужно правильно подобрать слова, чтобы успокоить и не задеть ещё сильней.       - Джисон…       - Вот не надо сейчас твоих заумных утешений. Я просто не хочу слышать ничего об этом. Сходишь со мной на речку? Встретимся у поля, хочу побыстрей добраться.       Напряжение в плечах спадает, Минхо улыбается предложению и убегает переодеваться.       Жара давит омутом на шею, заставляя чувствовать себя передержанным в духовке пирогом с растекающейся пузырящейся начинкой. Но Джисон прав – лучше сократить путь, десять минут пробежавшись под открытым солнцем, чем двадцать тащиться по кругу, когда даже тень не особо даёт передышки. Воздух над полем дрожит и струится, наполненный густым, медовым запахом цветущего клевера и нагретой земли. Травяной ковёр пестрит жёлтыми головками куриной слепоты, соседствующей с лиловыми колокольчиками. Стебли высокого мятлика и пырея с шуршанием скользят по джинсам и длинным шортам, оставляя на светлой ткани следы пыльцы.       Минхо бегает за стрекозами, зависающими в воздухе, но удаляющимися сразу же, как только к ним приближаешься. Джисон наблюдает за ним и дёргается, если стрекочущие насекомые направляются в его сторону.       - Стой.       Минхо подходит к нему, пряча лукавую ухмылку. Джисон, видя серьёзность на его лице, смотрит недоумённо. Не поднимая руки, Минхо незаметно щёлкает пальцами, сгоняя сидящего на листике пырея кузнечика, и тот подлетает высоко, врезавшись в плечо Джисона, начавшего орать заранее и продолжившего орать потом, на всякий случай.       - Сука! – прооравшись, Джисон уставился на него обиженно. - Вот уснёшь на пляже, я тебе этих кузнечиков в плавки запихаю!       - Так сначала их придётся поймать, - Минхо наклоняет голову, любуясь, как маска угрюмого напряжения на лице Джисона, висевшая с самого начала их сегодняшней встречи, наконец разгладилась, уступив место более простым будничным эмоциям.       - Ненавижу тебя.       Джисон отворачивается и Минхо со смехом обнимает со спины, приподнимая над землёй. Джисон отпинывается, пытается кинуть в него сорванными травинками и крупными листьями, почти дотягивается до крапивы, но Минхо удерживает на месте. Нос утыкается во влажную кожу на медовой шее, всего на пару секунд – Минхо обхватывает крепче, опускает подбородок и незаметно прижимается губами к ярко-оранжевой футболке с разводами в стиле акварели. Отпускает быстрее, чем Джисон может сообразить, и несётся вперёд по склону к виднеющейся впереди речке, выветривая из головы апельсиновый джем футболки, лежащей на загорелой коже, золотистой, как корочка хорошо пропечённого хлеба.       - Нихрена рванул, - запыхавшийся вспотевший Джисон кидает на песок полотенце и, не разглаживая, валится сверху, стягивая футболку через голову.       - Улитка, - Минхо шлёпает по призывно возвышающейся ягодице, обтянутой плавками, и улыбается, словив косой обиженный взгляд поверх руки, подложенной под голову.       Джисон говорит обо всём подряд, войдя в свой привычный режим трещётки, и Минхо, растянувшийся рядом, довольно смотрит на него снизу верх: много болтовни – хороший знак, значит, Джисону удалось полностью отвлечься. Минхо ляпает какую-то дурацкую шутку и получает любимую яркую улыбку, открывающую дёсны. Джисон не разучился улыбаться так же просто, беззаботно и искренне, как улыбался в детстве.       Но как в детстве уже никогда не будет просто, беззаботно и искренне.       Минхо спотыкается об эту мысль и выпадает из реальности, теряя длинную цепочку тем, по которым так запутанно скачет Джисон.       - Короче, я хочу написать свой рэп, и мне всё равно, что ты скажешь.       Минхо фокусирует на нём взгляд, чувствуя неприятный укол под ложечкой. Почему Джисон всё чаще стал ему не доверять? Да, Минхо часто его подкалывает, но никогда не переходит грань, и всегда – всегда! – и во всём поддерживает любые его начинания – несправедливо, что Джисон вдруг решил заранее записывать его во враги.       - Почему ты думаешь, что я осужу?       - Просто предупреждаю.       - Я ни за что не сделаю тебе больно, Хани.       - Я знаю.       Джисон видит в глазах напротив искреннюю теплоту, поддёрнутую хорошо скрываемой тревожной обидой, и мысленно даёт себе пощёчину, но не успокаивается и раздаёт побольше ментальных тумаков. С каких пор даже просто мысль о том, что Минхо не понравится в нём что-либо, стала настолько невыносимой, что Джисон больше не может себя контролировать? Он так боится, что Минхо сделает больно, но на это совсем нет причин. Как Минхо может сделать больно? Это же Минхо. Тупо, тупо, тупо. Щёки пылают, Джисон опускает подбородок на колени и, не выдержав, полностью утыкается лицом в колени. Минхо гладит по спине успокаивающе, но это действие не приносит ничего, кроме новой волны стыда.       - Ты расскажешь, что это будет за…       Джисон срывается с места, чуть не упав, пока вскакивал. Он не дал Минхо договорить, но выбора не было: внутренности будто склеило чем-то липким и вязким, и оно поднималось вверх по горлу, обжигая изнутри. Вода охладила, дав возможность телу расслабиться, давление в ушах вытеснило все мысли. Вынырнув, Джисон сразу же поплыл, не давая себе времени на передышку. Активные действия разогрели мышцы, улучшив кровоток.       Минхо же не обиделся?       Джисон резко останавливается и разворачивается лицом к берегу, на котором продолжала сидеть одинокая фигура вдали от основной массы отдыхающих. Хорошо, Минхо не ушёл: нужно вернуться к нему и извиниться. Минхо не виноват, что Джисон не может справиться со своей неадекватностью, он не должен ловить последствия чужого ебантизма в голове.       Вскарабкавшись на берег, Джисон бросился вперёд, несмотря на тяжесть в разогретом резкой физической нагрузкой теле. Минхо удивлённо смотрел на него и успел только слегка отклониться назад туловищем, прежде чем в него врезались со всей дури, заключив в крепкие мокрые объятья.       - Прости меня. Я не знаю, что со мной не так.       - С тобой всё так.       - Почему ты позволяешь мне вести себя безнаказанно? Ты должен отругать меня, сказать, что тебе неприятно.       - Я не могу. Я понимаю, почему ты так, я понимаю, что в голове у тебя каша и тебе нужно время, чтобы… разобраться во всём.       Джисон заглядывает ему в глаза, пытаясь уловить недосказанное. Минхо действительно принимает его? Или просто даёт поблажки в который раз и терпит его ебанутое поведение? Где вообще предел, та грань, которая навсегда испортит их отношения? Ведь если Минхо не скажет, Джисон так и не поймёт, когда нужно остановиться и как вернуть себе контроль.       Вода стекает по животу и спине, щекоча кожу. Минхо размазывает пальцами капли на его предплечье – скорее машинально, чем как-то умышленно. Его взгляд расположен на ключицах Джисона, и Хан невольно расправляет плечи, стараясь выгодно подчеркнуть эту часть тела.       А потом понимает, что зачем-то старается выпендриться перед Минхо, впечатлить его своей внешностью. Сидя при этом на его бёдрах, почти вплотную. Низ живота пробивает молнией, и Джисон замирает, с испугом взглянув в лицо друга. Минхо ловит его взгляд и улыбается безмятежно, но затем в его выразительных глазах появляется лукавый свет.       - А сейчас я буду мстить за то, что ты намочил меня, когда я не собирался плавать.       - Что? В смысле?       Джисон чувствует, как его подхватывают под ягодицами, и с рвением хватается за плечи Минхо. Оглядывается назад через плечо, понимая, что его несут мимо пологого берега прямо на край обрыва, с которого любят прыгать подростки-экстремалы.       - Не-не-нет, Минхо, не надо, нет! Пожалуйста! Я идиот, я не подумал, пожалуйста, прости меня!       Минхо фыркает и продолжает целеустремлённо шагать к обрыву.       - Да твою мать! – вопит Джисон и обхватывает его ногами за талию. – Я не отцеплюсь, буду держаться до последнего! Упадём вместе.       - Хорошо, - беззаботным улыбающимся тоном.       - Минхо!       Качнувшись пару раз на самом краю, чтобы хорошенько промариновать в страхе, Минхо сбрасывает с себя вопящую тушу и прыгает один. Джисон смотрит вниз на потревоженную резким падением воду, смотрит, как Минхо выныривает и гребёт к берегу. Эхо его прикосновений до сих пор горят на теле, гладкую кожу хочется ощутить вновь.       Это очень, очень, очень плохо.       

***

      Тыквенный свет лампочек ненавязчиво освещает вагон. Верхние полки, нависая над головой, прячут в полутени, создавая подобие уютного защитного шалаша. Чанбин сидит, прислонившись к мягкой спинке на стене, держа в руках электронную книгу, и параллельно с чтением краем уха слушает разговоры Чонина с Юхён. Из соседнего купе доносится смех и изредка голос Феликса.       - Бин-и, дай почитать новую главу! – Юхён вдруг хватает за плечо, заставляя вздрогнуть.       - О, я тоже хочу, - Чонин пересаживается ближе.       Чанбин с лёгким укором смотрит на него, напоминая, что тот никогда не читал ничего из его творчества.       - Ну, всё равно делать нечего…       Получив тетрадку, друзья устраиваются поудобней, а Чанбин утыкается обратно в электронную книгу – текст какого-то фанфика по Фейри Тейлу не так интересен, как Феликс, пересевший на свободную боковушку купе впереди, чтобы смотреть в окно. Он надел длинную тёплую вязанную кофту цвета миндального пирога, придавая вайбу вокруг себя оттенок домашнего уюта. Наверняка рядом с ним пахнет корицей и пряниками. К нему хотелось подсесть и поговорить о чём-то приятно-будничном. Вот только говорить с Феликсом не о чем.       Феликс вдруг оборачивается и щурится, подаваясь вперёд. Вскакивая, тычет пальцем:       - Я слежу за тобой!       И скрывается в своём купе.       Запоздалые испуганные мурашки пробегаются по спине.       - Чего? – бормочет Чанбин и утыкается невидящим взглядом обратно в книгу. Сидеть становится неудобно и он с ногами забирается на матрас, прижимая колени к рёбрам. Текст перед глазами расплывается, смысл прочитанного не удаётся уловить, как не старайся.       Юхён с Чонином ничего не заметили, продолжая увлечённо перелистывать страницы тетради. Они вопят, восторженные сюжетным поворотом, и привлекают шумом проходящую мимо географичку.       - Что это тут у вас?       Чанбин сглатывает, Юхён с Чонином испуганно затихают, переглядываясь.       - Я тоже хочу почитать! – учительница садится рядом с ними, включая заигрывающий тон старшей сестры, от которого становится неловко всем присутствующим. – Чанбин у нас такой скрытный, прячет свои таланты за семью печатями. Может, выдвинем твоё творчество на нашу литературную премию в этом году!       - Такое вряд ли подходит, - Чанбин чувствует, как щёки теплеют в смущении, но не знает что можно сказать, чтобы выйти из ситуации.       Географичка тем временем перелистывает страницы на начало. Юхён прикусывает костяшки, хитро улыбаясь Чанбину, а Чонин делает страшные глаза. Чанбин с тревогой наблюдает за реакцией учительницы, но та не выдаёт вообще никаких негативных реакций, только улыбается и фыркает иногда.       - Надо же, точь-в-точь как наши собрания в учительской! Ой, я пойду, пока они там всё не разнесли, - она отвлекается на грохот в соседнем купе. – Чанбин, я обязательно потом дочитаю!       Чанбин выдыхает, сползая спиной по стене.       - Не знала, что географичке интересно дарк-фэнтези, - Юхён улыбается, готовая сплетничать. – И что за собрания в учительской, она про высший совет?       - Не знал, что может пронести, если в тексте есть мат, - вторит её улыбке Чонин.       - Пойду умоюсь, я чуть не сдох, - Чанбин стаскивает с держателя полотенце и уходит в сторону туалета.       Через какое-то время из соседнего купе в проход высовывается голова.       - Где там Феликс застрял? – Хёнджин старательно тянет шею, но ничего разглядеть не получается.       Сынмин, сидящий ближе к проходу, так же выглядывает, всматривается в происходящее за стеклом двери у туалета и фыркает, залезая обратно.       - У него свидание с Чанбином.       Хёнджин смотрит в ту же сторону, закатывает глаза и возвращается к Сынмину.       - Может, запрём их?       - Где, в вонючем задроченном толчке поезда? Пиздец романтика.       - Ну, может не в поезде, а в этом санатории или куда мы там едем.       - И что, ты думаешь это что-то изменит? Феликс ёбанная ссыкуха, а Чанбин… а я хз, блять. Слишком сложно понять кто ему там нравится. Если вообще кто-то нравится.       Сынмин согласно хмыкает и спихивает его со своей койки. Хёнджин с грохотом падает на пол, пробуждая шепелявое древнее зло в виде ворчливого брюзжащего пенсионера, доставшегося в попутчики их компашке из трёх человек.       - Мофодые люфди, скофка мофшна? Хфатит фшуметь, прилифчные люфди дафно сшпят!       Хёнджин тянет сотые за вечер извинения и забирается к себе на верхнюю полку, пиная напоследок Сынмина по заднице. Тот оставляет победу за собой, в последний момент успевая стащить с ноги друга носок, который затем подкидывается, но не долетает до верхней полки, приземляясь вместо этого прямо в стакан с остывшим чаем ничего не подозревающего деда.       - Карма, - фырчит сверху Хёнджин, зажимая обеими ладонями рот.       - Твоя карма - твой же носок.       - У меня запасные есть.       - Спи давай, запасливый хорёк.       Чанбин стоит перед дверью туалета, не понимая как так получилось, что он настолько близко с Феликсом: вроде бы просто втиснулся в оставшееся свободное пространство и просто повторил позу – казалось, действительно удобно стоять, слегка присев на крышку отсека для мусора и упираясь в него руками. Расслабленно, естественно и харизматично. Но потом оказывается, что расстояния-то практически и не осталось: они настолько близко, что можно почувствовать тепло Феликса, а ещё их мизинцы практически касаются друг друга.       Кофта Феликса в такой близи кажется ещё теплей и мягче. Его всего хочется потрогать и сжать, как уютную мягкую игрушку. Сердце пинает капризный маленький ребёнок, недоумевающий, почему же нельзя заполучить желаемое. Мизинец начинает жечь, тепло притягивает магнитом, и Чанбин ниже опускает голову, пряча пылающее лицо.       Ручка двери в соседний вагон трясётся, пугая внезапным грохотом. За грохотом раздаётся настойчивый стук. Феликс неловко смеётся, наблюдая за чьими-то неудачными попытками попасть в вагон.       - Мы сможем открыть-то? – Чанбин щурится, чтобы в полумраке разглядеть как выглядит замок.       - Там вроде щеколда.       Феликс протискивается вперёд, плечом касаясь плеча, и, нащупывая щеколду, открывает, пуская в вагон двух мужчин, насквозь пропитанных табачным дымом. Те, коротко благодаря, пропихиваются внутрь – Феликс хватается за Чанбина, утягивая за собой, чтобы освободить пространство. Плечи сжимаются, ощущая тяжесть чужой руки на себе.       Дверь в туалет открывается, в проход вылезает бабушка, и Чанбин тут же залетает внутрь. Хотя очередь вовсе не его – Феликс пришёл первым, но, видимо, не успел возмутиться.       - Спасибо, что пропустил, - желаемая интонация на выходе из туалета не получилась достаточно издевательской, как хотелось бы.       Феликс криво ухмыляется и кивает. Он тоже не нашёл каких-либо слов. Может, слишком сонный. А может, ему просто всё равно.       Тупая ситуация. Вонючий туалет в поезде рядом с мусорным отсеком – романтика кринжа. Но любое взаимодействие с Феликсом ценно и обязательно отложится в памяти.       

***

      Сразу же после приезда и обеда всех желающих собрали спасаться от жары у лесного озера на территории санатория. Феликс до последнего верил, что Чанбин не пойдёт – тот слишком не любит раздеваться на глазах у людей. Но Чанбин пришёл – будто специально чтобы помучить: своим чёртовым разворотом красивых сильных плеч, карамельной голой кожей и красивыми коричневыми сосками, при взгляде на которые во рту скапливалась слюна и приходилось тут же отворачиваться. Феликс намазывался уже вторым или третьим слоем солнцезащитного крема, лишь бы было чем занять руки, а заодно чтобы незаметно, но больно щипать себя, приводя в чувства.       - Феликс, заканчивай со своей кончой и помоги раздеть Сынмина!       - Отъебись, Хван! – Сынмин, высвободившись из рук Хёнджина, поправил перекосившиеся тёмные очки и заправил в длинные шорты белую футболку. – Я обгораю за три секунды и если обгорю из-за тебя, я тебе так мозги заебу, что ты свою голову в жопе найдёшь!       - Я не понял о чём он, но он вообще-то не шутит, - Минхёк схватил Хёнджина за плечо. – Пожалей свои мозги, у него в плане мозгоёбства чёрный пояс.       Призадумавшегося о своей судьбе Хёнджина отвлёк крик сирены, машущей фотоаппаратом – молоденькая студентка педагогического с короткой стильной стрижкой, отправленная на летнюю практику, сразу же начала до всех домогаться разными активностями, из-за чего школьники не могли разобраться как к ней относиться: пубертатные организмы заинтересовались новой, симпатичной, да ещё более взрослой девушкой, но никому не нравилось всё то, что она предлагала из-под палки, стремясь, видимо, опробовать сразу всё, что изучила в вузе.       - Так, пока все сухие и красивенькие, давайте общее фото! Давайте-давайте, все встаём, общий сбор для группового фото!       Подростки, морщась от пронзительного голоса и кряхтя, нехотя заставили свои туши сгруппироваться в центре пляжа у фотозоны с цветочными клумбами и стендом с названием санатория. Студентка защёлкала фотоаппаратом, делая замечая после каждого кадра и давая команды как лучше встать.       - Мне не нравится! Чего вы все такие недружные? Ну-ка все быстро обнялись, а то никто из мамочек не поймёт, что вы один класс!       Феликс, стоявший рядом с Чанбином, встревоженно покосился на него и сразу же подметил, что тот напрягся: пальцы одной руки впились в другую, губы вплотную друг к другу, глаза застыли в одной точке.       - Ну чё ты, обними, - ржёт Хёнджин, толкая в плечо.       Феликс вмазывается в плечо Чанбина и неловко пошатывается, отодвигаясь. Кожу обожгло теплом чужой гладкой кожи. Чанбин, сведя брови, морщится, его губы кривятся - он ни за что не захотел бы обняться. Подобное прикосновение, даже на миллисекунду, мерзко. Феликс понимает это. Он бы сам себя не обнял. Чанбин не без основания так реагирует.       В груди печёт, взгляд тяжело оторвать от песка. Пальцы правой руки больно сжались вокруг левого запястья – Феликс не заметил, как тело нагло предало, выставляя его ещё большим посмешищем.       Чанбин никогда не захочет добровольно обнять его.       Эта мысль валуном ударяет по затылку, заставляя впервые так ярко осознать очевидное. Он никогда не сможет прикоснуться к Чанбину. Чанбин не позволит. Чанбин не захочет. Чанбин никогда…       - Эй, ты куда?       Голос Сынмина остался за спиной. Идти за Феликсом никто не стал – друзья привыкли к его одинаковым реакциям на доёбства и не считали нужным вмешиваться. Отчасти он сам во всём виноват, но от этого не становится легче.

      ***

      Поездка в летний школьный лагерь шла даже лучше, чем ожидал Чанбин. Наравне с околоучебными занятиями в расписании на день оставили много свободного времени, можно было выбрать интересующие активности или отказаться от них, а формат соревнований между командами разжигал мотивацию активно участвовать в заданиях и выполнять проекты. Сами занятия неровня типичным занудным школьным урокам – акцент делали на практику: вместо русского – конкурс эссе на свободные темы, вместо математики – планирование личного бюджета, высчитывание золотого сечения растений и подсчёт точной высоты зданий без подручных средств, вместо географии – исследовательские экспедиции в лес вокруг санатория, вместо истории – любительский театр в свободном формате, где каждый мог попробовать свои силы. Учителя, высвободившиеся из стен школьной клетки, избавленные от оков методичек и почувствовавшие свободу, превосходили сами себя, общаясь практически на равных и весь материал преподнося, будто это науч-поп видео на ютубе. Вдобавок к удовольствию от удачной организации поездки, Чанбин радовался, что удалось завести новые социальные связи – это происходило настолько редко, что каждый такой случай вносился в специальный сундучок памяти: общение с Шиён началось как-то само собой, завязавшись на отчаянном уговаривании помочь нарисовать указания и лабиринты на асфальте для квеста по истории (Чанбин знал, что одноклассница хорошо рисует, несмотря на её шифрования) и продолжившись парочкой откровенных разговоров, вызванных ситуацией, когда Чанбин запалил её за покупкой алкоголя и, вопреки ожиданиям девушки, вместо того, чтобы сдать учителям, помог придумать тактику по отвлечению. Шиён оценила его умение соблюдать личные границы и стратегическое мышление, а Чанбин понял, что одноклассница вовсе не такая страшная, какой выглядела из-за своего круга общения с уличной гопотой: разгадав её главную тайну – склонность к смущению, хорошо скрываемую за показушно агрессивным пацанским поведением, Чанбин легко смог найти общий язык, избегая триггерных тем и подстраиваясь под реакции. При общении один на один подобное давалось ему легко.       Сегодняшним вечером Чанбин определённо мог собою гордиться, поскольку Шиён практически на добровольной основе удалось уговорить поучаствовать в командной сценке для вечернего мероприятия на тему экономики и финансовой грамотности. Именно Шиён придумала основную идею сценки, а дальше дело оставалось за малым – всего-то чуток превысить лимит дозы комплиментов, и она уже готова на что угодно, лишь бы все отстали.       - Что я здесь делаю, как я здесь оказалась…       Шиён беспрестанно бормотала, пытаясь натянуть на голые коленки юбку чужого платья. Чанбин, как мог, сбавлял её волнение, прекрасно понимая, что на самом деле она действительно хочет участвовать, но не справляется с потоком эмоций. Доказательство очевидное - Шиён уже давным-давно послала бы всё и всех, но сначала из-за чувства долга перед Чанбином, затем из-за желания избежать смущения в моменте и потом из-за реального интереса перед своими возможностями она остаётся вместе с командой.       - Нам нужна была метафора чёрного лебедя. Ты единственная девочка в команде и ты обещала не ныть.       - Да блять, да ёпта, обещала! А как - все на меня пялятся!       - Всем просто непривычно видеть тебя в платье, вот и всё.       - Если кто-то хоть слово пикнет, я клянусь, я разобью ему ебало.       Мимо прошла Бора с чупа-чупсом во рту, но, остановившись на полпути, сделала пару шагов спиной назад, не меняя пройденной траектории – всё ради того, чтобы ещё раз взглянуть на Шиён, которую заметила боковым зрением.       - Мне не показалось. Вау.       - Да блять, - Шиён вымученно закатила глаза.       - Тебе очень идёт.       Чанбин немного отошёл от девушек, ощущая, как атмосфера становится немного личной, и от скуки стал рассматривать всех собравшихся в импровизированном зале из кучи стульев, занявших половину холла. Взгляд летал по рядам, пока не споткнулся о такой же рассматривающий, но странный – выбитый из реальности, неотрывный, глубокий. Феликс почему-то держал кулак у груди, будто там сердце скорбящей матери. Или барабанная установка школьницы-ванильки.       Чанбин выгнул бровь, и Феликс, наконец, очнулся. Уронил руку, убрал взгляд и стёк со спинки стула, выглядя так, будто безуспешно отыгрывал скуку.       Феликс правда пялился на него? Чанбин стоял в стороне от людей, и голова Феликса была повёрнута именно в его сторону – никого там больше не было, даже близко. Феликс пялился на него. Как мог бы пялиться на какую-нибудь симпатичную одноклассницу. Может, дело в по-новому уложенных волосах (задумка Шиён), но скорее всего – в обтягивающей футболке. Чёрные, обтягивающие плечи и грудь, футболки всегда действовали на Феликса как варенье на муху: он залипал, намертво приклеиваясь взглядом, а мозг видимо засахаривался в тягучем сиропе, теряя способность к контролю.       Феликс снова взглянул на Чанбина только когда тот вернулся к Шиён, вокруг которой собралась вся их команда: риск вновь оказаться пойманным уменьшился, можно сделать вид, что скучающий взгляд завис на ком-то другом. Проблема только в Хёнджине, появившемся на соседнем стуле. Приходится вспоминать об объектах чуть менее интересных, но всё ещё не теряющих ценности.       - У Хёны классные сиськи.       Хёнджин выгибает бровь, услышав его комментарий, и наклоняется вперёд и вбок – затем ещё ниже, и ещё, пока голова не оказывается вровень с головой Феликса.       - Ты видишь Хёну сквозь Чанбина?       - Она вообще-то до этого стояла ближе.       - Но всё ещё рядом с Чанбином.       - Я смотрю не только на Чанбина.       - Ого, прогресс: хоть начал признавать, что на него смотришь.       Феликс промолчал и Хёнджин удивлённо покосился на него, но тот, оказывается, нахмурено смотрел в сторону Чанбина, обнявшего Хеджин, – девушка смеялась, не пытаясь вырваться из его рук.       - Что, ревность приж…       Феликс поднялся не успел Хёнджин договорить. Останавливать бесполезно: если не сорвётся сейчас, сорвётся потом – Ликс никогда не мог контролировать и проживать свои эмоции. Особенно те, что причиняли боль.       - Нужно совсем не иметь самомнения, чтобы трахаться с такими уродами.       Хеджин, опешивши, выбралась из рук Чанбина, а Феликс со злобной радостью принял на себя ядовитый взгляд Чанбина.       - Ты хоть иногда фильтруешь то дерьмо, что вываливаешь изо рта? – тихий шипящий тон – мёд для ушей.       - А что не так? Не согласен с правдой? Эй, Хеджин, - не дожидаясь ответа от Чанбина, Феликс переключился на одноклассницу, но посмотрел на неё лишь на секунду. – Ты считаешь его красивым?       Хеджин опустила голову, явно жалея, что не получается найти предлога сбежать отсюда.       - Ну, раз не можешь сказать, ответ очевиден, - Феликс не разрывает зрительного контакта с Чанбином, подмечая как на дне почти чёрных глазах сверкают осколки чего-то вдребезги разбитого.       - Ты думаешь твоя внешность позволяет тебе быть таким дерьмом? – наконец подала голос Хеджин.       - О, да у вас обоюдный фетиш на дерьмо, поздравляю с мэтчем. И нет, мне плевать на мою внешность – она никак не мешает мне говорить факты.       - То есть оскорблять людей, - в глазах Чанбина всё больше осколков, но они неспособны порезать – может только изнутри.       - Не моя проблема, если кто-то обижается на правду.       Кончики губ Чанбина дёргаются в подобии на горькую усмешку – он прячет звенящий осколками взгляд и уходит, так и не придумав ничего в ответ. Феликс победоносно смотрит ему в спину.       - Хочешь, приходи к нам сегодня в комнату, когда все уйдут на озеро, - насладившись сгорбленными плечами, он поворачивается к Хеджин. – Ты заслуживаешь лучшего.       Хеджин пожимает плечами, но на её щеках видно румянец – это всегда так легко. И как тут не верить в то, что хорошая внешность – это всё, что необходимо, чтобы люди к тебе тянулись и прощали все обиды?       Чанбин сидел на стуле в самом последнем ряду, заткнув уши наушниками. Сценка собственной команды давно отыграна, но в памяти не отложился даже мандраж от выступления – на всё было плевать. В груди забетонировалась пара литров острой желчи. Феликс, выходя вместе с членами своей команды, выглядел обычно, но взглянув в сторону Чанбина, всего за долю секунды переменился, став гиперактивным: невооружённым взглядом можно было проследить траекторию его настроения, улетевшего в стратосферу позитива. В сценке своей команды он отыграл гениально, будто за один вечер успел пройти разом все существующие в мире курсы по актёрству – комплименты удивлённых сокомандников и учителей были заслужены. Чанбин думал, что раскрошит зубы, пока сжимает челюсти: то есть этот мудила был счастлив узнать, что сделал больно надолго, испортив весь вечер? Насколько же надо быть мразью, чтобы радоваться такому?       Или же Феликса так припёрло, потому что по такой сильной долгосрочной реакции он молниеносно считал, что не безразличен…       Чанбин зажмурился и закусил губу, зависнув между двумя вариантами: оба – дерьмовые. Отвлёк Чонин, пододвинувший вплотную свой стул и зашептавший на ухо:       - Позовёшь Хеджин на озеро? Там должно быть очень красиво – обещали море светлячков.       - Она не пойдет.       - Почему? Ты ж не попробовал позвать.       - Феликс всё испортил.       - В каком смысле?       - В прямом.       Чонин ещё какое-то время нахмурено смотрел на него, но потом отвлёкся на взрыв уведомлений в телефоне.       Хеджин, ожидаемо, на озеро так и не пошла. Этот вечер и не мог закончиться по-другому. Хотелось отдохнуть от всего – от друзей, от социума, от себя и своих чувств, от грёбанного Феликса. Просто раствориться и перестать существовать. Чонин очень чутко считал его состояние – общался с другими, лишь изредка подходя, видимо, не теряя надежды изменить настроение. Но какое там – вымотанные уставшие чувства атрофировались, не отреагировав даже на красоту светлячков, гирляндами рассеянными по всему пространству вокруг озера. Отдельных насекомых-огоньков пытались словить банками, унести магию в кармане, но учителя вовремя останавливали порывы начинающих браконьеров.       Тело устало ввалилось в комнату. Хотелось лишь лечь и не вставать больше никогда. И чтоб Чонин уснул поскорее, не донимая лишними вопросами и темами.       Однако этот вечер заканчиваться не хотел. Увидев чужую тушу на своей кровати, Чанбин сначала заподозрил, что совсем поехал кукухой и перепутал комнаты, но потом вспомнил, что ключ-карта не подошла бы к другому номеру. Кто-то реально бесцеремонно занял его кровать, непонятно каким образом оказавшись в комнате.       - Ты что здесь делаешь?!       Бесцеремонным существом оказался внезапно Феликс: сердце оборвалось на миг и повисло на тонкой ниточке, дёргаясь как задыхающийся висельник. Почему Феликс здесь? Почему они снова увиделись, хотя ни в каком случае не должны были? Почему он выглядит таким очаровательным, даже с полным хаосом на голове, опухшими глазами, в мятой одежде и с неприлично сильным запахом перегара? Он трёт глаза кулаком, морщась от яркого света, и садится на кровати, подбирая под себя ноги.       - Прости, я… я, кажется, был слишком пьян.       - Проверь, что он у нас тут нигде не наблевал, - кидает Чонин, проходя к своей кровати.       Феликс испуганно вскидывает голову.       - Нет, я… я не настолько пьян. Я не бухаю до блевоты.       - От тебя несёт.       Взгляд Феликса замирает, подмечает отвращение на лице Чанбина и обречённо падает вниз. Сказанного мало - его хочется раздавить как клопа, размазать внутренности, заставить корчиться от боли.       - Прости. Я пойду.       Феликс поднимается, хватаясь за металлическое изголовье, встаёт не с первой попытки, с трудом впихивается в кроссовки и, не завязывая шнурков, плетётся к двери.       - Там географичка дежурит в коридоре.       Чанбин только после сказанного задумался зачем вообще остановил. Феликс тоже растерялся на какое-то время – замер, полубоком к двери, взгляд с надеждой пробежался по лицам.       - Мне вообще всё равно, - Чонин вскинул ладони.       - Я посижу в ванной.       Чанбин делает шаг навстречу, не совсем понимая, чего вообще хочет – от самого себя, от Феликса, от этой дебильной ситуации.       - Ты можешь…       - Нет, лучше в ванной, - Феликс отшатывается, как мышь от хищного зверя. - Меня правда тошнит.       Дверь захлопывается, не давая ни секунды на размышления.       Феликс, оставшись с другой стороны, врубил кран сразу на максимум. Зашумела вода. Слёзы потекли по щекам. Чанбин и так не относится к нему положительно, а теперь ещё будет помнить, как от него несло, и будет думать, что Феликс не умеет пить и пьёт до беспамятства. Чанбину будет противно – гнилостно-кислый запах наверняка остался на его подушке. Не хватало ещё блевануть перед ним для полного комплекта – чтоб наверняка закрепить образ опустившегося на самое дно одноклассника, достойного только жалости и отвращения.       Феликс обнял себя за плечи. Но был и хороший момент – Чанбин намекнул, что он может остаться в комнате. Что было бы, если б он не сбежал в ванную?       Бред. Чанбин бы не позволил сидеть у себя на кровати. Они бы не сидели рядом (не когда от него так воняет) и не говорили бы о чём-нибудь приятном (ситуация не располагает). Можно стереть из своей тупой башки все влажные фантазии – они не имеют и сотой доли совпадения с реальностью.       - Эй, дай зубы почистить.       Трясущиеся руки впопыхах открывают дверь, Чонин заходит и замирает, взглянув на него. Феликс понимает, что не вытер слёзы.       - У меня всегда так, когда выпиваю лишнего, - кривая улыбка явно не придаёт убедительности.       - Окееей, - недоверчиво тянет Чонин и отворачивается к зеркалу.

***

      Чанбин лежит, отвернувшись к стене и сжимая в руках одеяло, неосознанно повторяя позу лежащего до этого в его кровати Феликса, который спал также, только вместо одеяла скомкал покрывало. Запах перегара до сих пор отголосками витал где-то в воздухе. Уснуть не получалось. Шуршания, изредка раздающиеся с кровати у стены напротив, раздражали. Судя по звукам, Чонин перевернулся на спину и глубоко вдохнул, будто собирается сказать что-то важное. Чего и следовало ожидать:       - Чанбин.       - Да? – с усилием вместо раздражённого «спи, мать его».       - Феликс плакал в ванной.       Сердце пропускает удар.       - Какое мне дело?       - Ему, вроде как, важно не позориться перед тобой.       - Чонин, мы уже говорили об этом: ты выдумываешь. Ничто не оправдывает…       - Да-да, я помню, - перебил Чонин с тяжёлым вздохом. - Просто… жалко его.       - Пиздец, а меня тебе не жалко? – Чанбин рывком разворачивается на кровати, сжимая в кулаках одеяло.       - Да обоих жалко, - Чонин смотрел в потолок. - Два идиота.       - Ты хочешь поссориться?       - Извини.       Натянутая тишина заполнила тёмную комнату. Чанбин снова отвернулся к стене. Губы тронула лёгкая улыбка.