guitar of his soul

Выходные в палате больницы имели особую, выверенную до минуты жестокость. Не было даже призрачной надежды на университет, на коридоры и на столкновения в метро. Только цикличность процедур, каждая из которых напоминала, что его тело это поле боя, а Достоевский вечный гарнизон, обороняющий крепость с треснувшими стенами. Его утро начиналось не с добрых двадцати минутах в соц сетях и сонных потягиваний в постели, а с небулайзера. Маска, холодный пар, проникающий глубоко в бронхи, несущий муколитики. Парень сидел неподвижно, глядя, как конденсат стекает по трубкам, слушая монотонное шипение аппарата. Дыхание было свистящим, поверхностным. После завтрака (Высококалорийная каша и таблетки ферментов), к нему в палату приходила медсестра с капельницей. Холодный раствор антибиотика (Тобрамицин сегодня) медленно вливался в вену через тонкий порт. Фёдор садился у окна, если хватало длины трубки, и смотрел на серый больничный двор. Книга Ницше «Так говорил Заратустра», лежала на коленях, но читалось плохо — лекарство вызывало легкую тошноту и фоновый звон в ушах. После этого — дыхательные упражнения. Специальный тренажер, где нужно дуть в трубку, преодолевая сопротивление, чтобы расправить альвеолы. Голова кружилась, а в глазах темнело. Существование предшествует сущности, — мысленно повторял он надпись на своем лонгсливе, заставляя себя дуть снова и снова. Его сущность сейчас была сведена к объему легких и силе выдоха этого орудия дьявола. Ну и наконец самым ненавистным был вибрационный массаж. Аппаратный жилет, похожий на армейский, лежал на стуле как угроза. Его нужно было надеть, лечь, и позволить механизму долбить по грудной клетке, выбивая мокроту из легких. Но Фёдор ненавидел эту пассивность и эту потерю контроля. Ненавидел ощущение тряски, как будто его внутренности выбивают наружу через глотку.   И вместо этого он подходил к кровати, скидывал подушки и ложился животом поперек матраса так, чтобы голова и грудь свешивались вниз. Гравитационный дренаж был старым, возможно болезненным, но его методом. Парень принимал позу, унизительную и неудобную, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Минуты проходили в тишине, прерываемой только его хриплым дыханием. После которого начинался кашель — глубокий, рвущий, изнутри. Он ощущал, как густая, вязкая мокрота медленно, мучительно поднимается по бронхам. Каждый приступ кашля сотрясал все тело, выжимая слезы из век. Достоевский сплевывал в металлическое медицинское ведро, стоящее на полу. Желтовато-зеленая слизь, продукт его больных легких. Звук был отвратительным, влажным. Он сплевывал снова и снова, с холодным, почти клиническим отвращением к самому процессу и к тому, что выходило из него. Ведро страданий сегодня наполнялось особенно медленно и мучительно. После процедур юноша ложился на пол, на холодный линолеум, несколько минут, ловя ртом воздух, чувствуя, как дрожат руки и ноги от напряжения. Потом поднимался, бледный, с красными прожилками в глазах от натуги, и шел умываться, смывая с губ привкус болезни и унижения. Фёдор открыл Ницше: «Тот, кто знает зачем, вынесет любое как…» Взгляд скользнул по тексту, но мысли были далеко. Не о болезни, не о ведре, не о книге. Парень потянулся к телефону на тумбочке. Ни новых сообщений от отца, ни... ни от кого другого. Он отложил книгу. Зачем все это? Его зачем сейчас было туманным, как питерский рассвет за грязным больничным окном. Но где-то в глубине, под слоем усталости и мокроты, теплилось крошечное, упрямое пламя: вынести. Чтобы однажды услышать не шипение небулайзера, а настоящий, живой грохот собственных легких. Даже если только издалека. Даже если только в воображении. Он снова взял книгу, но пальцы уже не листали страницы, а сжимали ее, как якорь.  И да. Палата превратилась в золотую клетку не благодаря ремонту, новым панелям, современным мониторам и бесшумному кондиционеру, а из-за незримых, но прочных решеток, сплетенных из отцовских денег и медицинской тревожности. Деньги его отца — Михаила Андреевича Достоевского заливали больницу. Новое оборудование для пульмонологии, ремонт палат, премии персоналу — все с пометкой: «Для отделения, где лечится мой сын» Это была не благотворительность, а инвестиция в контроль. Каждый рубль кричал: Смотрите за ним! Лечите его! Доведите до нормы! Медсестры заглядывали к нему каждые полчаса. А врачи проводили внеплановые осмотры. И даже уборщица мыла пол в его палате трижды в день. Это не забота. Это был удушающий надзор за подростком.  Вы можете спросить, почему не пересадка легких? В чем проблема? Вопрос висел в воздухе, как проклятие. Ответ был горьким и медицински обоснованным: Физическая слабость младшего Достоевского. Муковисцидоз — системное заболевание. Оно не только в легких. У парня была поражена поджелудочная (Отсюда анемия, недобор веса, зависимость от ферментов) Тело Фёдора было истощено годами борьбы. И иммунная система, и так работающая на износ, после пересадки требовала бы мощных иммуносупрессоров. Ослабленный организм мог не выдержать их токсичности или не справиться с банальной инфекцией. Почему шансы на успех были не просто малы — они были прозрачны. А хирурги только и делали, что разводили руками: При таком уровне гемоглобина и функции печени... Риск летального исхода превышает 80%. А послеоперационные осложнения... а Михаил Андреевич, то есть его отец, хотел контролируемого выживания, а не героической, но вероятной гибели сына на операционном столе. Пересадка была прыжком в пропасть. А его пожертвования больнице были попыткой укрепить берега этой пропажды, и сделать существование Фёдора чуть более стабильным, чуть менее мучительным — и максимально продлить его до мифического достаточно крепкого состояния, которого могло и не наступить.  Юношу это бесило до трясучки. Чертовски. Каждый лишний визит медсестры, каждый подобострастный взгляд врача, каждый намек на его особый статус… Все это напоминало ему о собственной слабости, которую он так отчаянно отрицал. Он не хотел быть слабым. Ведь он боролся изо всех сил — с кашлем, с процедурами, с постоянным удушьем. А его превращали в хрустальную вазу с красной, истекающей кровью розой.  И даже здесь, в больнице, он был не пациентом, а экспонатом в коллекции Михаила Андреевича. Его тело — проблемный актив, требующий постоянных вложений и наблюдения. Ешь больше. Дыши глубже. Выздоравливай быстрее. Давление было невыносимым.  Фёдор смотрел в окно, где серый питерский свет боролся с глянцевым блеском новой больничной панели. Богатство отца не лечило, а лишь консервировало его страдания в стерильных, комфортных условиях. И медсестры, скачущие по его звонку, были не ангелами-хранителями, а тюремщиками в белых халатах, нанятыми щедростью Михаила Андреевича. Федя сжал кулаки под одеялом. И хоть силы для трансплантации у него могло и не быть. Но силы ненавидеть золотую клетку и искать в ней щель к свободе — эта сила в нем горела ярче любой лихорадки. И теперь, иногда ее подпитывало воспоминание о шумном метро и крепкой руке, не дающей упасть. Было около четырех часов дня. Николай только что вышел из новостройки в хорошем районе в центре Питера, где обучал гитаре мальчишку. И хоть репетиторство явно не было его талантом, но лишняя тысяча всегда находила свое место в его кошельке.   Коля выдохнул дым, полной грудью вдохнув осенний, влажный воздух, глядя на экран. Пустой чат горел как белое пятно на фоне его хаотичного списка диалогов. Аватарка — какой-то мрачный, туманный пейзаж, наверняка с глубоким смыслом, который Коля со своими знаниями бы не потянул. Что контрастировало с его собственным кричащим селфи на аве: Улыбка до ушей, университет за спиной, кукиш в камеру — жизнь – пис! Все в одном кадре.  Его палец замер над клавиатурой. — «Что написать?» — Обычно, с парнями было легко. — «Привет, как дела?» — Стандартный пасс, как аккорды на трех ладах. Но тут... Тут было иначе. Этот Федя был как редкий, хрупкий инструмент — дунь сильнее, и треснет. И Коля, привыкший бить по струнам со всей дури, вдруг боялся нажать не туда. Гоголь вновь затянулся, чувствуя, как никотин притупляет нервозность, но не убирает ее совсем. Нафиг философию. К: Привет. Это Коля. Мы ехали вместе вчера в метро. Что делаешь? Не хочешь прогуляться вечером?  Слишком навязчиво, бля. Он моментально стер последнюю строчку, будто она обожгла палец. Оставив только предыдущие. Экран замигал почти мгновенно. Сидит, значит, с телефоном в руке. Ф: Привет. Я понял. Все нормально, сейчас дома, занят учебой. Коля фыркнул, тлеющая сигарета зажата в зубах. Ну да, конечно. Этот ходячий учебник. Его пальцы уже стучали по стеклу, едва сдерживая сарказм: К: Хаха, понял. Что делаешь на выходных? Может прогуляемся?  Палец ткнул в зеленую кнопку не думая. Сообщение улетело в цифровую пустоту. Коля быстро сунул телефон в карман джинсов, как будто оно могло взорваться вместе с его телефоном. Схватил чехол с гитарой и рванул к переходу.  В кармане телефон казался тяжелым невесомым грузом. — «Ну всё, Гоголь. Кинул удочку в тихую воду. Посмотрим, клюнет ли хрустальная рыбка…» — Он спустился вниз, уже думая о вечерней смене в баре и о том, что новый рифф к «Вию» все еще не идеален. Но где-то на задворках сознания, под гул города, тикал маленький метроном ожидания ответа.   Тишина в чате давила гулче городского шума. Ответа не было. Коля дернул плечом, разворачиваясь к метро. — «Ладно, пофиг… Есть дела поважнее.» — Нужно было мчаться домой, переодеться и впихнуться в вечернюю смену. Подземка проглотила его вместе с толпой. И когда вагон дернулся, унося его от центра в сторону спального района, телефон завибрировал в кармане: Ф: Прости. Сегодня не выйдет. Может, на буднях? Коля ощутил странный укол под ребра — не злость, а что-то вроде досадной пустоты на отказ. Ну и хуй с тобой. Он выхватил телефон, пальцы летели по клавиатуре не глядя: К: Все норм. Окей, договорились. В понедельник только одна пара, вторую отменили, препод заболел. Он быстро швырнул телефон обратно в карман, словно отряхиваясь от этой нелепой переписки. И в этот раз, вместо него из глубины джинс были извлечены старые, потрепанные проводные наушники. Один динамик хрипел, как умирающий. Он воткнул штекер и нажал плей на телефоне. Грохот ударных и визг гитарных струн ударил в уши — AC/DC «Highway to Hell». Заполняя пустоту, выжигая досаду и глупые мысли о бледном парне с учебниками. Коля прислонился к холодной стенке вагона, закрыл глаза. Ритм бил в виски, знакомый и освобождающий. Он мысленно уже смешивал коктейли, видел мелькающие огни неоновых вывесок клуба и слышал гул толпы. А Фёдор Достоевский с его «Может, на буднях» растворялся в адском грохоте, как дым от сигареты в питерском тумане.  Клубу «Арабеск» не нужна была кричащая вывеска. Его адрес знали те, кому положено. Коля зашагал по мокрому асфальту окраины, кожанка расстегнута, черные брюки и темно-бордовая рубашка под жилетом выглядели чужеродно на фоне унылых панелек. А старые, местами потрепанные вэнсы скрипели по тротуару. Последняя сигарета перед сменой догорала, окутывая его едким дымом. Он пнул бычок в канализационную решетку и толкнул тяжелую, неприметную дверь без таблички. Дверь за Колей тихо захлопнулась, отсекая сырой питерский воздух. Его сразу окутала знакомая, но всегда чужая аура заведения — смесь дорогих духов, выдержанного виски и легкой пыли с бархатных штор. Контраст был оглушающим. Воздух густой, теплый, с нотами дорогого табака, выдержанного коньяка, женских духов с восточными аккордами и едва уловимой химической чистоты. Свет был приглушенным, темно красным или синим. Точечные светильники освещали столики из черного дерева, стены, обитые темно-бордовым бархатом, и стеклянные витрины с коллекционным алкоголем, подсвеченным, как драгоценности. Никаких стробоскопов — только мягкий полумрак, настраивающий на приватность. Фоновая, ненавязчивая джазовая фортепианная музыка, вплеталась в гул тихих разговоров. Смехи сдержанные, звон бокалов — мелодичный, не резкий. Здесь не орали, здесь вели дела или наслаждались дорогим уединением.  Мужчины в безупречных костюмах, женщины в вечерних платьях, кричаще дорогих. Деловые лица, усталые глаза магнатов, холодные улыбки светских львиц. Никаких пьяных подростков, никакой дешевой пошлости. «Для своих», что значило для тех, у кого есть деньги, власть или связи. Или все сразу.  И Коля, несмотря на свою барменскую униформу, чувствовал себя тут случайным гостем из другого измерения. Его кожа, рваные джинсы под брюками (Он переодел их в подсобке), взъерошенная коса на затылке — все это было маскировкой. Он был частью мебели, ожившей по ночам, чтобы наливать напитки тем, кто оплачивал его существование.     Две официантки в облегающих черных платьях с кружевными фартучками, туго затянутыми на осиных талиях, тут же заметили его. Их смех, легкий и кокетливый, прозвенел в полумраке предсменной тишины. — Коленька! Рано ты сегодня! — Улыбнулась одна, Алиса, поправляя шпильку в темных волосах. — Ну и вид! Будто на свидание собрался, а не на смену! — Её глаза игриво блеснули. Коля автоматически выдал свою фирменную ухмылку — широкую, чуть дерзкую, но лишенную настоящего тепла.  — С тобой рядом любая смена как свидание, Лис. Но сегодня просто ветер подгонял. — Он махнул рукой, проходя мимо нее к своей цитадели — барной стойке. Юноша швырнул потертый рюкзак с личными вещами (Ключи, наушники, пачка дешевых сигарет) в укромное место за стойкой, рядом с коробками дорогого стекла.  Его царство. Здесь все было безупречно: стеллажи с бутылками, как солдаты на параде, бокалы, сверкающие без единого пятнышка, инструменты бармена, разложенные с хирургической точностью. Здесь требовался перфекционизм, почти как у Фёдора в тетрадях, но с иной целью — создать иллюзию безупречного сервиса. — О, Гоголь. Вошел в образ, я смотрю. — Раздался ленивый, бархатистый голос слева. Дазай Осаму, хозяин «Арабеска» полулежал на барном стуле, словно невесомая тень в идеально сидящем черном костюме. Его каштановые волосы были слегка растрепаны, глаза — темные, глубокие, как колодцы, смотрели на Колю с привычной смесью апатии и любопытства. Рядом стоял почти нетронутый бокал с темно-янтарной жидкостью. — Дазай, — кивнул Коля, начиная проверять запас льда.  — Скука смертная… зря ты рано так пришел. — Вздохнул Дазай, крутя бокал в тонких пальцах. Он кивнул в сторону зала, где уже занимали столики первые гости — мужчина в очках с ледяным взглядом и женщина в платье, стоившем годовой зарплаты Гоголя.  — «Шакалы с амбре Шанель и Ролексами» — Проворчал про себя Коля, доставая шейкер. Он знал, что Дазай помог ему не из альтруизма. Это был жест в сторону Чуи, с которым у них, даже после расставания оставались сложные, но прочные нити. Деньги на лечение сестры Коли срочно нужны были тогда, и Дазай протянул руку — не как благодетель, а скорее как коллекционер интересных ситуаций в его жизни.  — А ты сегодня какой-то... задумчивый, Николай Васильевич, — Протянул Осаму, ловя его взгляд. — Не иначе, университетская наука мозги проела? — Да, бывает, — Буркнул юноша, сосредоточенно протирая стойку. Мысли о бледном лице в метро лезли в голову назойливо, как жужжащая мошкара. Он тряхнул головой, будто отгоняя надоедливых мух. — Готовлюсь к наплыву сливок общества. Дазай прислонился к барной стойке, его взгляд скользнул мимо Коли куда-то вдаль, в прошлое или будущее было непонятно. А легкая, почти неуловимая тень грузи скользнула по его лицу.  — Понял, — Он произнес тише, и в его голосе вдруг прозвучала уязвимость, которую Коля слышал редко. — А как там... Чуя?  Коля замер на секунду вместе с полотенцем в руке. Он встретился взглядом с Дазаем. Видел этот немой вопрос, эту глупую надежду, которую даже такой циник, как Осаму, не мог до конца задавить. Коля усмехнулся, коротко и беззлобно, но покачал головой.  — Нет. Не говорил. О тебе — ни слова. Сожалею. — Он видел, как что-то гаснет в этих темных глазах. — Видимо, на этот раз и впрямь все у вас... — Коля запнулся, подбирая слова. Утешать Дазая было все равно что гладить дикую кошку — можно и по ебало получить. — Ну ты это... не расстраивайся, ладно? Может, зайди к нему завтра с вечера? Вроде как выхи, у нас репетиций не будет. Отдыхаем. Он дома будет, настраивать свои педали, наверное.  Дазай лишь уныло кивнул, его взгляд снова стал непроницаемым. — Возможно, — Пробормотал он себе под нос что-то неразборчивое, после чего оттолкнулся от стойки, вставая, и его фигура растворилась в полумраке зала так же бесшумно, как и появилась, направляясь к своему кабинету или к выходу — Коля не видел. Оставил после себя лишь легкий шлейф дорогого древесного одеколона.   Коля потянулся за бутылкой элитного джина, чтобы начать приготовления к коктейлям. До начала смены оставались минуты. Лёд, шейкер, точные пропорции.  Время близилось к трем. Изначальный полумрак «Арабеска» сменился густой, дымной атмосферой, пропитанной шепотом сделок, сдержанным смехом и томными джазовыми импровизациями саксофона, льющимися из скрытых колонок. Не мозгосжигающий техно, а сложная, как дорогой гобелен, музыка — фон для денег и власти. Барная стойка, некогда пустоватая, теперь была островком активности. Коля двигался в своем ритме — точные, выверенные движения автомата. Шейкер в его руках взлетал и падал, лед звенел, как хрустальные колокольчики. Наливка, смешивание, украшение — все доведено до автоматизма, отточенного сотнями смен. Платил Дазай действительно щедро, и Коля ценил это, отдавая работе все свое внимание… ну, почти все. Именно в этот момент он его заметил. Новый гость. Не из привычной клиентуры сливок общества. Молодой, по виду его ровесник или чуть старше. Но не по духу. Он излучал холодную, отстраненную элегантность, как дорогой экспонат в музее. Белые брюки в тонкую вертикальную полоску, белоснежная рубашка с идеальными манжетами, светло-серый жилет, подчеркивавший узкую талию. И галстук — нежный сиреневый шелк, заправленный под жилет с безупречной точностью. Но больше всего поражали волосы: длинные, ниспадающие волной, с безукоризненным сплит-окрашиванием. Одна половина белоснежная, как первый снег, другая — глубокого, насыщенного лилового оттенка. Лицо — скульптурное, с высокими скулами, тонким носом и глазами неопределенного цвета, казавшимися слишком внимательными в полумраке. — «Красивый» — Мелькнула у Коли чисто эстетическая мысль, как констатация факта, без тени его обычного флиртозного интереса. Парень был как картина — им можно любоваться, но трогать явно не стоит. Незнакомец выбрал стул у самого края стойки, отстраненный от основной толчеи. Движения были плавными, экономичными. Двумя длинными, тонкими пальцами с безупречным аппаратным маникюром он подозвал бармена, даже не поднимая глаз от винной карты, которую изучал с видом знатока. Гоголь, только что закончивший коктейль для дамы в бриллиантах, кивнул в его сторону, давая понять, что идет. Он подошел, приняв профессионально-нейтральное выражение лица.  — Добрый вечер, — Голос Коли был ровным, вежливым. — Чего желаете? Незнакомец поднял глаза. Взгляд был острым, аналитическим, скользнул по лицу Коли, словно сканируя.  — Добрый, — Ответил он голосом мелодичным, как контрабас в джазе. — Мне бокал Château Lafite Rothschild Pauillac 2010, пожалуйста. — Название дорогого бордо прозвучало с непринужденной легкостью, как будто он просил стакан воды из под крана.   Коля лишь кивнул, не подав вида, что оценил его выбор. — Одну минуту. Гоголь развернулся к стеллажам с винами, настоящей сокровищнице клуба. Нашел нужную бутылку, узнав ее по этикетке. Выбрал бокал — не просто стеклянный, а тончайший хрусталь на изящной синеватой ножке, который стоил больше, чем его дневной заработок репетитора.  Подойдя обратно к гостю, он начал ритуал подачи: Показал этикетку гостю молчаливым жестом, после чего штопором вынул пробку, наклонил бутылку, позволив рубиновой жидкости медленно стечь по стенке бокала, избегая взбалтывания осадка. Движение было отработано до миллиметра. Налил ровно столько, сколько положено — чтобы вино могло дышать в бокале, не до краев. Бургундский бокал наполнился глубоким гранатовым оттенком, напоминающим кровь. Николай поставил бокал перед гостем на маленькую барную салфетку. — Прошу.  Гость томно взял бокал за ножку, а его взгляд скользнул не на вино, а на бейджик Коли, приколотый к жилету. — Хм… Николай, — Произнес он, как будто пробуя имя, как и вино на вкус. — Давно работаете здесь? — Вопрос звучал не как праздное любопытство, а как начало разведки на охоте.   Коля, уже мысленно переключаясь на заказ улыбающегося мужчины в дорогом костюме напротив, ответил коротко, без лишних деталей — Верно. Я здесь постоянный бармен по выходным. — Его тон был вежливым, но отстраненным, барьером. — «Просто еще один богатый чудак». Незнакомец удовлетворенно кивнул, как будто получил подтверждение своей гипотезе. — Очень хорошо. — Он сделал маленький глоток вина, но его глаза не отрывались от Коли. — Меня зовут Сигма. Я в городе недавно. По семейным делам. — Приятно познакомиться, — Автоматически парировал Коля, уже отходя к ожидающему клиенту. — Извините. — Его внимание переключилось на новый заказ – три сложных коктейля. Его руки снова заработали: лед, жидкости, шейкер, грации движений.  Сигма сидел на своем стуле у края стойки, как изящная статуя, и наблюдал. Не за процессом приготовления напитков, а за ним. За тем, как двигаются тонкие, но сильные руки Коли, ловко орудующие тяжелым шейкером. За игрой мышц предплечья под тонкой тканью темно-бордовой рубашки, когда он надавливал или встряхивал. За гибкостью фигуры, склоняющейся над стойкой, за сосредоточенной линией губ под небрежно заплетенной косой. Этот взгляд был лишен обычного флирта или похоти. Он был... исследующим. Как будто Сигма разглядывал редкий, необычный экземпляр под микроскопом.   Коля старался игнорировать это ощущение — будто его изучают под лупой. И вместо этого он сосредоточился на коктейлях, на счете, на шуме зала. Но где-то на заднем плане сознания, рядом с усталостью и мыслями о предстоящем выходном, зажегся маленький, настороженный огонек. Этот парень... он был красивым, да. Но в его красоте и спокойствии была какая-то слишком опасная глубина, как в темной воде под тонким льдом. И Гоголь, привыкший читать людей в баре, чувствовал это под собственной кожей. — «Новый игрок на поле, — Мелькнуло у него, пока он поливал коктейль шоколадным соусом. — Интересно, чья он фигура? И почему его взгляд задерживается на бармене из спального района дольше, чем на бокале элитного бордо?»   Время ползло к семи, а за окнами «Арабеска» уже серело питерское утро. Основной свет в клубе погас, остались лишь дежурные огоньки, подсвечивающие пустые столики и барную стойку, где Коля уже успел навести идеальный порядок. Воздух застоялся, пропитанный дымом, дорогими духами и усталостью. Тишину нарушали только шаги уборщиков где-то вдалеке.  Мужской туалет был оазисом глянцевой стерильности посреди ночного хаоса. Мраморные полы, зеркала во всю стену, дорогая сантехника и тяжелый, древесный аромат, пытавшийся перебить запах табака и человеческих тел. Здесь пахло деньгами и показной чистотой.  И именно здесь, в последней кабинке, прижатый к холодной дверце из матового стекла и металла, Сигма терял свою ледяную элегантность. Его волосы были растрепаны, запутаны в пальцах Николая. На его обычно безупречно бледной губе краснел небольшой кровоподтек — след слишком жадного поцелуя или случайного укуса. Он стонал, низкие, хриплые звуки, заглушаемые губами Гоголя, которые вновь и вновь накрывали его, властные и требовательные.  Коля, в свою очередь, был картиной разобранной страсти. Его темно-бордовая рубашка была расстегнута до пояса, так же, как и плотный барменский жилет, обнажая рельефный пресс, блестящий от пота. Сигма водил по нему длинными, тонкими пальцами, движения уже не исследовательские, а жадные, владеющие. Его свободная рука запуталась в косе Коли, притягивая его ближе, глубже в поцелуй, где языки сплетались в горячем, солоноватом танце.  Брюки обоих были приспущены ровно настолько, чтобы освободить необходимое. Ткань дорогих белых в полоску брюк Сигмы и черных брюк Коли морщилась на бедрах. Коля, сильнее, грубее, доминировал в движении, его тело прижимало Сигму к неподатливой поверхности двери. Один из его мускулистых предплечий упирался в стекло рядом с головой парня, другой рукой он оттянул его голову назад за волосы, обнажив длинную, бледную линию шеи. — Николай… — Вырвалось у Сигмы, когда Коля прикусил его шею, чуть ниже челюсти. Его глаза, обычно такие аналитически-холодные, сейчас были затуманены, потемневшими от желания. Он впился пальцами в напряженные мышцы спины Коли под расстегнутой рубашкой, отвечая на каждый толчок податливым движением бедер.  Коля отвечал не словами, а низким стоном в губы парня, захватывая их в новый, еще более глубокий поцелуй. Он чувствовал острое возбуждение. Каждый вдох был густым, наполненным древесным ароматом туалета и их собственным запахом — пота, кожи и похоти. Ритм ускорялся, становился жестче, отчаяннее. Стеклянная дверца кабинки слабо дребезжала. Зеркало напротив отражало сцену в искаженном виде: сплетенные тела, резкие движения, гримасу наслаждения на изысканном лице Сигмы, когда Коля снова оттянул его голову за волосы, заставляя выгнуться дугой. Их стоны сливались в единый, прерывистый звук, заглушаемый гулким пространством пустого клуба. Разряд наступил внезапно и мощно, волной тепла и короткого, почти животного освобождения. Коля вскрикнул, приглушенно, уткнувшись лицом в шею Сигмы, чувствуя, как его собственное тело содрогается в последних толчках. Сигма кончил почти беззвучно, лишь резко задержав дыхание и впившись пальцами в кожу Коли так, что останутся следы. Обычная смена. Обычная суббота.