Бешеный подросток Рудольф. Продолжение

      Родители довольные, наконецто покой. Но мир не давал о себе забыть. Периодически тишину их новой городской жизни нарушали звонки. Звонили из школы — той самой, в которую Паша ходил до переезда. Учителя, завуч, директор. Где Паша? Почему он не ходит на занятия? Что с ним? Родители брали трубку с тяжелым сердцем. Что им ответить? Что они отправили сына жить в деревню, где нет школы, с безработным пожилым мужчиной? Что их сын выглядит как воплощение Смерти и носит крысу на плече? Они мямлили что-то невнятное, обещая разобраться, понимая, что это только начало новой головной боли. Родители отделывались невнятными обещаниями, сами не зная, что делать дальше. Надежда на то, что он вернется к нормальной жизни, таяла с каждым днем.       Их худшие предчувствия вскоре подтвердились самым жестоким образом. Однажды раздался звонок от дальней родственницы, живущей в соседнем с деревней городке. Она ездила в село навестить своих знакомых и заодно поинтересоваться, как там поживает Паша. То, что она увидела и услышала, повергло ее в шок, и она тут же позвонила родителям Паши. Голос родственницы в трубке дрожал: — Он… он там… работает — С трудом выговорила она. — Работает? Паша? Где? В деревне? — Переспросила мать, недоумевая. — На… на кладбище, — Прошептала родственница. — Косарем. Вместе с дядей Мишей и его дружками. Они там все время проводят. Косят траву… среди могил… У родителей кровь застыла в жилах. Кладбище. Косарь. С косой. Их сын. Снова Смерть. Только теперь это была не символика, не образ. Это была реальная работа. На кладбище. Родственница продолжила рассказывать, как Паша ходит там в своей черной рясе, как ловко он управляется с косой, как «дядя» Миша и его «дружки» — такие же нелепые, отставшие от жизни мужики, работники кладбища — хлопают его по плечу, принимая в свой странный круг. И что Паше это, кажется, даже нравится. Он чувствует себя там «своим». Вместе с этой новостью пришло и окончательное понимание насчет школы. Работник кладбища, пусть и юный, не ходит в школу. Он никогда больше не вернется к учебникам, к урокам, к обычной жизни. Родители осознали страшную правду: шесть классов — это все образование, которое получил их младший сын. Шесть классов, а потом — кладбище. Их циничная фраза про «идеальную среду обитания для воплощения смерти» обернулась страшным, буквальным пророчеством. Они отправили его туда, где смерть — это не символ, а ежедневная реальность. Где его коса — не просто опора, а рабочий инструмент. Где его друг — один из тех, кто живет и работает бок о бок с могилами. Где его дом — рядом с вечным покоем.       Родители сидели в своей чистой, тихой квартире с «гламурным» Стивом, и чувствовали, как их душит осознание произошедшего. Оба сына. Один — преуспевающий заводчик «нацистских» овчарок, застрявший в 30-х — 40-х. Другой — косарь на кладбище, застрявший в средневековом образе и деревенской отсталости, с образованием в шесть классов. Оба нашли свое место в мире, который для их родителей был воплощением самого страшного.

***

      Назойливые звонки из школы не прекращались. Учителя, директор — все требовали знать, где Паша, почему он не ходит на занятия, что с ним случилось. Родители отделывались невнятными объяснениями, но директора и классного руководителя это явно не устраивало. Наконец, их терпение лопнуло.       Однажды днем, когда родители сидели в своей чистой, тихой квартире, пытаясь расслабиться в компании «гламурного» Стива, попивая чай, в дверь позвонили. На пороге стояли директор школы — строгая женщина в деловом костюме — и классный руководитель Паши — молодая, обеспокоенная женщина. У них были официальные, но явно встревоженные лица. Они приехали «навестить» Пашу и разобраться в ситуации. Родителям пришлось впустить их. Усадили гостей в гостиной — той самой, где когда-то дрались тети с дядей Мишей, и где Рудольф высаживал свой собачий десант. Контраст между ухоженной квартирой и темой разговора был разительным. Директор прямолинейно начала: — Мы очень обеспокоены отсутствием Павла. Он не ходит в школу уже много времени. Его одноклассники волнуются, учителя переживают. На наши звонки вы отвечаете уклончиво. Мы обязаны знать, что с ребенком. Где он находится? Почему не посещает занятия?       Родители сидели, не зная, как начать. Как рассказать этим, очевидно, нормальным людям историю, которая звучала как бред сумасшедшего? Отец тяжело вздохнул. Мать закрыла лицо руками. Они поняли, что врать или увиливать дальше бесполезно и даже опасно. Придется рассказать. Все. И они начали говорить. Нескладно, запинаясь, иногда перебивая друг друга.       Директор и классный руководитель слушали, их лица постепенно менялись от обеспокоенности к полному недоверию, затем к шоку, а в конце — к какому-то мрачному потрясению. Они переглядывались, их глаза расширялись. Услышанное явно выходило за рамки их профессионального опыта и понимания человеческой психики и семейной жизни. История звучала дико, невероятно, как сюжет из бульварного романа ужасов.       Когда родители закончили, в комнате повисла тяжелая тишина. Учителя сидели, как громом пораженные. — То есть… — С трудом выговорила директор — Вы хотите сказать… что ваш сын… живет в деревне… с чужим мужчиной… не ходит в школу… и работает… косарем… на кладбище?» Мать и отец лишь молча кивнули.

***

      После того, как школа подала сигнал, в дело вступили правоохранительные органы. Ситуация с несовершеннолетним, не посещающим школу и, по смутным данным, живущим в деревне с посторонним мужчиной и работающим на кладбище, требовала проверки. Полицейские решили начать со старшего брата, Рудольфа, чтобы, как минимум, получить достоверную информацию о местонахождении Паши и, возможно, контакты дяди Миши.       Найти Рудольфа оказалось несложно — его питомник был довольно известен в определенных кругах. Полицейские прибыли по указанному адресу. Вместо ожидаемого питомника с вольерами, они увидели частный дом, построенный в вычурном немецком стиле, обнесенный высоким забором. Не успели они даже постучать, как дверь распахнулась, и их окутал плотный, невообразимо сильный запах псины, который, казалось, въелся даже в стены дома.       Рудольф сам вышел навстречу. Он был одет в полную черную униформу, почти такую же, как та первая, найденная в сундуке, но явно сшитую на заказ — идеальный крой, начищенные пуговицы. Он выглядел довольным и гордым. Из-за его спины тут же высыпала целая лавина овчарок — взрослые кобели и суки, подростки, щенки разных возрастов. Их было, казалось, десятки, не меньше пятидесяти. Они неслись по дому, лая, визжа, обнюхивая незваных гостей. Все они были В ДОМЕ. В глубине гостиной, тоже наполненной собаками, полицейские увидели женщину в платье стиля 40-х — это, видимо, была его жена Ева. И самое поразительное — она выглядела заметно беременной. Как и половина взрослых сук, которые крутились тут же, тоже с раздувшимися животами.       Рудольф радушно (и, казалось, совершенно искренне) улыбался, приглашая их войти. «Проходите! Не стесняйтесь! Это мои чемпионы и их семьи!» — громко сказал он, перекрикивая лай. Они сделали шаг внутрь и тут же остановились, пораженные. Запах был удушающим. Шум — невыносимым. Количество собак, кружащихся под ногами, лезущих обнюхивать, виляющих хвостами или просто пробегающих мимо — шокирующим. Они не могли дышать этим воздухом, не могли вынести такого количества животных, живущих в доме. Вид беременной женщины среди беременных собак, хозяин в униформе, вся эта атмосфера торжествующего, размножающегося безумия — это было слишком. Не говоря ни слова, переглянувшись, полицейские резко развернулись и выскочили обратно на свежий воздух. Они не взяли никаких контактов, не задали никаких вопросов. Они просто сбежали. Сбежали от этого дома, от этого запаха, от этого человека в униформе и его счастливой, размножающейся собачьей стаи.       Но дело о Паше оставалось открытым. После пережитого шока, собравшись с духом (и, возможно, с дополнительным экипировкой в виде освежителей воздуха), те же полицейские отправились в ту самую деревню. Нашли покосившуюся лачугу на краю села. Приехав на место, они увидели двор, который, как и говорилось, плавно перетекал в заросшее деревенское кладбище. Прямо рядом с домом стояли старые кресты. Почва была неровной, усеянной холмиками. Во дворе, среди сорной травы, они увидели Михаила и еще нескольких небритых мужчин в рабочей одежде — видимо, его друзей, работников кладбища. А с ними был Паша.       Ему было 12, но он выглядел старше, высохшим, с острыми чертами лица. Он был в своей неизменной черной рясе с капюшоном. Он стоял оперевшись как всегда на древко косы, а на плече, свернувшись калачиком, сидел его огромный пасюк. У его ног вертелась овчарка Изольда Гессовна. Паша выглядел… совершенно уместным в этом месте. Он выглядел как часть кладбища, как его обитатель.       В глазах полицейских, видевших многое, мелькнуло что-то похожее на суеверный ужас. Мальчик в черном, с крысой, рядом с кладбищем, с косой… Это было не просто «трудный подросток». Это было воплощение. Воплощение Смерти, как и говорили родители. У одного сына — Смерть плодовитая, успешная, в униформе и с собаками. У другого — Смерть тихая, древняя, с косой и на кладбище. Им хватило одного взгляда. У них, людей системы, привыкших к самым разным проявлениям человеческой порочности и несчастья, просто… поседели волосы. Не метафорически. Им стало физически дурно от увиденного и осознания того, что они видят.       Они не стали выходить из машины. Не стали разговаривать с дядей Мишей или Пашей. Просто развернулись и на максимальной скорости погнали прочь из этого села, подальше, куда глаза глядят. Вернувшись, они составили отчет. Сбивчивый, полный недоговорок, пахнущий страхом. А потом, вне всяких процедур и инструкций, они поклялись — поклялись друг другу, поклялись себе — никогда, ни при каких обстоятельствах больше не иметь дела с этой семьей. Семьей, чьи сыновья стали живыми кошмарами, слишком реальными и слишком ужасными даже для правоохранительных органов. Это была семья, которую система не могла, не хотела и не смела трогать. Семья, изгнанная в свою собственную тьму, которая оказалась заразной даже для тех, кто пришел ее проверить.

***

      Правоохранительные органы, пережив шок после визитов к обоим братьям и поклявшись обходить эту семью десятой дорогой, считали дело закрытым для себя. Они составили отчеты, полные недомолвок и странных деталей, которые, скорее всего, положили как «нестандартное происшествие».       Однако Рудольф воспринял визит людей в форме иначе. Для него это был не просто визит — это была возможность. Возможность «втюхать» лучшим клиентам своих лучших щенков. Полиция? Служебная порода? Идеально!       Через несколько дней, к удивлению полицейских занимавшихся этим делом (или, возможно, их начальства), в участок позвонил Рудольф. Улыбчиво, деловито, он представился как владелец элитного питомника и предложил им приехать, чтобы ознакомиться с его собаками — ведь полиции всегда нужны высокопородные овчарки для службы. Несколько полицейских, те, кто не ездил в прошлый раз и невидели всего, уставшие от рутины, решили съездить. Они оказались в доме в немецком стиле, ощутили удушающий запах, увидели десятки собак, но на этот раз пришли целенаправленно. Рудольф был в ударе. В полном парадном комплекте униформы, окруженный своими беременными суками и уже подросшими щенками, он виртуозно «втюхивал». Рассказывал о родословных, о чемпионских титулах, о рабочем потенциале. Он показывал папки с документами — толстые, с печатями, с длинными рядами немецких кличек предков, среди которых мелькали и уже знакомые имена, но терялись в общем массиве. Его «идиллия» — этот странный, успешный мир, где собаки, символы и деньги сплелись воедино — поглощала. И он умудрился. Умудрился, как опытный манипулятор, втюхать им четверых лучших щенков. Четырех высокопородных овчарок с немецкими именами, записанными в их официальных паспортах и родословных. За большие деньги. полицейские, возможно, находясь под странным влиянием его личности и атмосферы дома, или просто видя действительно качественных собак, согласились. Они заплатили, получили документы и забрали щенков.       Когда полицейские вернулись на работу со щенками, первое время все было нормально. Служебная порода, хорошие данные. Но потом… Потом пришло осознание. Одному вдруг показалось, что от щенка пахнет не просто псиной, а той самой псиной, с того самого дома. Другой, рассматривая родословную, наткнулся на имена предков — и вздрогнул. Третий, глядя на щенка, вдруг вспомнил Рудольфа в его униформе, его беременную жену и беременных овчарок, весь этот процветающий, ужасный мир. Их накрыло понимание. Они не просто купили служебных собак. Они купили живых существ, пропитанных атмосферой и идиллией Рудольфа. Они принесли частичку его мира превращенного в товар — прямо к себе на работу. В здание правоохранительных органов. С ужасом они поняли, как легко повелись. Как арабский торговец, Рудольф преуспевающий в своем темном деле, продал им не просто товар, а вирус. Вирус, который теперь будет расти, лаять, и, возможно, размножаться, неся в себе отголоски той самой, проклятой истории. Кошмар не остался за дверями того дома. Он нашел новый путь — путь коммерции, легальный путь продажи высокопородных щенков — чтобы распространиться в мир. И правоохранительные органы, которые сбежали от него в ужасе, сами стали его носителями.

***

      Прошел год с тех пор, как родители оставили Пашу с «дядей» Мишей в обшарпаной лачуге у кладбища. Год тишины в городской квартире, прерываемой лишь звонками из школы, которые постепенно стали реже, переходя, видимо, в официальную переписку, которую родители старались игнорировать. Год жизни с «гламурным» Стивом, который так и остался пестрым, обвешанным бантиками существом, мало напоминающим своего предка.       Чувство вины или, возможно, просто остатки родительского инстинкта, побудили их навестить Пашу в день его рождения. Ему исполнялось 13. С тяжелым сердцем они снова поехали в деревню, к той самой лачуге. Они нашли его там. И то, что они увидели, потрясло их — но по-другому. Они увидели полную идиллию. По меркам Паши.       Лачуга выглядела по-прежнему ветхой, а двор — заросшим и плавно переходящим в кладбище. Михаил был там, сидел на самодельной лавке у стены, что-то мастеря. А рядом был Паша. В своей неизменной черной рясе, с косой, которую держал в одной руке. Он как раз вернулся с сельского магазина, докупив еды для дня рождения, и присел на лаву. Он обрадовался их приезду. Не бурно, но искренне. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на счастье. Он пригласил их внутрь.       Внутри лачуга была такой же, какой родители ее представляли — застывшей в 50-60-х годах. Но здесь появились новые элементы. На самом видном месте, на невысоком деревянном постаменте, стояла инсталляция. Это был скелет крысы — их того самого, первого большого пасюка. Паша, видимо, сам аккуратно собрал его. И одел скелет как куклу — в миниатюрное черное подобие рясы с капюшоном. В его крошечные скелетные лапки была прикреплена миниатюрная коса. А под постаментом было выведено: «Смерть крыс». Это было жутко. Живых крыс тоже хватало. Того самого, первого пасюка уже не было, но у Паши теперь были его потомки. Двое — девочка и мальчик, такие же дикие, но прирученные пасюки, которые совершенно спокойно лазили по его плечам, сидели у него на капюшоне. Овчарка Изольда Гессовна тоже была там. Она стала крупной статной собакой, по-прежнему спокойной и удивительно дисциплинированной. Но сейчас она выглядела подозрительно толстой в боках, что не оставляло сомнений в возможном скором пополнении.       Паша рассказывал о своей жизни — как он помогает «дяде» Мише на кладбище, как ухаживает за крысами, как дрессирует Изольду Гессовну. В его словах не было ни тени несчастья или обиды. Он казался по-настоящему довольным. Он нашел свой мир, свое занятие, свою семью — в лице Михаила и своих животных (и скелетов).       Родители смотрели на него, на его инсталляцию из скелета крысы, на живых крыс, на толстую собаку, на «дядю» Мишу, на кресты за окном. Это была его идиллия. Ужасающая, немыслимая, но искренняя. Они поняли. Они оставили его в месте, которое оказалось для него «идеальной средой обитания». Он не стал несчастным изгоем. Он стал счастливым косарем на кладбище, коллекционером скелетов и крысоводом. Они уехали вечером, оставив ему подарки и отпраздновав день рождения. Уехали с новой, горькой тяжестью на душе. Не ужас от того, что он страдает. Ужас от того, что он счастлив вот так.