guitar of his soul

Гоголь резко отвернулся к окну, делая вид, что с интересом разглядывает граффити в виде ярких английских надписей на стене соседнего корпуса. Сердце колотилось где-то в горле — стыд, замешательство и какая-то нелепая вина перед этим парнем смешались в комок под ребрами. Идиот. Гин, не отрываясь, пялилась на него, а бровь была приподнята в немом вопросе. Ее выразительный взгляд прямо кричал: Что с тобой не так? Коля намеренно избегал встречи с ее глазами, стиснув зубы и укусив щеку изнутри.  Фёдор Достоевский медленно поднимался по ступенькам между рядами парт, будто преодолевая невидимое сопротивление, пока Преподаватель объяснял тему лекции. Каждый шаг давался с усилием — легкая одышка заставляла его дышать чуть чаще, губы были плотно сжаты. Он ловил на себе взгляды — любопытные, сочувствующие, недоумевающие. Шепоток пробежал по задним рядам: Смотри, какой бледный; Говорят, он вообще больной, только из-за этого его не отчислили еще. Парень делал вид, будто не слышал, а взгляд его был устремлен только на свободное место — не в аквариуме первых парт у ног преподавателя, и не на галерке у стены, где можно было бы спрятаться. А посередине. Прямо перед Гоголем и Акутагавой. Коле стало не по себе. Теперь он будет видеть эту тонкую спину в сером лонгсливе, и чувствовать на себе невидимый груз — присутствие человека, которого он чуть не сбил с ног и нормально не извинился.  Фёдор сел, поставив рюкзак аккуратно на пол. Движения были выверенными, почти ритуальными. Сначала он достал: Учебник по типографике (Новый, без пометок); тетрадь на кольцах в сером тканевом переплете — страницы идеально белые, разлинованы под линейку; синий пенал, открыл его: карандаши все были остро заточены; ластик-клячка, тонкая металлическая линейка, черный лайнер. Ну и планшет для скетчей с плотной бумагой. Юноша стал раскладывать все на столе с математической точностью. Учебник — слева, параллельно краю стола, тетрадь — по центру, пенал — справа, перпендикулярно учебнику, планшет — сверху на тетрадь, чтобы уголки совпадали. Островок безупречного порядка посреди творческого хаоса аудитории, где у других лежали скрученные скетчбуки, разбросанные маркеры и чашки с терпким кофе. Перфекционизм, доведенный до автоматизма — возможно, единственный способ контроля в месте, где он контролировал так мало.    Гин присвистнула, впечатленная.  — Ничего себе педант, — Прошептала она Коле, но он лишь мрачно сглотнул и откинулся на спинку стула.  Достоевский положил руки на стол — пальцы тонкие, бледные, с чуть синеватыми ногтевыми лунками. Парень сидел идеально прямо, но Коля, сидевший сзади, видел едва заметное напряжение в его плечах. И как ладонь его чуть дрогнула, когда Перов громко начал диктовать тему сегодняшнего практического задания — разработку шрифтовой композиции для обложки сборника Петербургских повестей.   Коля чуть не застонал. Ирония судьбы была слишком топорной. И парень, закатив глаза, с упреком глянув на препода, судорожно потянулся за карандашом в своем побитом временем пенале. Рука дрогнула, и карандаш со звонким стуком упал на пол, покатившись сквозь отверстие на ступень вперед, прямо под стул... Фёдора. Блять. Тот слегка вздрогнул от неожиданного звука за спиной. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, наклонился вбок, когда увидел деревянную палочку, погрызенную на конце, где должен был быть ластик. Его движения были осторожными, будто боялся спровоцировать кашель или головокружение. Бледные пальцы нащупали карандаш. Юноша сдул со лба мешающие пряди и поднял его, обернувшись ровно настолько, чтобы протянуть его через плечо.    Их взгляды встретились всего на долю секунды. В глазах Фёдора был не упрек, а что-то вроде усталой понимающей досады. Опять ты — говорил этот взгляд.   — Ваш? — Тихо произнес юноша, его голос был чуть хрипловатым, но четким, чтобы понять, что тот имеет ввиду.  Коля взял карандаш, и их пальцы едва коснулись. Кожа Достоевского была прохладной.   — Мой, спасибо. — Пробормотал Коля, чувствуя, как горит его лицо.    Фёдор лишь кивнул, почти незаметно, и снова повернулся к своему идеально организованному столу и тетради, где он уже выводил безупречно ровные буквы заголовка лекции. Теперь молчание в аудитории нарушалось лишь голосом Перова и скрипом карандаша Гин. Коле казалось, что вся аудитория видела этот маленький эпизод. Его обычная бравада растаяла, оставив только смущение и назойливый вопрос: Как теперь сидеть тут целый час, тыря ему в спину?  Пара действительно тянулась как резина. Коля ерзал на стуле, чувствуя, как голод сводит желудок узлом, мочевой пузырь настойчиво напоминает о себе, а глаза слипаются от усталости. Монотонный голос Перова, бубнящий о модульных сетках и оптическом выравнивании, превращался в белый шум на фоне. Юноша клюнул носом раз, другой — и тут же получил сухой окрик: — Гоголь! Освежитесь или выйдите из кабинета, но не превращайте мою аудиторию в опочивальню!  Рядом хихикнула Гин. Николай сгорбился, яростно чертя в тетради на полях каракули, изображавшие Перова в виде злобного гнома с несуразной красной шапкой и посохом в руке. И когда наконец прозвенело спасение, в виде звонка, Коля взорвался и буквально выпрыгнул из-за парты. Парень бросил Гин ее планшет, сам же сгреб в охапку ее маркеры и скетчбук, пока девушка недоуменно хватала сумку. В свой рюкзак он накидал тетради и учебники не глядя, как обычно запихивал одежду в стиралку. Вещи Гин он сунул ей в руки, а свою собственную ношу швырнул за спину. — Пошли! — Его голос звучал резко, почти панически. Коля схватил Гин за запястье крепко, будто выводя из горящего здания, и потащил за собой к выходу, ловко лавируя между студентами, спускаясь по лестнице к двери. Его взгляд мельком скользнул к парте спереди — темноволосый только начал аккуратно складывать свои принадлежности, потирая нос.  Гоголь буквально вытолкнул соседку в коридор. Они остановились у высокого окна в конце. Коля прислонился лбом к холодному стеклу, пытаясь перевести дух. — Ты бля, с ума сошел? — Гин высвободила запястье, потирая его и смотря на парня так, будто он только что выпрыгнул из окна прямо перед ее глазами. — Гин, — Николай обернулся, его лицо было странным. И игнорируя ее упрек, он выпалил — Не знаю, что и делать… прости, стыдно как-то.  — Что? — Гин нахмурилась, а ее черная челка с розовой прядкой съехала немного набок. — О чем ты? Что делать с чем? С твоим рюкзаком? Или с Перовым? — К черту Перова! — Коля ткнул пальцем в сторону аудитории, откуда уже начали выходить другие студенты. — С Достоевским! — Младшая Акутагава подняла брови так высоко, что те чуть не скрылись под розовыми прядями. — Ты про того нового хрупкого парня? И что с ним? Ты же его в первый раз сегодня видел?  — Да там… ситуация, странная вообщем. Повздорили мы, хотя он и сказал, что все ок. — Коля зашептал, оглядываясь, как заговорщик. — И ему че-то плохо стало… стыдно как-то перед ним. Да еще и на нашем курсе учится. Перед нам сидит, пиздец. — Гин несколько секунд смотрела на него с немым изумлением. После чего ее лицо исказилось в гримасе чистого и легкого презрения. — Серьезно? — Её голос стал плоским. — Тащил меня как мешок картошки, потому что перед каким то жмуриком стесняешься? — Девушка поправила свою сумку. — Николай Васильевич Гоголь, — Начала она с преувеличенной терпимостью, будто объясняя ребенку почему яйцо появилось первее курицы. — Ты — гора мышц, которая разгружает фуры и таскает гитарные комбы, ну и, периодически врезаешься во все подряд, и это факт. — Она сделала паузу для драматического эффекта. — И если ты врезался в какого то странного парня, и тебя это гложет... иди и извинись. Как нормальный человек. Скажи: Извини, не заметил, случайно вышло. Ты в порядке? — Девушка специально подражала высокому голосу Гоголя. А Коля смотрел на нее, будто она предложила ему прыгнуть с крыши вместе с ней.  — Извиниться? — Он повторил.  — Типо того. — Гин почти взвизгнула от раздражения. — Что сложного? Совет же просишь. И да, теперь, если твоя экзистенциальная драма закончена, я пойду. У меня свидание с моим планшетом. И нужно будет зайти к Хигучи, сдать проект. И… Коля? — Девушка отходила, но обернулась, указывая на него пальцем. — Извинись. И перестань таскать людей как мешки, когда тебе что-то нужно. Увидимся.  Акутагава зашагала прочь, оставив Гоголя одного у окна, с ощущением полнейшей глупости под легкими. Казалось бы, что может быть проще? Но мысль о том, чтобы подойти к этому Фёдору Михайловичу и произнести эти простые слова, заставляла его сердце биться так, будто он собирался прыгать с парашютом без парашюта.   Коля прислонился спиной к холодному стеклу, глядя, как Гин скрывается за поворотом коридора. Нет, Гоголь никогда не был стеснительным. Это факт. Он мог вломиться в любой разговор, зажечь толпу со сцены «Вия», или, после ночной смены в душном клубе, легко завести разговор с симпатичным незнакомцем у барной стойки. Пару обаятельных ухмылок, пара правильно брошенных фраз — и вот уже кто-то шел за ним в тускло освещенный служебный коридор или на пустующую кухню. Быстро, жарко, без обязательств. К утру имена и лица стирались, как дым от сигареты, — приятный мимолетный кайф, не больше. Навыки общения? Отточены, как лезвие. Он умел читать людей, умел подать себя, умел получить то, что хочет, легким движением гитарного медиатора или искрой в глазах и чудной гетерохромией.  Но сейчас все было по-другому. И Коля знал. Да, точно бля знал, что ему надо извиниться перед Достоевским. Это не было вопросом. Вопрос был скорее в том, как подойти к нему. И как разбить эту хрустальную скорлупу молчания. Обычная его уверенность сейчас испарялась, оставляя за собой странную пустоту и ёбаный стыд. Это было не про флирт, не про мимолетность. Ему просто хотелось, чтобы с этим у них вышло что-то нормальное. Не в плане… того самого. Гоголь чувствовал, что они похожи. Не знал как, но чувствовал. Чистая интуиция. Но вдруг, Коля осознал всю абсурдность ситуации: он, который не боялся ни разъяренных вышибал, ни гопников в подворотне, ни гнева бригадира на разгрузке, — боялся извиниться перед челом в очках ниже его на полторы головы. Гоголь сжал кулаки, чувствуя, как мышцы на предплечьях напряглись. Знание того, что он должен это сделать, горело внутри него ярче, чем желание курить или сбежать на репетицию из универа. Это был долг другого рода. Не перед семьей, не перед работой. Перед... ну, перед элементарной человечностью, что ли? Перед тем парнем, который, несмотря на всю свою невзрачность, засел у него в голове с утра плотнее, чем любая случайная интрижка за последний год.  Дверь аудитории 308 снова открылась. Вышла пара девушек, смеясь. Потом еще кто-то. И вот, наконец, показался он. Фёдор. Не спеша, аккуратно неся свой упакованный рюкзак на плечах, он остановился, оглядывая коридор, его взгляд скользнул... и на мгновение задержался на фигуре Гоголя у окна. — «Все. Пора.» — Коля оттолкнулся от стекла, его обычная уверенность все еще была где-то далеко, но под ногами вдруг появилась твердая почва — «Осталось только найти слова. И перестать чувствовать себя идиотом» — Как бы сложно это ни было. И как бы странно это ни звучало для Николая Васильевича Гоголя, который никогда не заморачивался такими вещами. Видимо, просто не с теми сводили раньше — мелькнула в голове дерзкая мысль, пока парень делал первый шаг навстречу. Он сделал глубокий вдох, словно перед прыжком с трамплина. Фёдор остановился, а его темные, даже слишком внимательные глаза смотрели на Гоголя безо всякого выражения — ни страха, ни раздражения, просто ждали. — Слушай, Достоевский... — Начал было Коля, голос его звучал чуть громче и резче, чем он хотел изначально. Парень сглотнул, попытаясь сбавить обороты. — Насчет той ситуации… Врезался в тебя — глупо, неловко, не хотел. И потом на паре... чувствовал себя конченым идиотом, сидя сзади. — Гоголь провел рукой по вечно взъерошенным волосам, сбивая невидимую пыль смущения. — Не хочу, чтобы ты думал, что я... ну, что я полный козел или типа того. И отношения хотел не испортить сразу. Извини. Серьезно. — Молчание повисло всего на долю секунды. После чего темноволосый медленно кивнул. Один раз, коротко и четко.  — Принято, — Произнес он тихо, но ясно. И вдруг сделал неожиданное — протянул руку. Худую, бледную. — Давай начнем сначала. Фёдор Достоевский. Психология. И... формально дизайн. — В уголке его губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее попытку улыбки. А Коля аж подпрыгнул внутренне от облегчения. Юноша схватил протянутую руку, пожав ее крепко, но тут же ослабил хватку.  — Николай Гоголь. Дизайн. — Выпалил он, широко ухмыляясь. Ладонь Достоевского была прохладной, но мягкой, и беловолосый почувствовал легкую дрожь в пальцах — от слабости или чего-то еще. — Ты куда? В метро? Фёдор было замешкался на несколько немых секунд, но практически сразу ответил: — Да, тоже. — На что Коля махнул головой в сторону выхода. — Только в раздевалку заскочить надо.  Они пошли бок о бок по коридору — яркий, чуть развязный Гоголь и сдержанный, сосредоточенный Достоевский. В раздевалке первый лихо швырнул свой рюкзак на скамью и натянул потертую черную кожанку поверх майки. Фёдор же действовал с привычной методичностью: снял рюкзак, аккуратно достал длинное пальто темно-синего цвета и шерстяной шарф. Надел пальто, застегнул каждую пуговицу снизу доверху. Потом обмотал шарф вокруг шеи, подняв воротник пальто, — так, чтобы закрыть нижнюю часть лица от холодного осеннего ветра. После чего они вышли на улицу. Резкий ветер с Невы встретил их, заставив Достоевского слегка сгорбиться и глубже уйти в шарф. А Николай же встряхнулся, как большой пушистый пес.  — Так... тебе в какую сторону? Я сейчас на фиолетовую, в сторону комендантского. — Спросил Коля, доставая из кармана пачку сигарет.  Фёдор указал пальцем в ту же сторону, куда шел Коля. — Тоже. На Адмиралтейскую. — Коля чуть не поперхнулся. — Серьезно? Это же совсем рядом с нашей студией, пару станций проехать надо. Мы репетируем в подвале старой типографии. — Фёдор кашлянул в шарф, коротко и сдавленно. — О… Видел пару раз афиши. С узнаваемым... гротеском. Мысль о том, что этот хрупкий призрак существовал где-то в том же мире, что и его шумное, бунтарское нутро, казалась невероятной. — Будешь? — Парень протянул ему открытую пачку сигарет, попутно доставая из кармана металлическую зажигалку с какой то гравюрой. Достоевский уставился на упаковку и замолчал.  — Нет… не курю. — Гоголь сразу уловил едва заметное замешательство. Да и каким бы болваном он не был, но курить перед некурящим человеком намеренно не стал бы. Поэтому быстро убрал сигареты и зажигалку в карман. — Слушай… — Он замялся, внезапно осознавая абсурдность предложения. Приглашать в подвал, где грохот, табачный дым и вечный хаос, парня, который только что закутался в шарф по самые глаза? Бред. — А, хотя ладно. Забей. — Добавил последнее быстро, с внезапной осторожностью. Федор замедлил шаг. Его глаза, видимые над шарфом, сузились, будто оценивал сказанное.  Они спустились в метро, в гул подземелья. Коля шутил о Перове и типографике, а Фёдор слушал молча, лишь изредка кивая. Вагон метро встретил их густым теплом и давкой. Люди, как шпроты в банке — плечом к плечу, дыхание в затылок. Коля еле протиснулся к двери, прижав Фёдора к холодной металлической перегородке. Между ними были считанные сантиметры. Запах пота, дешевого парфюма и влажных волос смешивался с едва уловимым аптечным шлейфом.  — Блин, духота, — Проворчал Гоголь, одной рукой вцепившись в поручень над головой, а другой доставая телефон. Экран засветился, осветив его сосредоточенное лицо. Сообщения от Рюноскэ: Р: Где ты? Басист опять тормозит. Начинаем без тебя? Г: В метро. Через минут десять буду. Фёдор же стоял, вжавшись в угол. Руки были глубоко в карманах пальто, подбородок почти утопал в шарфе. Он не смотрел по сторонам, не пытался читать — его взгляд был устремлен куда-то в серую пустоту за запотевшим стеклом двери, в мерцающие огни туннеля. Мир его сузился до грохота колес, толчков и крошечного островка пространства между ним и Гоголем. Его дыхание было поверхностным, экономным — глубокий вдох в этой толще людей был роскошью. Да что говорить, глубокий вдох в целом был для него роскошью.   Поезд резко дернулся на перегоне. Люди качнулись волной. А Достоевский, не готовый к толчку, и впервые бывший в метро качнулся вместе с ними. Руки инстинктивно выпали из карманов, чтобы ухватиться, но было поздно — равновесие потеряно, и он чуть не полетел на стоящую перед ним женщину с огромной сумкой. Но тут рука Коли, только что листавшая сообщения, молниеносно выбросилась в сторону. Крепкая ладонь схватила Фёдора за талию, резко, но надежно притянув его обратно к перегородке, не давая упасть.  — Тут дергает знатно. Крепче держись, Федя, — Бросил он, не отрывая глаз от экрана, куда уже летело следующее сообщение Рюноскэ: Ацуши спрашивает, принести ли тебе кофе? Он хотел пирогом угостить. С вишней, говорит.   Фёдор прислонился спиной к металлу, его сердце бешено колотилось — не столько от толчка, сколько от неожиданности. Рука Коли лежала на его талии еще секунду, тяжелая, теплая, чуть шершавая, сквозь ткань пальто. Но потом быстро убралась, вернувшись к телефону. Достоевский сделал короткий, прерывистый вдох, чувствуя, как место под ладонью Гоголя продолжает гореть. Снова сунул руки в карманы, сжав кулаки.  — Спасибо, — Прошептал он так тихо, что слова потонули в грохоте колес. А Гоголь, похоже, не услышал, увлеченный перепалкой с Акутагавой о темпе новой песни и том, какой пирог лучше; яблочный, или вишневый.  Остановка. Голос робота из динамиков: Станция Адмиралтейская. Двери со скрежетом разъехались. И холодный поток воздуха ворвался в вагон. — Мне тут, — Сказал Фёдор, а голос его звучал чуть громче, пробивая шум. Он сделал шаг вперед, пытаясь высвободиться из угла. Гоголь отпустил поручень и убрал руку, пропуская темноволосого.  — Ага, удачи, — Он наконец оторвался от телефона, кивнув ему. И в его глазах мелькнуло что-то вроде мимолетной озабоченности? — Аккуратней там. Увидимся в понедельник. — Фёдор кивнул в ответ коротко, и растворился в потоке людей, вытекающих из вагона. Он не оглянулся, его фигура в синем пальто и шарфе быстро скрылась за толпой на платформе, направляясь к знакомому выходу. Гоголь проводил его взглядом, пока двери не закрылись. Вагон тронулся, набирая скорость. И он снова взглянул на телефон. Где пришло новое сообщение от Акутагавы: Так кофе тебе принести или нет? Коля усмехнулся: Принести. Двойной эспрессо. И заткнись.  Он сунул телефон в карман кожанки, глядя в темное окно, где мелькали отражения пассажиров. В голове мимолетно пронеслось бледное лицо и расширенные от толчка поезда глаза, ощущение тонкой талии под своей ладонью. Он закрыл глаза, прислонившись головой к прохладному стеклу, чувствуя остаточное тепло на ладони, где всего секунду назад держал Фёдора Достоевского.  Дверь в квартиру открылась бесшумно. Холодный, стерильный воздух элитного пентхауса встретил Фёдора, как вход в музей — высокие потолки, дорогие, но безличные интерьеры в стиле минимализма, гулкая тишина и мраморные полы. Юноша замер в прихожей, прислушиваясь. Ни шагов, ни голосов. Только тиканье напольных часов в гостиной. Отца нет. Хорошо. Волна облегчения, острая и почти головокружительная, смыла часть усталости. Юноша действовал с привычной, почти автоматической точностью. Аккуратно снял кеды и поставил на подставку в коридоре. После чего повесил в шкаф пальто и шарф, расправив складки. Рюкзак же поставил на специальную табуретку у двери в свою обитель. Его комната — оазис контролируемой чистоты, запах антисептика здесь был сильнее, смешиваясь с легким ароматом книжной пыли. Все поверхности блистали, книги стояли по линейке, а постель была заправлена с армейской точностью. Пройдя внутрь пару шагов, Достоевский ополоснул руки антисептиком и подключил кислородную трубку — привычный гул наполнил тишину квартиры. А столь приятный чистый воздух наконец наполнил легкие. После чего парень переоделся в мягкие домашние штаны и просторную хлопковую футболку, достав телефон.  Экран вспыхнул, ослепляя в полумраке. И тут же его охватил ледяной ужас. Четырнадцать пропущенных вызовов и примерно столько же сообщений. Отец.  О: Где ты? Выходи к водителю немедленно (17:05) О: Не юли, Фёдор. Сергей ждёт уже 10 минут (17:15) О: Водитель сообщает, что тебя нет. Прошло 20 минут. Что за безответственность? (17:25) О: 30 минут. Я не могу дозвониться. Объяснись. (17:35)  Сердце Фёдора упало куда то в пропасть, а потом бешено заколотилось, угрожая вырваться из итак слабой груди. Точно. Водитель ждал. Он забыл его предупредить. Черт. Отец в бешенстве. Холодный пот выступил вдоль позвоночника. Контроль… Запрет на выход. Варианты последствий пронеслись в голове молниеносно, знакомые и пугающие. Пальцы, дрожа от адреналина и слабости, заскользили по экрану. Лгать  было опасно. Отец чуял ложь за версту. Но правда о том, что он поехал в метро, с человеком, с которым только познакомился — была невозможной для Михаила Достоевского. Юноша заклацал по клавиатуре быстро, почти не думая, выстраивая полуправду как баррикаду на полпути.  Ф: Прости, Отец. Все нормально. Наст отпустили с пары раньше. А водитель опоздал на 25 минут. Я ждал, но замерз. Ветер сильный. Меня подвез до дома мой друг. На машине. Я уже дома. Спасибо за заботу.  Фёдор нажал «Отправить», чувствуя, как подташнивает от лжи и страха. Слова казались чужими, нелепыми в его лексиконе. И он мысленно добавил: Водителю Сергею потом извинюсь лично. За его выговор. Это было неизбежно. Телефон тяжело лег на идеально заправленное покрывало. А Фёдор откинулся на подушки, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь и бешеный стук сердца. Кислородный поток гудел, заполняя тишину и легкие. Прошли минуты. Но здесь, сквозь страх и ожидание наказания пробилось что-то другое. Картинка: шумный вагон метро. Давка. Резкий толчок. Крепкая, теплая рука. Голос, небрежный, но вовремя подоспевший. Николай Гоголь. Тот, кто играет на гитаре и рисует жуткие рожи, тот кто врезался в него, а потом… извинился. Улыбка. Неожиданная, глупая, растянувшая его губы без спроса, из-за чего засохшая кожа в уголках треснула.  Она появилась сама собой, вопреки страху и вопреки усталости, вопреки всей этой стерильной тюрьме. Он открыл глаза и уставился в безупречно белый потолок. Улыбка не уходила. Парень лежал, глядя в потолок, с глупой улыбкой на лице и телефоном в руке, слушая гул кислородного концентратора. За окном темнел Питер, его район. А в голове звучал не гул аппарата, а эхо голоса. И страх перед отцом вдруг показался чуть дальше, чуть менее всепоглощающим. Потому что в мире появилось что-то новое. Что-то шумное, несуразное и теплое. Названное словом «Друг». И это слово, даже произнесенное в лжи, грело сильнее, чем любой шарф.  Колю встретил знакомый запах Чкаловской — бензин, выхлопы и вечная сырость от канала рядом. Он почти бегом пересек двор старой типографии, кивнув на вахте седому дяде Дмитрию, хранителю ключей от всех городских подпольных тусовок.   — Живёшь, Коля? — Хрипло крикнул тот, поправляя очки.   — Еле-еле, дядь! — Отмахнулся Гоголь, уже исчезая в темном пролёте лестницы.    Спуск в подвал был как погружение в другую реальность. Воздух густел, пропитанный запахом старого дерева, плесени, краски и пыли. Гул бас-гитары, настраиваемой Чуей, бился о кирпичные стены, смешиваясь с приглушенным смехом. Картина открылась знакомая, но сегодня она почему-то резанула глаз.   Рюноскэ и Ацуши занимали потертый бархатный диван в углу, заваленный куртками и другими вещами. Ацуши, небольшой светловолосый паренек, застенчиво прижимал к груди картонный стаканчик с кофе. На уголке его губ алела капля вишнёвого варенья от съеденного пирожка. Рюноскэ же, не отрываясь от Ацуши, провёл большим пальцем по его губе, смахнув вишню с небрежностью, которая говорила о тысяче таких жестов. — Опять испачкался. — Прозвучало в тишине между аккордами рыжего. Ацуши вспыхнул, как маков цвет, опустив глаза в стаканчик, но не отстраняясь. Накахара сидел на ящике из-под аппаратуры, а его бас-гитара покорно лежала на коленях. Пальцы ловко крутили колки, а ухо было прижато к деке, ловя чистоту строя. Лицо сосредоточенное, отрешенное. Рыжие пряди, заплетенные в хвост, падали на лоб, покачиваясь в такт внутреннему ритму. Рядом валялся открытый чехол и пачка новых струн.   Коля швырнул рюкзак на ближайший усилитель, грохот эхом отозвался в подвале.   — Ну, здравствуйте, любовнички! — Его голос прозвучал громче баса, с нарочитой грубоватостью, призванной скрыть усталость и... что-то еще, что крутилось в голове с момента метро. — Устроили тут фруктовый сироп на губах? Рюноскэ поднял на него взгляд. холодный и оценивающий. А его палец, только что касавшийся Ацуши, теперь указывал на Колю: — Опоздал на полчаса, Гоголь. Твоё соло в «Вие» плачет. Или ты тоже занят вылизыванием варенья? — Ядовитость была его защитным механизмом, особенно когда дело касалось Ацуши.  — Все нормально, Рю. Я тут кофе принес и пирог. Не злись, Коль. — Он робко протянул еще один стаканчик, стоявший рядом на ящике. — Гоголь схватил кофе, чувствуя, как обжигающий картон согревает ладони. Глоток горькой жидкости как удар током, возвращающий к реальности подвала, к музыке и долгу перед группой.   — Спасибо, Ацуши. Ты свят. — Он кивнул ему, специально смягчив тон, зная, как парень боится его напора. Потом же повернулся к Рюноскэ. — А ты, Акутагава, не гони волну. Просто трафик — ад. И кое-какие непредвиденные обстоятельства.  Чуя аккордом прервал возможную перепалку. Звук был низким, мощным, заполняющим пространство. — Настраиваюсь. Ты, Коля, тоже запал бы. У нас скоро смена.   Коля отпил еще один глоток, ставя стаканчик рядом с рюкзаком. Блять, точно. Сегодня была пятница, ночная смена в клубе. Он потянулся к своей гитаре, стоявшей на стойке — старой, поцарапанной, но родной. Прикосновение к грифу, знакомые шероховатости ладов... Это был его якорь. Мир Ацуши и Рюноскэ с их нежностями, мир Чуи с его сосредоточенностью — это была его стая, его личный хаос. Он поправил медиатор в пальцах, стараясь загнать мысли о больничных огнях и серых глазах куда подальше. Сейчас была музыка. Громкая, катарсисная, его спаситель. Но где-то на краю сознания теплилась глупая, навязчивая надежда, что сегодня в этот хаос может ворваться что-то хрупкое и совершенно чужеродное. И почему-то это не пугало, а заставляло сердце биться в ритме, отличном от драйвового риффа Накахары.