Бешеный подросток Рудольф. Продолжение

      Жизнь родителей полностью наладилась. Паша рос на радость им тихим, спокойным и добрым, в отличии от Рудольфа. Снова стали собираться вся семья, бабушка, дедушка, тети, дяди, их дети. Приходить старые друзья семьи. Отца коротого к слову зовут Андрей) повысили по работе, теперь он был заместителем деректора офиса. Теперь мать Света, могла больше проводить времени дома, наслаждаясь семейным уютом.       Но судьба, казалось, имела другое мнение. Когда Паше исполнилось восемь лет, в школе начались проблемы. Несколько старших учеников стали его задирать, обижать. Паша был неконфликтным мальчиком и не мог дать сдачи. Буллинг закончился тем, что во время очередной травли на перемене Паша упал с лесницы и сильно сломал ногу. Перелом был сложный, потребовался гипс и длительное восстановление, но врачи сказали что хромота останется на всю жизнь. После травмы Паша замкнулся. Стал тихим, задумчивым, почти не улыбался. Родители очень переживали, пытались поддержать его, уговорить рассказать о своих чувствах, но он лишь отмалчивался. Они надеялись, что это временная реакция на боль и обиду, что со временем рана — и физическая, и душевная — затянется. Они ошибались.       Лето после восьмого дня рождения и сломанной ноги решили провести в деревне у бабушки Лиды. Свежий воздух, природа — думали, поможет Паше прийти в себя. Бабушка Лида и молчаливый Дед Степан встретили их с радостью.       Однажды, когда Паша, опираясь на костыль, сидел на лавочке у дома, к ним подошел немолодой сосед, «дядя» Миша. Он был простым сельским мужиком, мастером на все руки. Поговорил с Пашей о ноге, посетовал на городских хулиганов. Потом пошел к себе в сарай, а через несколько минут вернулся, неся что-то длинное и блестящее. Это была коса — настоящая, с длинной деревянной рукоятью и изогнутым стальным лезвием, заточенным до бритвенной остроты. — Вот, малец, — крякнул «дядя» Миша, протягивая косу Паше. — Инструмент, конечно, но тебе сейчас ходить тяжело. А это… она вроде как посох тебе будет. Крепкий. Настоящий. Опирайся. Родители опешили. Подарить восьмилетнему мальчику с недавно сломанной ногой, который и так стал замкнутым после травли, заточенную косу? Это казалось диким. Они хотели отказаться, но Паша… Паша взял косу. Тяжелый стальной инструмент в руках худого восьмилетнего ребенка с загипсованной ногой выглядел сюрреалистично. Он отставил в сторону свой костыль, который казался ему теперь ненужным. Осторожно оперся на древко косы, поставив древком вниз, лезвием вверх. И затем, опираясь на косу, словно на огромный, опасный посох, он медленно встал. Сделал шаг. Еще один. Паша выпрямился, его лицо, до этого обычно грустное и замкнутое, приобрело странное, сосредоточенное выражение. Он больше не выглядел беспомощным. Он выглядел… угрожающе.       Родители смотрели на него, и их сердце вновь сжалось от дурного предчувствия. Это было не просто неудобно или нелепо. Это было зловеще. Подарок «дяди» Миши, реакция Паши, его решение использовать инструмент смерти и труда как опору для пострадавшего тела — все это звенело, как натянутая струна. Казалось, только-только обретенное спокойствие треснуло. Это был не прежний хаос, не грохот металла и собачий лай. Это был новый, тихий, острый хаос, несущий в себе неясную, пугающую символику. Их младший сын, казалось, только что вступил на какую-то свою, тоже недобрую дорогу. И родители, стоявшие на пороге спокойной старости, вдруг поняли, что их испытания еще очень далеки от завершения.

***

      Нога Паши понемногу заживала. Гипс сняли, но он еще нуждался в опоре. И опорой этой оставалась коса. Но теперь он держал ее иначе. Не неуклюже а более уверенно. Длинное, изогнутое стальное лезвие зловеще поблескивало, а каждый шаг Паши сопровождался глухим стуком древка о землю. Это было невероятно опасно и выглядело пугающе.       Вместе с этим изменился и его внешний вид. Он стал носить только черное. Но не просто черные футболки. Он откуда-то раздобыл или сшил себе (потом родители узнали, что он заказал их через интернет с помощью того же «дяди» Миши, оформив на него а заплатив своими карманными деньгами) несколько длинных черных ряс с широкими рукавами и глубокими капюшонами, похожих на монашеские. На ногах — тяжелые черные ботинки или сандалии.       Теперь Паша передвигался по дому или двору бабушки с дедушкой (они все еще оставались в деревне, опасаясь возвращаться в город, пока Паша полностью не восстановится) как некий темный призрак. Черная фигура в капюшоне, из-под которого едва видно лицо, хромающая, опирающаяся на косу, чье блестящее лезвие угрожающе торчит вверх. Он стал «готическим», как шептались перепуганные родственники. Слушал мрачную музыку (другую, не как у брата, более мелодичную, но такую же жуткую) мало говорил, взгляд его стал глубоким и отстраненным. Родители в целях безопасности и беспокоясь о только зажившей ноге, решили год остаться в селе у родителей мужа (к слову его мамы и его отчима — бабушки и дедушки для Паши), боясь что сверсники опять причинят ему вред.       Родители были в шоке. Нет, они были в ужасе. Только-только начали выдыхать, убежав от одного кошмара, как их второй, тихий, нормальный ребенок, вдруг превратился в… в ЭТО. Хромающий мальчик в черной рясе с капюшоном, опирающийся на косу, выглядел как буквальное воплощение СМЕРТИ.       И тут их накрыло осознание всей чудовищной иронии судьбы. Их старший сын — Ванька ставший Рудольфом Бешеным СМЕРТЬю. И это имя они сами же ему, по сути, и придумали, добавили к нему «СМЕРТЬ», думая, что это станет его наказанием, его клеймом, его социальной гибелью. Они хотели, чтобы его имя стало синонимом смерти, чтобы его никуда не брали. А в итоге их младший сын — их второй шанс, их надежда на нормальную жизнь — стал выглядеть как сама СМЕРТЬ.       Рудольф их старший, был связан с конкретной, исторической смертью — машиной уничтожения, нацизмом. Его символ — форма, портреты, собаки с именами убийц. Это была смерть массовая, идеологическая, вонючая и громкая, как его вечеринки.       Паша же, их младший, стал воплощением Смерти более архетипической, тихой, мрачной. Его символы — коса, ряса, капюшон. Это была смерть одинокая, приходящая, возможно, связанная с болью, обидой и отвержением после буллинга. Но это все равно была смерть.       Прошло лето, затем зима, весна, ещё одно лето. и наступил конец Августа. Теперь Паше было 9 с половиной лет.       Конец Августа, а значит, пора было возвращаться в город. Лето в деревне не принесло ожидаемого исцеления. Нога Паши, хоть и лучше, все еще нуждалась в поддержке, но куда важнее было то, что его характер и внешний облик кардинально изменились, а его главным другом и товарищем стал «дядя» Миша.       «Дядя» Миша оказался 55 летним безработным сельским жителем, которого родители Паши считали, мягко говоря, странноватым и недалеким. Он не был злым, но его суждения были примитивны, а жизнь состояла из незамысловатых деревенских дел и разговоров ни о чем. Как Паше удалось так привязаться к нему за это лето — было загадкой. Может, Михаил просто слушал, не задавая лишних вопросов, или его простая, нехитрая философия оказалась ближе и понятнее раненому буллингом ребенку, чем тревоги и уговоры родителей. Так или иначе, именно Миша подарил Паше косу, ставшую теперь неотъемлемой частью его образа, и помогал с гардеробом.       Настало время собираться. Родители начали складывать вещи в машину, готовясь к отъезду. Когда дело дошло до косы, они попытались осторожно намекнуть Паше, что, может быть, лучше оставить ее здесь, в деревне, или хотя бы убрать в чехол. Но Паша наотрез отказался. Он вцепился в древко обеими руками с такой силой и решимостью, что стало ясно — расставаться с ней он не собирается ни при каких обстоятельствах. В город обратно в квартиру. он приехал сжимая руками древко косы.       Когда он вышел из автомобиля, родители ттолько сейчас заметили насколько высокой по сравнению с Пашей была коса, даже еслибы отец взял её так как держит Паша, лезвие всёравно былобы по уровню над его головой, что уж говорить о 9 летнем ребенке.       Видеть, как их маленький сын, хромая после травмы, идет по городской улице в черной рясе с капюшоном, опираясь на огромную косу с лезвием над головой — это было невыносимо. Прохожие оборачивались, шарахались, шептались. Кто-то показывал пальцем. В их новую, спокойную городскую жизнь ворвался новый, острый, леденящий ужас.       Родители смотрели на него с болью и отчаянием. Они убежали от одного воплощения смерти — старшего сына в униформе, названного «Бешеный Смерть». Они пытались построить новую жизнь с младшим сыном, символом надежды. Но травма и странная дружба с деревенским «отсталым» привели к тому, что младший стал выглядеть как сама Смерть, и нести ее символ повсюду. Они поняли, что сбежать не получилось. Кошмар принял другую форму, перебрался вместе с ними в город, и теперь их младший сын, с косой выше собственного роста и лезвием над головой, был живым напоминанием о том, что от судьбы, или от тьмы, что поселилась в их семье, не убежать. Спокойная жизнь, о которой они мечтали, вновь оказалась недостижимой иллюзией.       Спокойствие в новой квартире было хрупким, как тонкий лед. Родители знали это, видя Пашу с его косой и в черных рясах, но старались не думать о плохом, цепляясь за видимость нормальной жизни. Они ходили на работу, Паша — в новую школу (где, к счастью, пока не было буллинга, но куда его внешний вид привлекал нездоровое внимание). Каждый вечер они возвращались домой, надеясь, что сегодня ничего не произойдет.       Однажды, вернувшись после работы, они почувствовали неладное, едва открыв дверь. В воздухе витал какой-то новый, тревожный запах — не псины, но что-то неприятное, дикое. Пройдя вглубь квартиры, они обнаружили, что дверь в комнату Паши приоткрыта, а изнутри доносятся странные шорохи. Скрепя сердце, отец осторожно распахнул дверь. Комната Паши, до этого чистая и аккуратная (он держал ее в порядке, в отличие от старшего брата), теперь имела налет тревожности. Посреди комнаты стояла крупная, самодельная клетка, сколоченная из деревянных брусков и сетки. А внутри, прижимаясь к стенке и злобно сверкая глазами, сидел крупный, грязный, дикий пасюк — серая крыса. Вид этого грызуна в клетке среди обычных детских вещей был шокирующим.       Но это было не все. По полу комнаты, виляя задом и спотыкаясь, бегал щенок овчарки. Маленький, неуклюжий, с еще не до конца вставшими ушами. У родителей оборвалось сердце. Снова. В их чистой, новой квартире. Овчарка.       Щенок подбежал к ним, скуля и тыкаясь мокрым носом в ноги. На его тонком кожаном ошейнике что-то было написано. Дрожащими руками мать наклонилась и прочитала. Имя было выгравировано на маленькой металлической пластинке.       «Изольда Гессовна».       Холодный пот прошиб родителей. Изольда… Гессовна… Дочь какойто псины по кличке Гесс. Имена из самого мрачного списка истории. Тот же стиль именования, что и у собак Рудольфа — Гебб, Бор… И это была овчарка. Из той самой, проклятой линии.       Им стало ясно. Паша узнал. Узнал о своем старшем брате, которого они так старательно вычеркивали из своей новой жизни. Узнал о его имени — Рудольф Бешеный СМЕРТЬ. Ключевое слово. СМЕРТЬ. То самое слово, которое теперь символизировал сам Паша в своей рясе и с косой. Он, видимо, нашел способ связаться с братом или узнать о нем через родственников, или даже через интернет, наткнувшись на следы той, прошлой жизни. И слово «СМЕРТЬ» в имени брата, в сочетании с его собственным увлечением мрачной символикой, привлекло его. Он нашел своего брата, Рудольфа хозяина стаи овчарок, названных именами нацистов. И в качестве звена, связующего их миры, принес в дом крысу — символ заражения и мрака, и щенка овчарки — живое воплощение прошлого кошмара, с именем, отсылающим к самому сердцу тьмы.       Паша сидел на своей кровати, опираясь руками на древко косы и положив голову на руки, наблюдал за щенком с тихим спокойствием и радостью в глазах.       Родители стояли посреди комнаты своего младшего сына, в своей новой, якобы безопасной квартире, окруженные символами, которые они так стремились оставить позади. Две ветви одного родового проклятия, два сына, связанные словом «Смерть» и притягивающие к себе все самое темное и отталкивающее, теперь, казалось, нашли друг друга и начали сплетать свои миры воедино. Кошмар вернулся. И на этот раз он пришел изнутри, принесен их собственным ребенком, и принес с собой живые, дышащие доказательства своей связи со старшим братом и его ужасным наследием.       К счастью родителей, Паша не проявил ни малейшего интереса к идеологии, которую, судя по собакам и имени, исповедовал его старший брат. Рудольф со всем его нацистским антуражем казался Паше «скучным». Они иногда общались по телефону — коротко, отрывисто. Рудольф-Херцог спрашивал про собаку, Паша отвечал. Идеологических бесед они не вели. Это приносило родителям небольшое облегчение, но не отменяло общего кошмара.       Их несчастья, казалось, только множились. Однажды на пороге их городской квартиры появился «дядя» Миша — тот самый сельский сосед, подаривший Паше косу. Неожиданно, без предупреждения, как всегда безработный, «отсталый» от жизни, в нелепой, старомодной одежде, состоящей из залатаной косоворотки, картуза и заправленых в сапоги мешковатых штанов. Он приехал «погостить», но по его виду и количеству узлов было ясно, что «гостить» он планирует долго.       Паша был на седьмом небе от счастья. Его деревенский друг, единственный человек, который, казалось, понимал его (или просто не пытался переделать), теперь будет рядом. Комната Паши, которая до этого хоть и имела мрачный вид, но была чистой, быстро превратилась в некое подобие сельской коммуналки. Появились старые чемоданы, какие-то мешки, запах деревенского табака и чего-то еще, чужеродного для городской квартиры.       Щенок овчарки, Изольда Гессовна, тем временем, вырос в крупную, красивую собаку. К счастью родителей, в отличие от старшего брата, Паша оказался очень чистоплотным. Он регулярно вычесывал собаку, мыл ее, следил за ее миской. Изольда Гессовна была ухоженной и преданной, всегда рядом с Пашей. Но ее порода и имя по-прежнему не давали родителям забыть о ее происхождении и связи с тем, другим, кошмаром.       Вдобавок ко всему, Паша обзавелся странным питомцем. Тем самым диким пасюком, которого он держал в клетке. Паша приручил его, и теперь крыса, размером с небольшого кота, часто сидела у него на плече, когда он передвигался по квартире или даже выходил на улицу. Сидящий на плече у закутанной в черную рясу фигуры с косой в руках огромный дикий пасюк — это было зрелище, способное довести до инфаркта.       И, конечно же, коса. Паша не расставался с ней. Медики говорили родителям, что из-за травмы ноги ему, возможно, придется всегда опираться на трость. Они купили ему хорошую, удобную медицинскую трость, а также новую, современную одежду — куртки, джинсы. Все это Паша выбросил в окно. Вместо трости — коса. Всегда древком вниз, лезвием вверх, выше его собственного роста, опасно покачивающаяся над головой. Его одежда — только черные рясы.       Родители смотрели на своего младшего сына — на его фигуру в черном, с крысой на плече, опирающуюся на косу, над которой зловеще поблескивало лезвие. Рядом вертелась овчарка Изольда Гессовна. В соседней комнате кряхтел дядя Миша. Их жизнь, только-только начавшая налаживаться, вновь превратилась в сюрреалистический кошмар. Паша не стал нацистом, но стал чем-то другим, не менее пугающим и болезненным для них. Он стал воплощением какой-то личной, мрачной символики, отгородился от мира и привел в их чистый дом элементы той деревенской отсталости и дикой природы, которых они так боялись. Их два сына, два разных кошмара, но оба связаны с символами смерти и отчуждения, каждый на свой лад разрушали жизнь родителей, не оставляя им никаких надежд на спокойствие.       Приезд дяди Миши стал еще одним испытанием для нервов родителей. Мало того, что их сын превратился в ходячий символ Смерти, теперь в их чистой, отремонтированной квартире поселился человек, который, казалось, застрял в прошлом веке. Дядя Миша не собирался съезжать, уютно расположившись в комнате Паши, которая быстро приобрела вид сельской избы с городским мусором. Его присутствие, его привычки, его «несовременность» — все это вызывало у родителей глубокое отвращение.       А Паша… Паша и дядя Миша были как две стороны одной медали — обе несовременные, но по-разному. Дядя Миша был просто «отсталым» по жизни, а Паша активно отрицал современность, замещая ее чем-то… другим. Родители, цепляясь за соломинку надежды, снова попытались купить Паше нормальную одежду. Джинсы, футболки, кроссовки — все то, что носят обычные подростки. В ответ, как и раньше, все это с презрением летело в окно.       Шок от крысы и щенка с жутким именем был сильным, но самое страшное открытие ждало их позже. Однажды, пытаясь навести хоть какой-то порядок в комнате Паши (в его присутствии, с его молчаливого неодобрения), мать полезла в его шкаф. Она ожидала увидеть там черные рясы и, возможно, какую-то старую, поношенную обычную одежду. Но обычную одежду там не оказалось. Зато оказалось нечто совершенно другое. Она нашла длинные, льняные или хлопковые рубахи — нижние, которые надевают под верхнюю одежду. Накидки и плащи из грубой шерсти или плотного льна. И самое поразительное — длинные, облегающие ноги средневековые «чулки» из плотной ткани. А потом она обнаружила и ночную рубашку — длинную, до пят, сшитую из простой ткани. В шкафу Паши не было ни трусов, ни маек — ничего из современного нижнего белья. Его гардероб состоял исключительно из предметов, напоминающих средневековую одежду. Паша был не просто «готическим». Он был, по сути, полностью средневековым. Его черные рясы — это была его верхняя одежда, под которой скрывались нижние рубахи и чулки из другой эпохи.       Открытие это потрясло родителей до глубины души. Их сын не просто играл в мрачность или протестовал. Он буквально жил в другом веке. Его выбор был тотальным. Это был уровень отчуждения, который они даже не могли себе представить.       Чувство отвращения от «несовременности» дяди Миши казалось пустяком по сравнению с ужасом от средневековости собственного сына. Они жили под одной крышей с человеком, который выглядел как воплощение Смерти с косой и крысой на плече, и который при этом носил одежду из 12-го века и делил свою комнату с безработным деревенским жителем, тоже оторванным от реальности. Их квартира перестала быть просто домом. Она стала зоной столкновения эпох, символов, и разных форм человеческого безумия. И родители, запертые в этом пространстве, чувствовали себя полностью чужими, бессильными и одинокими, окруженные собственными сыновьями и их странными спутниками, каждый из которых по-своему отвергал тот мир, в котором родители так отчаянно пытались жить.       Прошло еще время. Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Жизнь в квартире текла своим странным чередом. Родители уже не пытались бороться. Их борьба давно закончилась бегством, которое оказалось лишь сменой декораций. Они смотрели на Пашу, на его неизменные средневековые наряды, на то, как он общается с дядей Мишей, на его отрешенность от всего современного, и понимали: он застрял. Застрял навсегда в своем выбранном средневековье. В этой странной эстетике, в этой отрешенности, в этом физическом отрицании современного мира, в своем молчаливом, мрачном образе. Как и его старший брат.       Новости о Рудольфе приходили косвенно — через редкие, полные скрытого осуждения звонки родственников, или рассказы Паши после его разговоров с братом по телефону, или через какие-то слухи. Оказалось, что Руди вполне преуспевает. Его питомник овчарок расширялся, и он вместе со своими друзьями зарабатывал на разведении и продаже собак — тех самых, что носили жуткие имена и были потомками Блонди и Зигфрида. Его «бизнес» процветал. И он также справил в своих кругах шикарную свадьбу с Евой.       Родители поняли. Их старший сын навсегда застрял в 30-х и 40-х годах прошлого века, в их мрачной идеологии, и, что самое ужасное, нашел способ преуспеть в этой зацикленности, превратив ее в доходное дело. Он был потерян для них, погруженный в свой мир униформы, портретов, громкой музыки и размножающихся овчарок.

***

      Ежегодная семейная традиция — собраться всем вместе за большим столом. Все съехались: тети, дяди, двоюродные братья и сестры, пожилые родственники из разных городов и деревень. Приехал почти весь клан. Не было только Рудольфа. Он хотел приехать, даже звонил родителям, но в эти дни у него была крупная выставка собак — он достиг в этом деле значительных успехов, его овчарки брали призы. Как ни странно, эта единственная форма «успеха» сына была единственным, что хоть как-то радовало родителей, принося не то чтобы гордость, а скорее облегчение от мысли, что он не закончил на улице или в тюрьме.       Гости рассаживались за столом, шумели, вспоминали прошлое, справлялись о здоровье. Все знали, что у родителей «трудный» старший сын, но про младшего, Пашу, новости доходили смутные и тревожные. И вот, в разгар застолья, дверь в комнату Паши приоткрылась, и он вышел. Паша, несмотря на свой пугающий вид, любил семейные посиделки. Это, пожалуй, было одно из немногих проявлений его «нормальности», оставшихся с детства. И он вышел «как есть». В своей неизменной черной рясе с капюшоном. В одной руке он держал древко косы, опираясь на него, на другом плече уютно устроился огромный пасюк, поблескивая бусинками глаз. Паша хромал, но двигался с какой-то мрачной грацией.       Разговоры смолкли мгновенно. Люди замерли с вилками в руках, с улыбками, застывшими на лицах. Первой реакцией был шок — открытый, нескрываемый. Некоторые дети испуганно спрятались за родителей. Взрослые таращились на Пашу, потом переводили взгляд на родителей, требуя объяснений. Фигура в черном, с косой и крысой на плече — это было слишком даже для семьи, где был Рудольф. Это выглядело как буквальное пришествие Смерти на семейный праздник.       К счастью, овчарка Изольда Гессовна не добавила хаоса. Она выспалась, тихо лежала на диване в углу гостиной, воспитанная Пашиной аккуратностью и требовательностью, и лишь иногда поднимала голову, следя за перемещениями своего хозяина. Но тут в гостиной появился еще один участник посиделок, о котором большинство гостей и не подозревали — дядя Миша. Он вышел из комнаты Паши, одетый в свою лучшую косоворотку, с простоватым, совершенно «сельским мужланским» видом. Он явно решил присоединиться к посиделке.       Его вид и манеры стали новым шоком для гостей, особенно для тети Оли из столицы. Всегда стильная, с высшим образованием и претензией на интеллигентность, тетя Оля едва не выронила бокал. Вид этого безработного деревенского мужика, разгуливающего по квартире ее родственников и явно претендующего на место за столом, шокировал ее до глубины души. Это был символ всего того, от чего она сама так старательно бежала в свое время. Общество «Смерти с косой» и «сельского мужлана» — это было слишком даже для семейной толерантности. Реакция родни на Пашу была смесью ужаса, любопытства и смущения. Они старались не смотреть на косу, но взгляд сам притягивался к зловещему лезвию над его головой. Его ряса, капюшон, скрывающий лицо, крыса на плече — все это вызывало отторжение. Кто-то осмелился спросить его, как дела, но Паша, как всегда, отвечал односложно или просто кивал. Попытки пошутить или поговорить о школе быстро затухали. Опираться на косу при ходьбе — это казалось дикостью, особенно когда они знали, что есть нормальная трость. Его «средневековость» была слишком очевидной, слишком нарочитой, слишком пугающей.       Собрание за столом в новой, казалось бы, спокойной квартире родителей быстро перестало быть праздничным и стало походить на симпозиум по аномалиям в семейном кругу. Присутствие Паши и дяди Миши, с громким чавканьем жующего — вызвало у гостей бурю эмоций. Шепот быстро перерос в негромкие, но полные изумления и осуждения комментарии. — Боже мой… это Паша? — прошептала тетя Лена своей соседке, едва Паша вышел из комнаты. — Что это он на себя нацепил? Ряса какая-то… — И коса! Вы видите? У него настоящая коса! — воскликнул дядя Антон, муж Ольги, тети из столицы, забыв про свой салат. — Нога же у него… сломана была? Он что, теперь все время с этим ходить будет? — вопросила тетя Галя, лицо которой выражало полное недоумение. — И крыса! У него на плече крыса сидит! Живая! — воскликнула одна из двоюродных сестер, едва не вскрикнув.       Родители Паши сидели, потупив взгляд, стараясь отвечать односложно или просто пожимать плечами. Что они могли сказать? Что их сын выбрал быть воплощением Смерти? Что это его ответ миру, который его обидел? Разговоры переключались то на Пашу, то на дядю Мишу, который с аппетитом уплетал угощение, громко прихлебывая и чавкая. — А это еще кто? Его дед из деревни, что ли? — Спросил кто-то, кивая в сторону дяди Миши. — Он теперь у них живет, говорят — Тихо ответил другой.       Тетя Оля из столицы, сидящая за столом, не выдержала. Она с отвращением посмотрела на дядю Мишу, потом на Пашу, потом на родителей. — Ну знаете! — Наконец негромко, но резко произнесла она, обращаясь скорее к атмосфере, чем к кому-то конкретно. — Это просто… это полное отсутствие всякой эстетики! В городскую квартиру привезли… и этого… и этого… — Она запнулась, не находя подходящих слов для Паши и дяди Миши. — Это же… это же позорище какое-то! -Почему он с косой? Ему же, наверное, врачи трость прописали! Нормальную! — возмутилась тетя Галя, возвращаясь к Паше. — Что с ним стало… Совсем ребенок испортился — Вздохнула бабушка по материнской линии, Анастасия, глядя на внука с глубокой грустью, словно видя перед собой не Пашу, а призрак Рудольфа — Один такой, второй такой… за что нам это… — Ну, он хоть не пьет и не курит, как те… — Попыталась оправдаться мать Паши, имея в виду Рудольфа и его друзей. — «Пока», — Мрачно вставил Дед Степан, качнув головой. — Этот тихий, этот пострашнее может быть. Имя-то у старшего, Бешеный СМЕРТЬ, это да… Но этот выглядит как сама СМЕРТЬ. Что же вы наделали…       Дядя Миша тем временем заметил, что на него смотрят и переговариваются. Он приостановился в еде, оглядел собравшихся. — А чего это они все шепчутся? — Громко спросил он у Паши, ничуть не смутившись. — Смотрят как на диковинку какую. Городские, видать. Паша, сидевший рядом, лишь молча пожал плечами, не отрывая взгляда от тарелки. Крыса на его плече пошевелилась. Овчарка на диване тихо вздохнула во сне.       Разговор за столом, который и так не клеился, все-таки скатился к обсуждению Паши и его странностей. Гости старались говорить негромко, но в тишине напряженного застолья каждое слово было слышно. Взгляды то и дело цеплялись за Пашу — его черную фигуру, косу, крысу на плече. — Я не могу этого понять, — Негромко, но с металлом в голосе начала тетя Оля, самая «продвинутая» из всех. — Ну хорошо, травма ноги. Нужна опора. Но почему коса? Есть же современные трости, удобные, легкие! Это же просто… Просто дикость какая-то! В наше время! — Вот именно! Это же совершенно устаревший подход! — Тут же подхватила тетя Галя, всегда согласная со столичной родственницей в вопросах моды и современности. — Ребенок хромает, ему нужно помочь, а не… не давать ему в руки инструмент для сенокоса!       Родители Паши вновь сжались, готовые к очередной волне осуждения. Паша сидел молча, казалось, не слушая, но его отстраненность всегда была обманчива. Овчарка Изольда Гессовна на диване приоткрыла один глаз, но тут же снова задремала. И тут в разговор вмешался дядя Миша. Он, видимо, уловил знакомые слова — «коса», «устаревший». Он перестал чавкать, выпрямился и громко, с присущей ему простотой, заговорил, обращаясь к тетям: — А чего это вы на косу наговариваете? Коса — это ж инструмент! Настоящий! Не то что эти ваши палки тонкие, на которые опираются! — Заявил он, не обращая внимания на ошарашенные лица собеседниц. — С ней и пойдешь увереннее, и защититься можно если чего. Крепкая она! Не устаревшая, а проверенная! Ей еще прадеды наши работали!       Тетя Оля и тетя Галя переглянулись, их шок от вида Паши теперь смешался с полным замешательством от вмешательства дяди Миши. Они явно не знали, как реагировать на эту непосредственную, сельскую защиту «устаревшего» инструмента в разгар их светских (насколько это возможно в данной семье) рассуждений. Кто-то из родственников, чтобы разрядить обстановку (или, наоборот, еще больше усугубить), тихонько спросил у родителей: — Он у вас теперь что, все время живет? И… дядя? Он же вам не родня, кажется? Родители тяжело вздохнули. Мать постаралась объяснить, голос ее звучал устало и стыдливо: — Он… он не дядя нам. Это Паша его так называет. Просто… когда Паша маленький был, ему говорили, что посторонних взрослых надо называть «тетя» или «дядя», а потом имя. И вот он к дяде Мише привык…       Это объяснение, вместо того чтобы прояснить ситуацию, только добавило неловкости. Получалось, что «дядя» Миша — это не какой-то дальний, полузабытый родственник, а просто деревенский мужик, которого их сын когда-то начал так называть по детской привычке, и который теперь просто приехал и поселился в их квартире. Дядя Миша тем временем, почувствовав, что его реплика про косу произвела эффект, продолжил, уже обращаясь ко всем за столом: — Да и чего он с вашей тростью этой хилой будет делать? Коса — она вон какая! Красивая даже! Блестит как! — Он гордо кивнул в сторону Паши, который сидел с совершенно невозмутимым видом.       Тетя Оля, не стесняясь, выразила свое мнение, поддержанная тетей Галей. — Но я все равно не понимаю, — Настаивала тетя Оля, обращаясь скорее к родителям Паши, но так, чтобы слышали все. — Ему же нужна опора для ходьбы! Врачи сказали! Есть же специальные трости! Ортопедические! Почему он пользуется этим… этим сельскохозяйственным инструментом?! Это же опасно! — Устаревший инструмент! Абсолютно! — Твердо добавила тетя Галя. — В городе с косой! Это же просто дикость какая-то! Что люди подумают?!       Родители сидели, не зная куда деться. Они уже сто раз сами задавали себе эти вопросы, умоляли Пашу взять трость. Но он выбросил ее в окно. Как объяснить это людям, которые мыслят категориями «удобно», «практично», «что люди подумают»?       Михаил до этого молчавший, но явно слушавший, опять услышал слово «коса» и «устаревший». Он снова вклинился в разговор, его громкий голос резанул по напряженной тишине: — Какая она устаревшая? Коса — она и есть коса! Ей ты хоть траву коси, хоть в землю упирайся! Крепкая! Не то что ваша палка эта хлипкая, что сломается пополам, если на нее сильно навалиться! — Не унимался он. Тетя Оля возмущенно выпрямилась. Говорить с этим… этим «мужланом» о таких вещах казалось ей верхом неприличия, но и промолчать она не могла. — Дело не в том, сломается она или нет! — Возразила она резко. — Дело в том, что это не для этого! Это инструмент! Острый! Он же себя поранить может! Или кого-то другого! И вообще, это просто… выглядит ненормально! — Ненормально? — Переспросил дядя Миша, явно не понимая, в чем тут «ненормальность». — В деревне все с косами ходят! Ну, не опираются, конечно, если ноги не болят, но коса — она всегда при деле! Инструмент есть инструмент! — Но мы же в городе! — Почти вскрикнула тетя Галя. — В городе с косой ходить! Это же… это же позорище! — «Позорище?» — Дядя Миша нахмурился, явно задетый словом «позорище». — Работать — не позорище! А коса — она для работы! Вот он, может, вырастет, тоже работать будет! Инструмент себе выбрал по душе! — «По душе?!» — Тетя Оля едва не рассмеялась от абсурдности этого аргумента. –"Ему нужна медицинская трость, а не инструмент по душе! И уж точно не с лезвием над головой! Вы бы ему ещё грабли и тяпку подарили!..       Паша, к которому относился весь этот спор, сидел абсолютно безучастно. Он ел, иногда поправлял крысу на плече, его лицо под капюшоном было непроницаемым. Он не вмешивался в спор о его собственной опоре и его образе.       Родители сидели, красные от стыда и бессилия. Их семейный ужин превратился в балаган, где городской снобизм спорил с деревенской простотой и упрямством, а предметом спора был их сын, выглядящий как Смерть с косой. Слова дяди Миши, его искренняя вера в правоту косы как инструмента, его полная слепота к символизму и общественным нормам — все это было так же далеко от понимания родителей, как и мрачный мир их сыновей. Спор о косе был лишь вершиной айсберга их полного непонимания мира, в котором теперь жили их дети. И конца этому спору, как и их мучениям, не было видно. Спор между тетей Олей, тетей Галей и дядей Мишей о косе разгорался нешуточный. Голоса повышались, аргументы становились резче, а взаимное непонимание достигало апогея. Городская спесь сталкивалась с деревенским упрямством, «современность» — с «проверенной древностью». — Да вы просто ничего не понимаете в настоящих инструментах! — Воскликнул дядя Миша, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. — Это вы не понимаете! Ребенку нужна медицинская помощь, а не… орудие убийства! — Почти кричала тетя Оля, ее лицо покраснело от негодования. — «Орудие убийства?» — Переспросил дядя Миша, явно оскорбленный. — Это рабочее орудие! Им деды ваши…       В разгар этого абсурдного спора, который никому за столом (кроме, возможно, самого дяди Миши) не приносил ни радости, ни смысла, Паша, сидевший в своей рясе, повернулся чуть в сторону, отвернувшись от спорщиков. Он вытащил из широкого рукава рясы небольшой точильный брусок (как выяснилось поздже. на одной руке под широким рукавом он носил кожаный браслет на котором был закреплен узкий точильный брусок, чтобы всегда был под рукой). Уложив древко косы на колени, он приставил брусок к изогнутому лезвию и стал неторопливо, методично его натачивать. По комнате разнесся резкий, скрипучий, невероятно громкий скрежет металла по камню. Звук был ужасный, царапающий по нервам, совершенно чужеродный для обеденного стола. Он прорезал спор, пронизал воздух, заглушая голоса. Спорщики на секунду замолчали, потрясенные этим звуком и действиями Паши. Он сидел, склонив голову над лезвием, сосредоточенный на своем занятии, совершенно не обращая внимания на всех вокруг. Крыса на его плече, казалось, тоже прислушивалась к скрежету. Но тишина длилась недолго. Шок от звука быстро сменился новой волной ярости у тети Оли и тети Гали. Этот мальчик, предмет их спора, демонстративно, сидя за столом, затачивал свою опасную игрушку! Это было слишком. — Да он посмотрите, что делает! Прямо здесь! — Закричала тетя Оля, указывая дрожащим пальцем на Пашу. — Он затачивает эту… это орудие смерти! — Опасно! Немедленно отберите у него это! — Завизжала тетя Галя, обращаясь к родителям Паши. «Дядя» Миша, видимо, расценил это как новую атаку на «его» косу и «его» друга — Не трожь парня! Он дело делает! — Рявкнул он, вскакивая. Тетя Оля и тетя Галя тоже вскочили. Слова уже не помогали. Накопившееся раздражение, ужас, абсурд ситуации выплеснулись наружу. Что-то захлопнулось в их головах. — Ты, мужлан деревенский! Не указывай нам! — Крикнула тетя Оля, делая шаг к Михаилу. — А вы, городские выскочки! Заткнулись бы! — Ответил дядя Миша, отмахиваясь. Произошло столкновение. Возможно, тетя Оля попыталась оттолкнуть его, или дядя Миша сделал резкое движение. Послышался крик, звон опрокинутых стаканов, грохот стула. Тетя Галя тут же бросилась на помощь сестре, и вот уже три человека, одетые в праздничную одежду, катались по полу гостиной, цепляясь друг за друга, ругаясь и пытаясь ударить. Кубырь дерущихся покатился по полу. Хаос был полным. Другие родственники вскочили с мест, крича от ужаса, пытаясь разнять дерущихся. Кто-то заплакал. Посреди этого бедлама, невозмутимый, сидел Паша. Он продолжал натачивать косу. Громкий, методичный скрежет не прекращался ни на секунду, став звуковой дорожкой к физическому разгрому семейного праздника.       Посреди этого хаоса, Паша закончил точить косу. Резкий скрежет стих. В наступившей (относительной) тишине — лишь звуки борьбы и испуганные возгласы других родственников — Паша поднял голову. Его лицо под капюшоном было по-прежнему невозмутимым. Он медленно встал, крепко держа косу обеими руками древком вниз. Оглядел дерущихся. Его взгляд остановился на тете Оле и тете Гале, которые вцепились в «дядю» Мишу. Без колебаний, Паша шагнул к ним. Подойдя вплотную, он стал нагло, но как будто совершенно спокойно, пихать теток древком косы. Не сильно, но настойчиво, словно отгоняя назойливых животных. От неожиданности и напора со стороны собственного племянника (или внука), который выглядел как Смерть, тети отступили. Паша продолжал напирать, методично подталкивая их древком в спины и плечи, направляя к выходу из гостиной, а затем и из квартиры. Михаил, воспрянув духом при виде такой поддержки, вскочил на ноги. Он присоединился к Паше, и вдвоем, действуя неуклюже, но решительно, они стали «откаратешивать» теток, буквально вышвыривая их из квартиры. Крики тети Оли и тети Гали, полные возмущения и ужаса от такого обращения, смешались с кряхтеньем «дяди» Миши и молчаливыми, настойчивыми толчками Пашиной косы.       И тут, в самый разгар этой сцены изгнания, когда тети, наконец, были вытолканы за дверь, в квартиру вошел Рудольф. Он вернулся с выставки раньше, чем ожидалось, и, видимо, решил все-таки заехать на семейную встречу, чтобы похвастаться своим успехом — его овчарка заняла первое место. Он выглядел довольным и гордым. И пришел он не один. С ним вошла целая свита. Немолодая Блонди, мать-основательница местной стаи, и ее бессменный партнер Зигфрид. За ними следовали их дочери — Блонди во втором поколении и Геббе с Бор — две суки из того же помета, названные мужскими именами. Причем Геббе и Бор были не одни — каждая привела с собой свой помет, около шести-семи щенков трехмесячного возраста. Дверь распахнулась, и в квартиру хлынул поток взрослых овчарок и копошащихся щенков, принося с собой привычный запах псины, лай и топот лап. Они вошли в разгромленную гостиную, где по полу были разбросаны результаты драки, где стояли перепуганные родственники, и где посреди всего этого находились Паша с косой и крысой, и рядом с ним дядя Миша. Пасюк Паши увидев собак подскочил и запрыгнул на люстру цокая зубами, Блонди вторая добралась до стола и начала сьедать остатки еды.       Два мира столкнулись. Мир Рудольфа — мир нацистских символов, размножающихся овчарок и успеха в этом странном деле. И мир Паши — мир средневековой Смерти, крыс, кос и деревенской отсталости. Два сына, две разные формы тьмы, встретились в родительской квартире, каждый со своей свитой. Родители, наблюдавшие за всем этим, почувствовали, как у них окончательно опускаются руки. Их дом превратился в арену для столкновения их самых страшных кошмаров. Один сын изгонял родственников косой и с помощью деревенского сожителя, другой в этот же момент приводил в дом целую стаю овчарок, воплощающих его мрачную одержимость. Спокойной жизни, о которой они мечтали, больше не существовало. Была только эта, сюрреалистическая, ужасающая реальность, в которой прошлое, настоящее и самые темные символы слились в невообразимый, живой кошмар, от которого не было спасения.       Именно в этот момент, когда два кошмара — живой, размножающийся, вонючий кошмар овчарок Рудольфа-Херцога и мрачный, средневековый кошмар Паши с его странным спутником — столкнулись в гостиной их городской квартиры, у родителей окончательно лопнуло терпение. Не просто кончились силы, а лопнуло что-то внутри, какая-то последняя струна, удерживающая их в рамках «прилично», «правильно», «так нельзя». В глазах матери и отца появилась холодная, страшная решимость.       Действовали они быстро и жестко. Сначала — собаки и Рудольф. Не слушая его горделивых рассказов о первом месте на выставке, игнорируя лай и визг собак, они стали собирать всех — и старых овчарок, и молодых сук, и всех щенков. Толками, криками, действуя на чистом адреналине, они выпихнули Руди и всю его собачью свиту за дверь. — Пошел вон! Вместе со своими собаками! — Крикнул отец, захлопывая дверь за старшим сыном и его лающим, визжащим отрядом. Затем — родственники. Не извиняясь, не объясняя, они стали выпроваживать всех остальных гостей, приговаривая лишь: «Уходите! Уходите все! Немедленно!» Перепуганные, шокированные не меньше, чем от вида Паши и драки, родня поспешно хватала вещи и вываливалась в подъезд, бросая на родителей испуганные взгляды. За несколько минут квартира опустела от всех, кроме самих родителей, Паши и дяди Миши. И вот теперь — Паша и дядя Миша. Терпение родителей лопнуло настолько, что никаких объяснений, никаких уговоров уже не требовалось. Была только ярость и желание очистить свою жизнь любой ценой. «Собирайся!» — рявкнул отец Паше, кидая ему его рюкзак. «И ты!» — обратился он к дяде Мише.       Они действовали механически, быстро. Схватили всё содержимое шкафа Паши, его вещи, клетку с крысой, предварительно стащив самого пасюка с люстры, рюкзак с немногочисленными вещами. Собрали узлы дяди Миши. Пашину овчарку, Изольду Гессовну, тоже схватили за ошейник. Быстро вызвали и наняли грузовой фургон — благо, в городе это не проблема, туда запихали с помощью грузчиков и всю мебель. Погрузили все манатки, Пашу, дядю Мишу и собаку в фургон. Паша сидел в углу, сжав руками древко косы так что костяшки пальцев побелели, пододвинув к себе клетку с крысой, глядя на родителей отрешенным взглядом. Дядя Миша казался растерянным, но не протестовал. Изольда Гессовна скулила в незнакомом транспорте.       Родители сели в свою машину и поехали. Куда? Ответ был очевиден. В деревню. Туда, откуда пришел Михаил. Туда, где был его дом. Они ехали в тишине, каждый думая о своем. О годах кошмара. О двух сыновьях, потерянных в разных эпохах. О своем праве, наконец, просто жить. Деревня встретила их привычной тишиной и запахами. Дом дяди Миши оказался именно таким, каким его и описывали — обшарпаной лачугой на самой окраине. Заброшенный, покосившийся, с заросшим травой двором. Они остановились у калитки. Быстро выгрузили вещи — Выпустили Изольду Гессовну и самого Михаила из фургона. Паша вышел, сжимая древко косы, с тем же стоическим выражением лица.       Родители не стали заходить внутрь. Не стали говорить прощальных слов. Только быстро обняли сына. Не стали объяснять, что это навсегда. Они просто развернулись, сели в машину и быстро поехали обратно в город. Оставив своего почти двенадцатилетнего сына Пашу, одетого в средневековую рясу, с крысой и косой в руке и овчаркой рядом, и его друга, безработного деревенского жителя, стоять на заросшем дворе обшарпаной лачуги.       Лачуга эта стояла на самом краю села. И двор ее плавно, без всякой изгороди, перетекал в старое, заросшее деревенское кладбище. Покосившиеся кресты и заросшие холмики были видны прямо из окон, прямо рядом с крыльцом. Несколько крестов и вовсе были рядом с лачугой. Дом, словно застывший в атмосфере деревенского быта 40-х-60-х годов СССР, стоял бок о бок с вечным покоем. И в этом месте, ставшем идеальным воплощением мрачного образа Паши, символа Смерти, они оставили своего младшего сына.       Они гнали по трассе обратно в город, не оглядываясь. Они чувствовали себя опустошенными, но, возможно, впервые за долгие годы — свободными. Свободными от кошмара. Они оставили его там — в обшарпаной лачуге на краю кладбища, в компании дяди Миши, крысы и овчарки. Цена была страшной — они, по сути, оставили там своего ребенка. Но другого выхода они не видели. Их собственная жизнь, их собственный рассудок были дороже. Кошмар был изгнан. И они возвращались в свой чистый, тихий город, чтобы попытаться собрать осколки своей жизни, оставив своих сыновей, каждый в своем мире, застрявшими в прошлом, один — в 40-х годах с собаками, другой — в Средневековье       После того, как фургон с Пашей и дядей Мишей скрылся за поворотом деревенской дороги, ведущей мимо кладбища, родители почувствовали невероятное облегчение. Это было не просто спокойствие — это было настоящее, искреннее счастье. Они избавились! Избавились от воплощения Смерти, от сельского мужлана, от бесконечного лая и вони, от руин истории, от мрачных символов, от всего того кошмара, что душил их годами. Они считали, что поступили правильно — отправили Пашу в «идеальную среду обитания для воплощения смерти», как они в своем цинизме теперь это называли, да еще и с другом, с которым ему, по их мнению, будет счастливо. Они были на седьмом небе, так как когдато, когда переехали от Рудольфа.       Вернувшись в городскую квартиру, они принялись за генеральную уборку. Отмывали каждый сантиметр, отскребали въевшийся запах псины и грязи, собирали последние следы пребывания Паши и дяди Миши. Они хотели физически уничтожить все напоминания о пережитом. Квартира сияла чистотой, пахла свежестью, и в ней царила абсолютная тишина. Уставшие, но довольные, они легли спать. Наконец-то! Спокойная ночь в своем чистом, тихом доме, без страха, без вони, без кошмаров, ползающих под дверью. Отец выключил свет. Мать с облегчением прижалась к подушке. Казалось, жизнь наконец-то вернулась в норму.       И тут они почувствовали движение. Под одеялом. Что-то теплое и живое зашевелилось у ног. Сердце родителей остановилось. Это было то же самое ощущение, что и 12 лет назад, когда на их кровать забрались Геббе и ее щенки. Но ведь теперь их здесь не было! Они вывезли ВСЕХ собак!       Дрожащей рукой отец включил прикроватную лампу. Они откинули одеяло.       Прямо между ними, уютно устроившись на простынях, сидел маленький, неуклюжий щенок овчарки. Один из щенков Рудольфа. Он, видимо, каким-то чудом спрятался во время поспешных сборов и выселения, забившись куда-то так, что его не нашли, а потом выбрался и забрался на их кровать. Он смотрел на них своими щенячьими глазами, виляя маленьким хвостиком. В глазах родителей читался не просто ужас, а абсолютное, леденящее осознание. Это не собаки. Не дети. Не просто проблемы. Это нечто другое. Нечто, что не подчиняется обычным законам, что нельзя просто вывезти, прогнать, отмыть. Нечто, что находит способ вернуться. Отец и мать смотрели на маленького щенка на своей кровати, и в их головы одновременно пришла одна и та же мысль. Ужасная, окончательная мысль. Они понимали. Это… это существа из ада. Их кошмар не закончился. Он просто нашел новую, маленькую лазейку, чтобы вернуться. Он был здесь, на их кровати, в их чистом, тихом доме, доказывая, что от зла, которое вошло в их семью, невозможно сбежать, невозможно спрятаться, невозможно избавиться навсегда. Он всегда найдет дорогу обратно. Конец истории не наступил. Наступил лишь новый виток бесконечного кошмара. Ужас от обнаружения щенка на кровати вытолкнул родителей из постели, словно их обожгло. Они вскочили, дрожащие, пытаясь понять, как это возможно. Но мысль о том, что это «существо из ада», быстро отрезвила их, придав действиям лихорадочную решимость.       Первым порывом было отнести его обратно. К Рудольфу-Херцогу. Но эта мысль тут же была отброшена с леденящим ужасом. Вернуться в тот притон овчарок, символики и его жены Евы по моде 40-х? Увидеть его, преуспевающего в этом безумии? Нет. Это было не просто невозможно — это было бы равносильно самоубийству. Все станет только хуже.       Быстро, почти не глядя на щенка, мать схватила его с кровати. Отец тем временем заметил на тонком ошейнике маленькую бляху с именем. Он снял ошейник. Прочитал имя. «Адик». Их сознание, истерзанное годами кошмара и последней мыслью о существах из ада, восприняло это имя однозначно. Адик. Отсылка к аду. Сокращение от Адольф. Отец подскочил к окну (благо, этажом невысоко) и с силой вышвырнул ошейник прочь, словно пытаясь выбросить из квартиры само зло.       Затем они кинулись в ванную. Схватив щенка принялись его мыть. Лихорадочно, с остервенением, словно отмывали его не от грязи, а от всего — от запаха Рудольфа от имени «Адик», от символики, от самого его происхождения. Вода лилась, пена покрывала его шерсть, а они терли и терли, пытаясь смыть невидимое клеймо. Света даже использовала свой шампунь с запахом троянды и лаванды чтобы от щенка уж точно не было запаха псины, запаха Рудольфового питомника.       Наутро они продолжили свой безумный ритуал. Они решили, что этому щенку никогда больше не быть похожим на овчарку. Купив краски для шерсти животных, ленты, бантики, украшения для маленьких собачек, они принялись за работу. Они «пригламурили» его — покрасили шерсть в нежно розовый цвет, нацепили кучу бантиков, попытались сделать какую-то нелепую стрижку, чтобы исказить его породные черты.       В конце концов, перед ними сидел не щенок немецкой овчарки, а некое абсурдное, всех оттенков розового, обвешанное бантиками существо, мало напоминающее своего грозного предка. Это была отчаянная, жалкая попытка отрицать реальность, скрыть породу, скрыть имя, скрыть происхождение. Теперь овчяренок был похож на смесь пуделя и шпица. Родители смотрели на это существо. Оно было здесь. Его не смогли изгнать. Оно вернулось, просочилось, осталось. Отмытое, перекрашенное, украшеное гламуром. Родители, наконец, почувствовали, что одержали хоть какую-то победу. Ужасное существо из ада, принесшее кошмар на их кровать, теперь выглядело невинным и даже смешным. Щенок, выкрашенный в немыслимые цвета и обвешанный бантиками, совсем не напоминал овчарку. Назвали его Стив — простое, американское имя, чтобы не было ничего немецкого, ничего, что могло бы хоть как-то напомнить о Рудольфе.       Им казалось, что они все сделали правильно. Избавились от главной угрозы — Рудольфа-Херцога с его размножающимся злом. Удалили младшего сына, который стал воплощением Смерти, отправив его туда, где, как они цинично решили, ему будет «идеально», «соответственно» его образу. И даже со своим другом, с которым он будет «счастлив». И теперь, с маленьким, безопасным Стивом, они, наконец, смогут жить спокойно.       Тем временем, в той самой обшарпаной лачуге на краю села, Паша действительно был счастлив. Ему исполнилось 12 и он жил своей странной, отрешенной жизнью. «Дядя» Миша стал для него не просто другом, а кем-то вроде семьи. В этом простом, нетребовательном мужчине Паша, кажется, нашел ту безусловную привязанность и принятие, которых ему так не хватало. Он смотрел на Михаила то как на простоватого, но доброго отца, то как на старшего брата, разделяющего его отвержение внешнего мира. Лачуга, хоть и была ветхой и стояла рядом с кладбищем, была его местом. Здесь он мог ходить в своей рясе с косой, с крысой на плече, и никто не смотрел на него как на диковинку. Здесь был «дядя» Миша, который просто жил своей жизнью рядом, не пытаясь его изменить.