guitar of his soul

Просыпаться под мерный писк мониторов и запах антисептика было привычнее, чем под домашним одеялом. Сегодня — анализы, завтра кровь. Опять. Рутинная пытка, отнимающая последние силы. Фёдор сидел на краю кровати в тонкой больничной сорочке, слишком просторной для его исхудавшей, бледной фигуры. Холодный воздух палаты гулял по коже, заставляя вздрагивать. Медсестра Анна, добрая, но уставшая, аккуратно заплела его темные волосы в низкий хвост — так трубка кислорода не будет путаться.  — Ну как, Феденька, терпимо? — Спросила она, поправляя канюлю под носом. Он лишь кивнул, экономя дыхание. «Терпимо — не хорошо, терпимо — значит, что можно двигаться дальше»  Дорога обратно в палату была очередным маленьким путешествием. Юноша шёл, осторожно катя за собой капельницу на шаткой стойке, ее колесико часто поскрипывало на линолеуме. — Здравствуйте, Марья Ивановна... Добрый день, Ольга Алексеевна... — Тихий голос Достоевского звучал ровно, вежливо. Парень знал всех медсестер по именам, они были частью его вынужденного дома.  Палата № 312. Его крепость и клетка одновременно. Фёдор закатил капельницу в угол, где было знакомое до посинения пятно на стене. Движения были отработаны до автоматизма: отсоединить трубку инфузионной системы от порта катетера на руке, закрутить колпачок. Пальцы, несмотря на легкую дрожь, действовали уверенно. Сколько раз? Сотни. Тысяч. Юноша снял сорочку через голову, стараясь не задеть трубку кислорода. Перед зеркалом в дверце шкафчика мелькнуло отражение: слишком выступающие ключицы, ребра, впалый живот, бледная кожа с легкой синевой под глазами. Тень, — подумал он без особой жалости, просто констатируя факт. Но сегодня эта тень собиралась в университет. Быстрыми движениями он натянул узкие черные джинсы (Они висели на талии, пришлось туже затянуть ремень) и свободный серый лонгслив. На груди белела надпись: «Existence precedes essence». Кислородную трубку в итоге снял — на пару часов можно, хотя чувство легкой нехватки воздуха, и заложенности носа, как привычный фон, останется. Взял ингалятор, пару коробочек с ферментами и антибиотиками, сунул в небольшой рюкзак, поверх учебника по патопсихологии и блокнота с пеналом. Бросил последний взгляд на свою палату. Плакаты с видами Праги и цитатами Кафки на стенах. Гора книг на тумбочке — философия, психоанализ, томик собственных набросков. Ноутбук, с которого он слушал лекции в дни обострений. Здесь было безопасно. Предсказуемо. Университет — выход в открытый космос без скафандра. Страшно и неизвестно.  Дверь палаты закрылась за ним с тихим щелчком. Парень уже опаздывал на первую пару из-за дополнительных анализов перед университетом, поэтому ему пришлось идти ко второй, а первая уже началась без него. Сердце колотилось чаще не только от слабости, но и от предвкушения. Дотерпеть до того, как приедет водитель Отца. Проехать двадцать минут. Аккуратно подняться по лестнице (Желательно на лифте, если он там есть) в главный корпус. Этот маршрут казался ему Эверестом. Федя поправил ремень рюкзака на плече, сделал глубокий, насколько позволяли легкие, вдох и зашагал к лифту больницы, оставляя позади стерильный запах лекарств, унося с собой лишь привычный привкус таблеток на языке и тихую, упрямую решимость.  Комната в хрущевке на окраине больше походила на каморку, зажатую меж целым миром и кухней. Коля лежал на узкой кровати, впитывая последние секунды тишины перед штормом дня. Учеба? Формальность. Обязанность, которую он тянул, как лямку, ради маминых надежд и диплома, который всегда пригодится, чтобы оформить подставку для какой нибудь глупой кружки с надписями. Горькая мысль пронеслась в голове. Времени не хватало катастрофически: две подработки (Репетитор по гитаре и бармен в клубе), а так же репетиции «Вия», попытки хоть что-то сдать в универе… Сон был роскошью, украденной у ночи короткими пересыпами между парами.  Парень поднялся, кости скрипели от усталости. В зеркале над комодом отразился юноша с темными кругами под глазами, которые не скрывала даже агрессивная черная подводка. Белая коса, собранная небрежно-умелой рукой матери, чтобы не мешала на работе, контрастировала с рваными джинсами и обтягивающей черной майкой, подчеркивавшей рельеф мышц, нажитых не в спортзале, а на бесконечных разгрузках и таскании аппаратуры. Эти руки могли с одинаковой силой поднять гитарный комбик и удержать пьяного дебошира в баре. Единственный мужик в семье. Это клеймо горело на нем, как татуировка долга. Отец исчез в тумане прошлого, оставив мать с четырьмя дочками и Колей — теперь он был их щитом, их добытчиком, их большой надеждой. И гитара в углу, его настоящая душа, смотрела на него молчаливым укором.   Последняя сигарета. Глоток едкого дыма, попытка прогнать остатки сна и накопившееся раздражение. Окурок — короткая дуга в открытое окно, в серый двор. Взгляд снова скользнул к гитаре. Еще пять минут... Но пять минут могли стоить опоздания на разгрузку или штрафа от шефа в клубе. Гоголь швырнул в старый портфель пару тетрадей (Почти пустых, измазанных на полях несуразными рисунками) и потрепанный учебник по композиции, который открывал раз в месяц. Портфель — символ ненавистной учебы, бился о бок, когда он накинул его на плечо. Выходя из комнаты, почти столкнулся с матерью, вернувшейся после провода сестер в школу. Лицо у нее было измученное, но светившееся любовью и бесконечной тревогой за сына.  — Коленька, ты хоть поешь что-то? Деньги на проезд взял? — Ее руки поправили ткань его майки, теплые, шершавые от постоянной работы. — Ма, все в порядке. Успею. Не волнуйся, — Он поцеловал ее в щеку, стараясь звучать бодрее, чем чувствовал. Ее тревога была еще одним камнем на его плечах.  — Учись хорошо, сынок, — Ее напутствие скорее звучало как молитва. Она верила в университет, и в нормальную жизнь для Коли. Он кивнул, не в силах объяснить, что лекции по истории искусств кажутся ему бессмысленным шумом на фоне реальных счетов за квартиру и нужных вещей для матери и сестер. Попрощался с матерью, одел паленые вэнсы и кожанку, вышел из квартиры.   Дорога в университет была полной тучкой. Метро, пересадка, толчея. Он стоял, прислонившись к стене вагона, портфель болтался на плече как ненужный груз. В голове крутились цифры: расчет за вчерашнюю смену в баре, сколько нужно отдать матери, сколько отложить на новые струны для гитары, хватит ли на краски для нового проекта в универе? Усталость давила на виски тяжестью. Спать... Хотя бы полчаса... Но вместо сна — предстоящая пара по типографике, которую он ненавидел всем сердцем за ее кажущуюся бесполезность.  Гоголь вышел на станции у университета, сливаясь с потоком студентов. Яркий, бунтарский с виду — коса, подводка, рваные джинсы, — но внутри выжатый, как лимон, и раздираемый чувством вины: перед матерью, перед сестрами и перед собой. Парень шел по коридору главного корпуса, не замечая любопытных взглядом девушек, или осуждающих от парней с первого курса, цель одна — добраться до аудитории, отсидеть, выжить. И, может быть, если повезет, хоть четверку схватить за проект, чтобы мать порадовалась. Первая пара превратилась в пытку медленным кипением. Лектор монотонно бубнил теорию, слова его сливались в серую кашу. Коля сидел на последней парте, нервно постукивая зажигалкой по колену. Время текло, как застывший асфальт. Каждую минуту он мысленно прикидывал: Сколько часов я потерял на этой ебаной скуке? Стоит ли это тех денег, что не заработал на смене…? А если Маруся сегодня попросит новые краски? Он ловил себя на том, что рисует в полях тетради искаженные рожицы и логотип «Вия» — их музыкальной группы, точнее. все, что угодно, только не конспект. Голова гудела от недосыпа, веки предательски слипались. «Еще пять минут — и я сам стану экспонатом истории дизайна, уснувшим навеки за партой».  Звонок прозвучал, как сирена освобождения. Коля вскочил первым, не дожидаясь окончания фразы лектора. Схватил портфель и уже несся по коридору, обгоняя неторопливую толпу. Ему позарез нужен был воздух, шум улицы и главное — сигарета. Одна затяжка, чтобы стряхнуть всю одурь и вернуть ощущение реальности, пусть и горькой от табака. Гоголь вывалился через боковой выход во внутренний дворик, прислонившись к холодной кирпичной стене и жадно, почти судорожно, закурил. Дым, едкий, заполнил легкие, на секунду отгоняя назойливую тревогу и усталость. Закрыл глаза, запрокинул голову. Тишина. Наконец-то тишина... — Смерть академической рутине? — Раздался знакомый, хриплый и слегка насмешливый голос рядом. Открыв глаза, Коля увидел Рю. Тот, как всегда, был воплощением своей стихии: иссиня-черные волосы, спадающие на подведенные глаза, осветленные на концах, кожаная куртка поверх клетчатой рубашки, куча браслетов. В руках — два бумажных стаканчика с кофе.  — Для тебя и для Ацуши. Он на семинаре по литературе, изнывает над анализом Кафки. На. — Акутагава протянул один стаканчик Коле. — Выглядишь так, будто тебя только что вытащили из могилы лекции по дизайну. — Коля хрипло рассмеялся, приняв кофе. Горячий глоток обжег язык, но в ядерной смеси с сигаретой — это был рай для вкусовых рецепторов.  — Не просто вытащили, Рюноскэ. Из глубин ада суки, реально чуть не откинулся там. Спасибо за порцию кофеина. В следующий раз я угощу. — Он сделал еще затяжку, выпуская дым колечками в сторону, стараясь не дышать на Рю. — А Ацуши как? Опять переживает, что не угодит преподу? Этому, который с каре таким странным.  — Вечно переживает, — Вздохнул Акутагава, обхватывая стакан ацуши двумя руками, пытаясь согреть пальцы от осеннего ветра. — Но хоть с Фукудзавой ему интересно. Говорит, тот понимает все типа. Страдания человеческой души и все такое. — Он бросил многозначительный взгляд на Колю. — В отличие от некоторых, кто страдает исключительно от необходимости учиться. — У меня страданий выше крыши и без Фукудзавы, спасибо, — Буркнул Коля, но без злобы. Разговоры с Акутагавой, такими вот колючими, но честными, были редкой отдушиной. Они говорили о музыке (Акутагава фанател от хардкора, Ацуши — от тихой инди-фолк-музыки). Порой о сложностях отношений, о безумии университета. Пять минут за сигаретой со старшим Акутагавой и Коля чувствовал себя чуть более... человечным. Не только добытчиком, но и просто обычным студентом, разговаривающим с другом во время обеда.  Но время — безжалостно. Зарядился кофе, докурил — и пора. Вторая пара, типографика, на третьем этаже. Коля потушил окурок о стену с каким-то граффити.  — Ладно, бегу. Привет Ацуши. И скажи ему... что Фукудзава — мракобес. — Он озорно подмигнул, потушив сигарету о железный бак, махнув другу рукой.  — Передам. Выживай там. — Кивнул Акутагава.  Коля рванул обратно в здание, взлетая по лестнице на два шага через ступеньку. Он ненавидел опоздания почти так же сильно, как и скучные лекции. Третий этаж. Коридор. Он мчался, едва не сбивая с ног задумчивых философов и девушек с мольбертами. Аудитория 305... 306... Вот она, 308! И именно в этот момент, выныривая из-за поворота возле аудитории 307 (Психфак!), Гоголь буквально врезался во что-то хрупкое и стремительно падающее. — Ой! Извини, я не... — Начал автоматически Коля, хватая воздух, чтобы стабилизировать себя и того, в кого влетел. Его руки инстинктивно схватили худые плечи, чтобы предотвратить падение. И тут он увидел бледное, как лунный свет, лицо. Глубокие, запавшие глаза, расширенные от неожиданности и... боли? Темные волосы, выбившиеся из хвоста. Знакомый взгляд, пронзительный и усталый. Темноволосый юноша едва устоял на ногах, судорожно сжимая в одной руке ингалятор, а другой — портфель. От неожиданного толчка его накрыл приступ сдавленного кашля. — Опа, осторожно! — Коля, забыв про свою пару, крепче держал его за плечи, чувствуя, как тот дрожит под пальцами. Он заметил, как бледны губы парня, как тяжело ему дышать. — Черт, я же не хотел... Ты как? В порядке? — Юноша, откашлявшись, слабо махнул рукой, пытаясь отстраниться.  — Я... Все нормально... — Голос его был хриплым, прерывистым. Он сделал затяжку из ингалятора, а рука тряслась. Коля не отпускал его, а собственное сердце колотилось теперь не только от бега. Он окинул парня быстрым, оценивающим взглядом: слишком свободный лонгслив, подчеркивающий худобу, неестественная бледность, тени под глазами, глубже, чем у него самого. Знакомая больничная аура. Темноволосый отвел взгляд, снова кашлянув.  — Неважно. Мне нужно идти. Я... на пару опоздаю... — Он попытался вырваться, но сил явно не хватало, а горло снова разорвалось в приступе мокрого кашля.  — Ладно… ты это, извини еще раз. — Вырвалось у Коли с неожиданной для него самого резкостью. Он видел это упрямство, эту попытку казаться сильным, и это бесило и пугало одновременно. Странный. Он знал, что такое — тащить на себе неподъемный груз, но то, как это делал этот тип, это выглядело просто самоубийственным. — Ничего. — Темноволосый кивнул и быстрым шагом направился в уборную, прижимая кулак ко рту. Коля почесал голову, но все же решил забить, отправившись в свою аудиторию.  Коля ввалился внутрь как ураган, едва успев до звонка. Воздух гудел от разговоров, смеха и запаха полуденного кофе. Гоголь плюхнулся на свободное место рядом с Гин — младшей сестрой Акутагавы, талантливой, но вечно нервной девчонкой с розовыми прядями в черных волосах у висков. Она что-то яростно скетчила в планшете. — Привет, — Хрипло бросил Коля, скидывая портфель под ноги. Гин лишь мычала в ответ, увлеченная своей работой.  Звонок прозвенел, возвещая начало пары по типографике. Но лектор, старый Перов, известный своей забывчивостью, отсутствовал. Минута. Две. Аудитория загудела громче. — Опять Перов в столовой застрял? — Усмехнулся кто-то сзади. — Или шрифты выбирает для меню? — Добавил другой.  Гоголь уже достал телефон, чтобы проверить сообщения от группы — «Репетиция вечером» — написал Рю. Надо подтвердить. И тогда дверь аудитории открылась. Вошел Перов, но не один. Рядом с ним, чуть отступив в тень дверного проема, стоял тот самый странный парень. Красивый, но странный. Коля замер. Телефон чуть не выпал из рук. Сейчас тот выглядел еще более потерянным и хрупким, чем в коридоре. Юноша стоял, слегка сгорбившись, будто стараясь занять как можно меньше места в помещении. Его темный лонгслив с философской надписью казался неподъемным грузом на худых плечах. Одна рука была неловко прижата к груди. Лицо — маска болезненной бледности, подчеркнутой резким светом люминесцентных ламп. Он избегал смотреть на студентов, его взгляд был устремлен куда-то в пол возле ног Перова. — Тихо, тихо, коллеги! — Перов поднял руку, наводя подобие порядка. — Извините за задержку. Разрешите представить вам… гостя. Вернее, формально — нашего студента. Фёдор Михайлович Достоевский. — В аудитории воцарилась тишина, прерываемая шепотом: Он что, перевелся? Боже, он выглядит ужасно... Перов продолжил, не обращая внимания на шепот: — Фёдор Михайлович числился на нашем потоке, но, как многие из вас знают, по состоянию здоровья проходил обучение дистанционно. Благодаря… настойчивости его отца и решению деканата, — Перов слегка поморщился, словно пробуя кислый лимон, — Он будет периодически посещать некоторые очные занятия для погружения в среду и выполнения практических работ. Прошу отнестись с пониманием и помочь ему влиться в коллектив. Будьте добры к своим сокурсникам.  Коля чувствовал, как его собственное дыхание перехватило. Его чуть не хватил удар. Отец. Конечно. Этот надменный, контролирующий человек, числящийся директором универа, о котором ходили легенды даже среди студентов, сумел воткнуть своего хрупкого сына в самую гущу шумного дизайн-потока? Это было похоже на жестокую шутку. Коля видел, как Фёдор напрягся при упоминании отца, и как его пальцы судорожно сжали край лонга.  — Фёдор Михайлович, — Перов обернулся к нему, — Выберите себе место, пожалуйста, и начнем. — Фёдор поднял глаза. Его взгляд, глубокий и испуганный, метнулся по аудитории и скользнул по лицам, полным любопытства и недоумения. Он выглядел как загнанный зверь. И тут его взгляд наткнулся на Колю. В глазах Фёдора мелькнуло мгновенное узнавание, а затем — волна чистого, немого ужаса. Он не хотел, чтобы я видел его здесь. Не хотел, чтобы я знал, что он "числится" у нас. Коля понял это с первого взгляда. Было стыдно, унизительно — быть выставленным на всеобщее обозрение как «Особый случай», по воле отца. Достоевский резко отвел взгляд, как будто обжегшись, сдув челку с лица. Сделал неуверенный шаг вперед, потом еще один, направляясь к единственному свободному месту… которое находилось как раз перед Колей и Гин. — Знаком? — Прошептала Гин, наконец оторвавшись от планшета и с любопытством разглядывая проходящего мимо темноволосого. — Он похож на труп. Но симпотный труп. — Заткнись, Гин, — Резко, но тихо шикнул Коля, не глядя на нее. Его собственные мысли путались. Он видел, как Достоевский опустился на стул, как его спина напряглась, как он старался дышать тише, исчезнуть из вида. Видел, как тонкие пальцы нервно перебирали край блокнота. Перов начал лекцию про кернинг и трекинг, но Коля не слышал ни слова. Он сидел, чувствуя жар собственного замешательства и какую-то новую, незнакомую ответственность. Этот хрупкий, упрямый парень, которого он чуть не сбил с ног, теперь сидел перед ним. Коля невольно засмотрелся. Фёдор уставился в пустой лист блокнота, его лицо было каменным, но Коля заметил легкую дрожь в руке, прижатой к груди, и неестественный румянец на скулах.  — «Черт возьми, — Подумал Коля. — Я в жопе» Его собственная усталость и раздражение от рутины вдруг показались мелкими по сравнению с тем адом унижения и физической слабости, в котором сидел Федор Достоевский. Пара по типографике обещала быть самой долгой и неудобной в его жизни. И дело было не в кернинге, а в том, что этот тип реально был его типажом.