Не хочу, чтобы кто-то прикасался к тебе так, как я (так, как я, как я)
15 июня 2025 г., 17:06
В каждом одностороннем дружеском краше наступает момент, когда его существования несчастной стороне уже не избежать, скрывая его.
Он не подкрадывается к ним постепенно, а проносится по комнате как торнадо, за которым, скорее всего, последует умопомрачительно глупый поступок, который невозможно будет исправить.
Для Минхо это случилось в понедельник ночью около 20:34. Примерно.
Он понимает, что если не хочет и дальше жить в тихой, мучительной тоске, то должен либо действовать, потенциально выставив себя задницей и навсегда разрушив дружбу, либо оставить всё как есть и больше никогда не вспоминать об этом.
Двигаться дальше.
Именно так он и намерен поступить.
Он, крашер, должен сделать так, чтобы Чанбин, краш, не узнал, что Минхо с момента их знакомства тайно выращивает монархов у себя в желудке.
Он чувствует, что до сих пор ему удавалось это скрывать. Их компашка друзей настолько велика, что ему удаётся не оставаться наедине с Чанбином слишком долго или слишком часто. Единственное исключение – четыре вечера в месяц, которые они вдвоём посвящают просмотру американского шоу, не интересующего остальных. Но Минхо следит за тем, чтобы всё было строго по делу. Вроде как.
По крайней мере, он старается сидеть на диване как можно дальше.
Но сегодня не ночь ТВ, так что они не одни, и у Минхо нет привилегии быть разборчивым в выборе места.
По его мнению, это всегда будет тем, что приведёт катящийся шарик в движение.
Феликс и Чонин ворвались в квартиру Минхо в пять, с пластиковыми пакетами, полными закусок и пива, а Сынмин вскоре последовал за ними с едой на вынос.
Хёнджин уехал из города на модельный гиг, а Джисон и Чан всё ещё на работе, скорее всего, опять засиживаются до ночи. Они упомянули о том, что альбом клиентки просочился в сеть, и они работают над новыми треками для неё, чтобы просто поддерживать темп.
Чанбин приходит вслед за Сынмином, зевая и сонно потирая глаза.
Минхо сразу замечает, что он выглядит совсем осунувшимся от усталости.
Феликс также это замечает.
— Хэй, Бин, ты в порядке? Почему ты не на работе с остальными? — Он спрашивает, потому что Чан, Джисон и Чанбин редко расстаются в особо напряжённый период. Трио создаёт музыку вместе с тех пор, как Минхо познакомился с каждым из них, и они почти всегда вместе, три мушкетёра, если так выразиться.
Поэтому тот факт, что Чанбин не с ними в студии, кажется всем остальным странным.
— Ох, — опускается он на диван рядом с Минхо, прижимаясь внешней стороной бедра к ноге Минхо, так как с Сынмином, сидящим в другом углу, места осталось не так много, — они отправили меня домой.
Чонин останавливает руку, держащую две палочки для еды, в воздухе.
— Они что?
— Отправили меня домой. — Чанбин стыдливо опускает голову, словно ребёнок, рассказывающий родителям, что его выгнали из класса за проступок.
— Почему они это сделали? Вы поссорились? — Феликс хмурится, а Чанбин трясёт перед ним руками.
— Нет-нет, ничего такого! Я просто… — хмурится он, — плохо спал. Или вообще не спал. В последнее время. И они отправили меня домой, потому что я не мог… сфокусироваться.
Остальные четверо парней обмениваются между собой обеспокоенными взглядами, но никто не пытается надавить. Они знают, что в этом нет смысла. Чанбин сам придёт к ним, когда не сможет больше держать в себе то, что его беспокоит. Так всегда бывает.
Минхо подталкивает к нему коробку с едой на вынос и улыбается, лишь на мгновение встречаясь с ним взглядом.
— Мы рады, что ты здесь, — говорит он серьёзно.
Пальцы Чанбина, открывающие крышку коробки, на секунду замирают, и он наклоняет голову набок, снова посмотрев на Минхо.
— Да? — Спрашивает он, сверля взглядом Минхо.
Минхо вздрагивает, понимая, что его щëки краснеют, опаляя лицо, и кивает.
— Конечно, мы рады, что ты здесь, Бинни! — говорит Феликс, прерывая их пристальный взгляд громким треском открываемой банки пива. — А теперь пей.
Он предлагает Чанбину пиво, и тот берёт его, делая три больших глотка и вытирая рот тыльной стороной ладони.
Минхо берёт банку содовой, открывает еë и тут же жалеет, что не взял алкоголь. Он был взволнован неожиданной близостью с Чанбином и тем, что это был за напряжённый зрительный контакт, а пиво, вероятно, достаточно притупило бы его чувства, чтобы он перестал париться об этом.
Он типо легковес. Ему много не надо.
Чанбин замечает, что он скорбно смотрит на банку с содовой, и забирает её себе.
— Вот, — говорит он и предлагает Минхо полупустое пиво, — мы можем поменяться.
Минхо собирается протестовать, но закрывает рот. Чанбин не делится своей едой, что-то говоря о своих макросах и гейнерах. Хотя пиво – это не совсем еда, жест всё равно что-то значит, и Минхо улыбается, делает глоток и показывает ему большой палец вверх.
— Ребята, вы закончили флиртовать? — жалуется Сынмин, и их головы с комической точностью поворачиваются в его сторону.
— Да, Сынмин, не будь такой занудой. — Минхо швыряет в него палочку для еды, которая чуть не пролетает мимо.
— Или ревнивцем, — Чанбин ухмыляется, ни капли не отрицая, что они флиртовали.
— Не ревную я, — говорит Сынмин, наморщив нос от отвращения, — мне не хочется никого из вас.
— Ты так говоришь только потому, что не можешь заполучить ни одного из нас. — Минхо отмахивается от него и принимается за еду.
Феликс хихикает, крадёт кешью из коробки Чонина и засовывает в рот.
Затем он целый час рассказывает о гостях, с которыми снимался для своего ASMR-канала, о парне по имени Хонджун и его коллеге Сонхва, в которого Хонджун, очевидно, был влюблён.
— Я как будто вторгся в их свидание или типа того, — говорит он в перерывах между укусами и глотками, — в плане, Сонхва так увлёкся ASMR, что был слишком сосредоточен, а Хонджун просто сидел и смотрел на него буквально глазками-сердечками. Я сначала подумал, что они пара, но когда спросил, они сказали, что оба свободны.
Чонин хлопает себя ладонью по лбу, как будто это самая дурацкая вещь, которую когда-либо слышал.
— Все, кто их знает, понимают, что они влюблены. Это так больно.
Сынмин неопределённо кивает, а Феликс машет указательным пальцем в знак согласия.
— Вот именно! Типа, почему они ещё не вместе? Это же каждому очевидно.
С ними соглашается даже Чанбин, а Минхо хмурится, ощущая себя не в своей тарелке.
— Извиняюсь, что это за люди? — спрашивает он. Он знает, что канал Феликса на YouTube очень успешен, фактически он зарабатывает на жизнь тем, что шепчет в микрофоны и стучит по предметам, а также, что в прошлом с ним коллабились некоторые известные личности.
Однако Минхо хронически оффлайн по той простой причине, что интернет его напрягает. Слишком много селебрити, которых нужно отменить, плохих новостей в ленте и новых диет, за которыми нужно следить. Некоторое время назад он вышел из сети ради собственного спокойствия, и, честно говоря, всё было спокойненько.
Но это не означает, что он не чувствует себя слегка обделённым, когда их друзья говорят о подобных вещах.
— Ты не знаешь, кто такие Хонджун и Сонхва? — спрашивает Сынмин, а Минхо закатывает глаза.
— Неа.
— Но на тебе буквально сейчас одежда дизайна Хонджуна. — Сынмин огрызается и указывает на худи, в которое одет Минхо, а именно на маленькую вышивку «HJ» на левой стороне его груди.
— Оу, — говорит он, протягивая ткань, чтобы рассмотреть логотип, — не знал об этом.
— Тебе нужно вернуться в онлайн, хён. — Чонин фыркает и откидывает голову назад, чтобы допить пиво.
— В общем, Хонджун – дизайнер, а Сонхва – модель. Я познакомился с Сонхва на вечеринке, куда меня привёл Хёнджин, и он узнал меня по моему каналу, так мы и начали коллаб…
— Он работает моделью для Хонджуна, полагаю? — Минхо допивает пиво, которое пил вместе с Чанбином, стараясь не думать о концепции непрямых поцелуев.
Он чувствует лёгкий гул под кожей, приятно расслабляющий его в остальном напряжённую личность.
— Ага, — говорит Феликс, — это полное клише, дизайнер и его модель, но разве это не романтично? Сонхва – его муза, и всё такое.
Чонин хмыкает в знак согласия, а Минхо машинально кивает.
На самом деле он не согласен.
Наоборот, ему кажется, что это немного грустно. Если Хонджун так явно влюблён в Сонхва, что это заметно всем, и он до сих пор не признался, то не застрял ли он в том же ужасном лимбе, где постоянно обосновался Минхо?
Это не романтично и не слащаво.
Это роднит, хотя остальным это не понять, ведь они не страдают по другу так, как Хонджун. Как Минхо.
Они меняют тему во время эпизода, когда Минхо застревает в своих мыслях о трагедии Хонджуна и о том, что если такой успешный человек, как он, даже не может добиться парня, то уж точно нет никакой надежды для него самого. Он даже не замечает, что затих, пока Чанбин не подталкивает его локтем и не произносит беззвучно: «Всë норм?»
Минхо кивает и натянуто улыбается. Он ведь так очевиден, не правда ли?
Он прислоняется спиной к подлокотнику, и где-то между жалобами Чонина на своего клиента с высоким уровнем обслуживания (это Хëнджин. Чонин ещё никем не руководит, только окончил универ, и хотя все знают, что он любит называть Хёнджина «мой клиент», когда они говорят о работе, как будто это придаёт его жалобам некий профессионализм) и рассказом Сынмина о своём боссе, который определëнно наëбывает паренька, доставляющего обеды в офис в среду, Чанбин начинает падать на него.
Поначалу это незаметно, единственная причина, по которой Минхо замечает это, в том, что он всегда очень внимательно следит за всем, что делает Чанбин. Остальные, кажется, не замечают, потому что если бы заметили, то точно стали бы дразнить того за то, что он в конце концов плюхнулся головой на живот Минхо.
И только когда он начинает тихонько похрапывать, все смотрят на него. Минхо, который по рассеянности начал перебирать пальцами волосы Чанбина, останавливается, когда остальные смотрят на них.
— Оу, — Феликс воркует, а Минхо раздражённо цокает языком. А ещё от смущения.
— Боже, он, наверное, так устал. — говорит Чонин и начинает складывать пустые коробки из-под еды, чтобы отнести их на кухню.
— Да, в последнее время он много работает. Чан сказал мне, что это стало проблемой.
Сынмин говорит:
— Если это исходит от самого коронованного трудоголика, то всё должно быть очень плохо.
— Может, нам стоит дать ему поспать? — предлагает Феликс. — Я рад, что с нами он чувствует себя в безопасности, чтобы вот так уснуть.
Минхо встречается взглядом с Сынмином и, увидев на его лице настороженность, с которой тот сужает глаза и рассматривает пару на диване, краснеет.
— Ага, — говорит его друг и встаёт со своего места на полу, — с кем-то он точно чувствует себя в безопасности.
То ли Феликс его не слышит, то ли просто не в настроении заглотить наживку, потому что он начинает собирать пустые банки в пластиковый пакет, радостно напевая колыбельную, пока возится.
Минхо не встаёт, хотя технически ему надо, чтобы быть хорошим хозяином. Просто как-то неправильно будить Чанбина, когда тому наконец-то удаётся немного вздремнуть.
Когда трое друзей заканчивают уборку, Феликс поднимает большой палец вверх и приподнимает бровь, спрашивая, всё ли нормально.
Минхо кивает, чувствуя себя неловко из-за того, что застрял на месте, и в то же время радуясь тому, что его краш ещё крепче вцепился в его футболку.
— Ладушки, оставим вас наедине, — хихикает Феликс, ничего не имея в виду, но тем не менее заставляя Минхо покраснеть.
— Конечно, — прохрипел Минхо, голос его подвёл. — Уверен, он скоро проснётся. Спасибо за уборку.
— Не беспокойся, хён, у тебя и так руки… э-э-э… колени заняты. — Чонин улыбается, вульгарно и дразняще, и все они прощаются и уходят.
Что означает, что Минхо остался на диване, ему не с кем поговорить, и ничто не может отвлечь его от того факта, что Чанбин полностью на нём.
Он всё ещё храпит, тихонько сопя в ткань его футболки.
Минхо гладит его по волосам и смотрит на него сверху вниз. Он ужасно милый, и, похоже, крепко спит, поэтому он достаёт пульт и решает посмотреть что-нибудь в ожидании.
Трудно сосредоточиться на телевизоре, когда Чанбин продолжает ворочаться, почти намекая на то, что просыпается, но на самом деле нет.
Минхо ненавидит признавать, что это ощущение… приятное. Почти домашнее. К примеру, пока Чанбин спит, он может притворяться, что это обычный понедельник в их общей квартире. Он может мысленно играть в «дом» и притворяться, будто они уже сложившаяся пара, будто у Чанбина есть привычка засыпать у него на коленях после особенно долгого дня.
Нет ничего плохого в притворстве, пока это всё остаётся спрятанным в уголке его головы, правда же?
Он же не делает ничего плохого.
Это не… это не проявляется за пределами его разума.
Именно это он и твердит себе. Пока не проходит сорок пять минут, и настоящий, физический Чанбин начинает двигаться немного слишком сильно для ощущения комфорта.
Он тяжёлый.
Ничего, кроме мягких мышц, прижимающих Минхо к подушкам дивана, и что ещё хуже – его нога зажата между ног Чанбина, а это значит, что его член буквально вдавливается в ложбинку между ключицами спящего мужчины.
Поначалу всё нормально, когда Чанбин лишь тихонько похрапывает прямо над пупком Минхо. Нет ни дразнящего его трения, ни горячего дыхания над поясом его треников.
Но вот Чанбин ворочается во сне, издавая довольный вздох и придвигаясь ближе к Минхо. Это первый страйк. Когда он сглатывает и блаженно чмокает губами, кадык того подталкивает член Минхо, который смущающе быстро твердеет в его штанах.
Минхо не виноват. Прошло немало времени с тех пор, как его прижимал другой мужчина.
Если что, его стояк – это просто чистая мышечная память.
Член чувствует, что мужчина прижимается к нему = член выходит поиграть.
Второй страйк – когда Чанбин неожиданно прижимается ближе, зажав в кулак край футболки Минхо, и приподнимается, используя зажатую ногу Минхо как рычаг.
Минхо чувствует это, как ясный Божий день, когда промежность Чанбина прижимается к его икре.
У Чанбина стоит.
И у Минхо тоже.
Это так мучительно, и Чанбин продолжает тихонько похрапывать на животе, а из его мягкого рта на футболку Минхо падает маленькая струйка слюны.
Что он должен делать в такой ситуации? Типа, каков протокол? Притвориться, что у него начались судороги, разбудить Чанбина и встать?
Нет, тогда Чанбин увидит, что у Минхо стоит, а Минхо считает, что лучше он погрызёт стекло, чем позволит этому случиться.
Одно дело, что у Чанбина встал, тот ничего не может с этим поделать. Стояк во сне случается постоянно, это простая биология.
Но чтобы у Минхо от прижиманий с Чанбином, когда тот спит, встал?
Конечно, это серьёзное нарушение доверия.
Тем более они не занимаются… этим.
Минхо спал с другими людьми из их компашки друзей, и это никогда не было странным или даже чем-то особенным, серьёзно.
Просто что-то случается, а потом они могут сказать: «Ха-ха, помнишь, как мы делили комнату в том дерьмовом мотеле у чёрта на куличиках и трахались, чтобы скоротать время?», и нет ничего странного в том, что они видели друг друга голышом.
Но Чанбин.
Чанбин – это совсем другое.
Минхо так далеко не зайдёт.
О, нет, это неправда.
Он бы пошёл, если бы мог, подстëгиваемый несчастной влюблённостью, которую он питает к нему с тех пор, как Чан привёл Чанбина на вечер тривиальных игр и представил его Минхо как своего «споттера с спортзала».
Чанбин неуклюже перегнулся через круглый стол, чтобы пожать руку Минхо, и сказал ему, что «так рад наконец-то с тобой познакомиться» и «Чан так много мне рассказывал!»
Минхо отчётливо помнит их первую встречу.
Чанбин был одет в чёрную майку и брюки-карго цвета хаки, которые плотно облегали его подтянутые квадрицепсы.
Он не смог бы забыть, даже если бы попытался. Изображение его ног в этих брюках точно было выжжено на внутренних сторонах его век.
И сейчас эти квадрицепсы зажимали его ногу между собой с энергией голодной анаконды, вцепившейся в свою добычу.
Вот только настоящая анаконда крепко прижалась к бедренной кости Минхо, когда Чанбин ещё выше поднимается на диван, причмокивая губами и прижимаясь щекой к груди Минхо.
Его мягкие чёрные волосы, рассыпающиеся по голове, щекочут подбородок Минхо, когда он смотрит вниз, и от того пахнет свежестью после душа, как от Icy Glacier Viking Storm, или чем-то столь же убогим, поскольку Минхо знает, что Чанбин всегда покупает только флаконы 2 в 1, предназначенные для Men™.
Но пахнет приятно, этого он отрицать не может.
И его член, видимо, тоже, потому что, будь то знакомый запах скупердяйского душа его краша, или его тёплое тело, или, скорее всего, и то, и другое, он, блять, дёргается.
Окей.
Минхо вдыхает.
Раз.
Два.
Три.
И выдыхает.
Раз.
Два.
Три.
Затем он повторяет все действия ещё два раза, как будто пытается регулировать дыхание во время высокоинтенсивной тренировки. На самом деле он просто пытается заставить размягчиться свой член, но абсолютно безуспешно.
В этот момент ему почти больно от того, как он напрягается против хлопка, зажатого под весом Чанбина.
Ему хочется приспособиться, освободить беднягу от восхитительно мучительного веса Чанбина, но в то же время он как бы… не хочет этого делать.
Чанбин снова двигается и приподнимается, пока его лицо не оказывается между впадиной, где шея Минхо сходится с плечом. Тогда он полностью проскальзывает между ног Минхо, и это ничуть не ослабляет его давления: теперь их промежности прижаты друг к другу, и Минхо не пропускает, что у Чанбина, блять, большой.
Он как бы знал это, основываясь на тех проблесках, которые видел в раздевалке. Но не то чтобы он активно искал. В основном потому, что он, чëрт побери, не позволял себе как следует рассмотреть то, чего так отчаянно хочет.
Всё равно что смотреть на солнце.
Не то чтобы он сравнивал член Чанбина с горящей звездой, но можно наслаждаться присутствием солнца, даже греться на нём, хотя все знают, что прямой взгляд на него ничего не даёт, кроме вреда роговице и выжигает круги на веках при моргании.
И вообще, Минхо реально не нуждается в референсе, когда он трогает себя, понимаете? И уж точно ему не нужна форма члена Чанбина, прилипшая к внутренним сторонам век. Ему и так не по себе, когда он остаётся наедине, а безликий партнёр, которого он представляет себе ласкающего его, неизбежно снова и снова превращается в Чанбина.
Это даже хуже, чем смотреть прямо на это, это более физическое в буквальном смысле, и когда Чанбин вдруг стонет и начинает тереться о Минхо, он думает, что может потерять сознание.
Часть его уже подумывает спросить Чанбина, не проснулся ли он, потому что зачем ему это всё делать и не очнуться, но дыхание того не изменилось, а сердце, ровно бьющееся и прижатое к груди Минхо, не даёт никаких признаков того, что он притворяется.
Так. Надо его разбудить, да?
Да.
Но тут Чанбин начинает двигаться с ещë большей энергией, чем раньше, с впечатляющей лёгкостью скользя трениками друг о друга, и в голове Минхо наступает пустота.
Это не должно быть приятно, сухое скольжение хлопка по его длине, но почему-то это приятно, а сладкие, сонные стоны Чанбина и тёплое дыхание на его шее подстëгивают его настолько, что он для эксперимента ровняет темп, сделав несколько толчков. Просто чтобы посмотреть, что получится.
Чанбин двигается, ресницы щекочут его кожу, когда он зарывается лицом ещё глубже, и они набирают темп, небрежный и отчаянный со стороны Минхо, и сонный и чисто инстинктивный со стороны другого.
Минхо не сразу чувствует, как влага от его предэякулята смазывает внутреннюю поверхность его боксёров, и он стонет, инстинктивно хватаясь за плечи Чанбина для лучшей поддержки, пока катается, обезумев от желания и лёгкого неудовлетворения от осознания того, что его член так близок к члену Чанбина. Совсем рядом.
Часть его хочет спустить их боксёры, освободить от ткани, которая в итоге только натрëт кожу.
Но он не снимает, просто прижимается к Чанбину, пока бёдра другого мужчины не подрагивают, и он не издаёт стон, острый и сладострастный, в углубление его шеи, которое теперь покрыто слюной, проскользнувшей мимо губ его друга.
Минхо откидывает голову назад и понимает, что он уже близко, что само по себе должно быть унизительно, что ему не нужно больше минуты? Двух минут? Чтобы почувствовать нарастающий оргазм в глубине живота, но унижение и тот факт, что Чанбин не только в безопасности рядом с ним, чтобы наконец-то вырубиться, но и достаточно возбуждён, чтобы отключиться, заставляют его кожу пылать.
— Блядство, — ругается он себе под нос, а Чанбин снова сжимает в кулаке его футболку, отчаянно толкаясь в него ещё несколько раз, пока не издаёт удовлетворённый вздох, и его бёдра не задрожат.
Он–
Ох.
Темп Чанбина сбавляется, но его хриплые стоны продолжаются, пока он доводит себя до оргазма, а когда ткань между ними становится всё более влажной, Минхо не может удержаться от того, чтобы тоже не кончить.
Он стонет, отчаянно вонзаясь в спящего на нём мужчину, пока не кончает, пот выступает на его висках.
Чанбин внезапно прекращает движения, удовлетворённо вздыхает и снова причмокивает губами. Они щекочут кожу Минхо, а он сам закрывает глаза, позволяя стыду от произошедшего смешаться с облегчением от оргазма.
Они лежат так некоторое время, Чанбин похрапывает на его груди, а Минхо тихо паникует, пока между ними не застывают пятна. Минхо подумывает вылезти из-под него, чтобы принять душ. Вместо этого он ничего не делает.
А когда Чанбин просыпается через тридцать минут, он притворяется спящим, чтобы избавить их обоих от неловкости, когда тот поймёт, что между ними только что произошло.
Он не решается вставать с дивана ещё пять минут после того, как входная дверь закрывается с лёгким щелчком.
Ему нужно во многом разобраться в произошедшем, и хуже всего то, что он без понятия, стоит ли притворяться, что ничего не было, или нет.
Заметил ли Чанбин сперму у себя в штанах? Или же он спустит их позже этой ночью и произнесёт «хах»?
Он бросает треники и боксёры в корзину для стирки белья и трëт кожу до крови под душем, желая, чтобы звук сладких, хриплых стонов Чанбина смылся с его головы, волос и кожи так же легко, как пена из шампуня.
⟡
Минхо пытается не думать об этом. Он правда пытается. Всякий раз, когда в его голове проскальзывает мысль о Чанбине, сонно трущегося о него, он быстро еë выбрасывает. По крайней мере, отчасти. Днём это проще, когда он проводит занятия по танцам один за другим или разбирается с горой бумажной работы в студии, когда его не было. Но как только его голова касается подушки и он глядит в потолок, освещаемый всякий раз, когда по дороге снаружи проезжает машина, он чувствует себя одиноким, думает о том, как хорошо было бы не ложиться под одеяло в одиночестве и не просыпаться такой же одиночкой на следующий день. Размышляет о том, как придёт домой поздно, когда его партнёр ещё спит, опустится рядом и поцелует их в макушку. О том, как они подсознательно ищут его тепла, ложась на него сверху, ещё спящие, прижимаясь друг к другу промежностями. И как он проводит пальцами по их плечам, по рукам и, наконец, скользит между подолами нижнего белья, помогая им расслабиться ещё сильнее, пока он заботится о них, пока они наполовину осознают, что вообще происходит. Они не будут возражать, и Минхо это точно знает. Это уже стало бы установкой между ними, что-то обсуждëнное и запечатлённое невидимыми чернилами в фундаменте их отношений: Минхо разрешено прикасаться, даже когда его партнёр спит. Что они хотят, чтобы он прикасался к ним, когда они спят. Он стонет, хватает подушку, лежащую рядом с ним, прижимает её к лицу и кричит. Не совсем крик, скорее громкий, затухающий стон, потому что сейчас глубокая ночь и он не хочет разбудить соседей. Но в нём всё равно есть мука истошного вопля. Партнёр в этих фантазиях – не безымянный плод его воображения, как бы он ни пытался убедить себя в обратном. Это Чанбин. Всегда Чанбин. Чанбин, тающий от его прикосновениях между простынями; Чанбин, прижимающийся к Минхо, который делает всё, чтобы помочь ему спать лучше. То, что произошло между ними на его диване, пробудило в нём то, о чëм он даже не подозревал. И это только укрепило его глупый, милый, малюсенький краш в болезненную тоску и увлечение. Он убирает подушку с лица, прижимает её к груди и мечтает, чтобы это было тело. После он наконец-то проваливается в прерывистый сон.⟡
— Бывало у вас такое, что кто-то кончал в штаны во время секса во сне? — Минхо спрашивает Феликса и Сынмина, наклонившихся вперёд. Феликс, который также согнулся пополам, тут же выпрямляется, а Сынмин, лежащий на полу и потягивающий из бутылки воду, захлёбывается напитком. — Проклятье, — хрипит он, пытаясь отдышаться. Феликс наклоняется и нежно гладит его по спине, успокаивая. — Ты в порядке? — Нет, — говорит Сынмин, хотя кашель стихает, — Я скучаю по самому себе пять секунд назад, когда в моей голове не было висцерального образа того, как кто-то трахает всухую ногу хёна до финишной черты. Минхо встаёт как положено, скрестив руки на груди в знак протеста. Как будто его нога не вполне пригодна для сухого траха? Сынмин был бы счастлив, если бы когда-нибудь получил шанс сделать то же самое (но не получит. И потому, что Минхо никогда ему этого не позволит, и потому, что у Сынмина строжайшая политика «никакого секса с друзьями»). Хорошая идея. Если бы не Чанбин, Минхо, возможно, последовал бы этому примеру. С помощью одного сна и нескольких сонных, но на удивление решительных толчков ему удалось полностью искоренить чувства, которые Минхо так старательно насаждал с того самого момента, как его смех разворошил бабочек в его животе. Агрх. Минхо тянется за бутылкой с водой и делает глоток. Его тело натренированно и растянуто, и всё, чего он хочет, — принять душ и лечь спать. Но ему также хочется знать ответ на этот вопрос, поэтому он поднимает бровь и обращается к Феликсу, так как Сынмин явно не горит желанием помогать. — Ну так что? — спрашивает он, садясь на пол. Феликс качает головой: — Не могу сказать, что у меня было такое, — хмурится он и начинает собирать свои вещи: бутылку, коврик для йоги, три разноцветные ленты, предназначенные для более глубокой проработки мышц, — Это что-то, что произошло недавно? Минхо отступает назад. Э-э-э. Вопрос должен был показаться совершенно риторическим. Как мимолëтная мысль о возможности, которая гипотетически может произойти. — Может быть? — произносит он неуверенно. Феликс прищуривается. — Кто совершил это с тобой? — Он спрашивает так серьёзно, что можно подумать, будто Минхо только что рассказал, что его избили. Сынмин фыркает. — Может, хён сделал это с кем-то, — предполагает он. — Я точно этого не делал! Ну, вроде того. Вот только он был полностью в сознании. Но этого он им, конечно, не скажет. Феликс достаёт свою бутылку с водой и прижимает крышку к виску Минхо, как пистолет. — Назови их имя или я спущу курок, солдат. Минхо усмехается, отмахиваясь от него. — Стреляй. Я скорее умру, чем предам товарища. Феликс на мгновение задумывается над этим, затем убирает бутылку с водой и гладит Минхо по макушке. — Ценю преданность. Ты хороший солдат. — Он садится рядом с Минхо на коврик для йоги. — Хотя мне до смерти хочется знать, кто это был. — А мне нет, — Сынмин говорит. — Чем меньше я знаю, тем лучше. Минхо начинает собираться. Он не должен был спрашивать, но, с другой стороны, то, что произошло, не выходило у него из головы уже два дня. Стыдно ли Чанбину из-за этого? Они не переписываются и не созваниваются так часто, чтобы он заметил изменения в поведении, и он отвечает на сообщения в их групповом чате, даже на сообщения Минхо. Первоначально он рассматривал возможность того, что Чанбин не понял, что произошло, но Минхо с трудом верится, что можно ходить со спермой на ногах и не замечать этого. Возможно, Чанбину постоянно снилось, как он кончает, и для него это было не так важно, как для Минхо – опыт, изменивший жизнь. Потому что это было именно так. Жизнь изменилась. Минхо не мог перестать думать о тяжёлом теле Чанбина, лежащем на нём, о его сонном и жалобном хныканье, о маленьком пухлом рте, слегка приоткрытом, о слюнях, стекающих на футболку Минхо. Никогда в жизни ему не приходило в голову прикасаться к кому-то, когда тот спит, но он с трудом сдерживался, чтобы держать руки при себе, пока Чанбин катался на его ноге. Ему стало любопытно, как много он сможет сделать для Чанбина, пока тот не проснётся. Если он будет использовать лёгкие, как перышко, прикосновения, будет ли он всё ещё спать ? Или он проснётся и застонет, когда Минхо войдёт в него, и будет сонно умолять о большем, когда его веки снова сомкнутся? Агх. Минхо как можно незаметно поправляет тренировочные шорты и прощается с друзьями. Он принимает холодный душ, пока остатки еды крутятся в микроволновке. Это никак не помогает проветрить ему голову.⟡
Чанбин измотан. Минхо понимает это по тёмным кругам под его глазами, по тому, как он, едва оторвав ноги от пола, скользит по квартире Минхо и падает на диван, как мешок с картошкой. Минхо закрывает за ним дверь, хмурится, идёт на кухню и ставит чайник. Уже слишком поздно предлагать чашку кофе, но чай может помочь его другу почувствовать себя бодрее. — Ты в порядке? — спрашивает Минхо, неуклюжими пальцами беря две чашки и едва не роняя их. Он замечает, что нервничает. На нервах, когда снова остаëтся наедине с Чанбином, и, видя, как тот с трудом пытается удержать глаза открытыми на диване, ничего не вызывает, кроме мыслей, преследовавших его в спортзале день назад. Чанбин прикрывает рот рукой и громко зевает. Он такой мужик в этом плане. Всё, что он делает, – громко. Зевок, чих, смех, стон. (с̶т̶о̶н̶). Погодь. Во всяком случае. Минхо не против, в его квартире обычно довольно тихо. Приятно слышать чьё-то присутствие, когда он сзади, пока готовит чай. — Работа дерёт мой зад, и я всё ещё не высыпаюсь, — говорит Чанбин, растянувшись во весь рост. Минхо кивает и, подëргав чайный пакетик в одной чашке, переходит к другой. Затем он выбрасывает его и ставит чашки на журнальный столик. Чанбин протягивает руку и берёт одну из них с благодарным причмокиванием. Он выглядит таким невинным и милым, сонная улыбка на его губах, свитерные лапки обхватывают фарфор. Минхо сглатывает и игнорирует толчок, неа, неистовое дëрганье своих сердечных струн. — Мы могли бы отменить, — произносит он, но на деле это не так. Он не хочет отменять их еженедельный просмотр «Suits», это единственное время, которое существует только для них двоих. К тренировке всегда присоединится кто-то ещё, а после работы они не ходят пить тет-а-тет. Просмотр плохих американских сериалов – рил единственное, что у них есть, и Минхо относится к этому очень серьёзно. Обычно они тусуются в его квартире, так как его телевизор побольше, и он всегда заботится о том, чтобы запастись любимыми снэками и напитками Чанбина. Возможно, он также пылесосит, и зажигает свечи перед его приходом, но кого это волнует? Приятно быть в чистоте. Он вовсе не пытается произвести впечатление на Чанбина или типа того. Ну и что, что он использовал дорогой кондиционер, когда закидывал в стиральную машинку одеяла для дивана, чтобы у Чанбина было что-то свежее и приятное, во что можно завернуться? Ну. И. Что. Минхо не такой уж и хороший друг. — Чего? — Чанбин спрашивает, как будто он только что сказал что-то ужасное, — Зачем отменять? Минхо присаживается на другой край дивана, тщательно соблюдая дистанцию. Это неловко, он ведёт себя неловко. Он без понятия, как не смущаться, учитывая то, что случилось в прошлый раз, когда они делили это место. — Я в плане, если ты слишком устал, мы можем просто перенести… Чанбин энергично трясёт головой. Его чёлка падает на глаза. Твою ж мать, он такой милый. — Нет. Ты не можешь вот так просто отменить ночь ТВ. Это хайлайт каждой недели. Он говорит это так искренне, но, конечно же, он шутит? Минхо не так близок с Чанбином, как остальные, в основном потому, что держится на расстоянии из-за своего неудачливого краша. Хотя Минхо не считает себя скучным человеком, который сам по себе, он с болью осознаёт тот факт, что ему неловко рядом с Чанбином. Он ничего не может с этим поделать, он двигается с такой же грацией, как кот, который только что поскользнулся и окунулся в воду. Смущённый, но уравновешенный, с гордостью, которую так легко задеть, он скорее промолчит, чем скажет что-то, что может прозвучать не так. Так что Чанбин, скорее всего, просто любезничает, называя их еженедельные посиделки хайлатом. Это всё ещё заставляет Минхо склонить голову, когда его щëки разгораются. Он тянется к пульту дистанционного управления и включает устройство, входя в приложение. — Где мы остановились? — Тот спрашивает, чтобы сменить тему, и Чанбин ставит кружку на стол и растягивается на диване. Его худи немного задирается, демонстрируя кусочек подтянутого, но мягкого живота. Минхо позволяет себе лишь бросить быстрый взгляд искоса. — Думаю, где Харви разозлился из-за нового кавалера Донны, — отвечает Минхо, и Чанбин вздыхает. — Эти двое. Так настаивают на том, чтобы оставаться друзьями, и при этом так явно сохнут друг по другу. Зачем кому-то терпеть? Просто признайся в своих чувствах. Это звучит так резко, что Минхо переводит взгляд на Чанбина, но когда их глаза встречаются, тот лишь улыбается, его глаза полумесяцами искрятся весельем. — Смекаешь, о чëм я? Минхо открывает рот, чтобы ответить, затем снова закрывает и качает головой. Он нажимает на кнопку «play». — Не смекаю, — лжёт он сквозь зубы, — к тому же все знают, что Харви на самом деле влюблён в Майка. — Хах, — произносит Чанбин, но не продолжает настаивать. Вместо этого он передвигается на сторону Минхо и тычет ему в руку. — Поиграйся с моими волосами, ну пожалуйста. Минхо морщится. У них всегда так. Чанбину приходится подталкивать его, словно он пытается выяснить, как долго Минхо позволит этому происходит. Он делает это и с другими их друзьями, но это не парит, скажем, Сынмина так, как Минхо, потому что Сынмин не хочет, чтобы скиншип и флирт что-то значили. Но вот Минхо, он отчаянно, нетерпеливо и патетично хочет, чтобы это значило всё. Однако он слишком ссыкун, чтобы признать это. Может, он и есть Харви Спектер в их дружбе, только без костюмов, высокооплачиваемой работы и, — ну, всего, по правде говоря, кроме неудачливого краша и тоски, которая ему сопутствует. — Минхо. — Чанбин хнычет, вырывая его из своих мыслей. Его голова теперь на коленях Минхо, и он моргает, большие боба-глазки умоляют. Минхо не в силах сопротивляться. Он громко и драматично вздыхает, но всё равно проводит пальцами по волосам Чанбина. Тот счастливо выдыхает на его коленях. Минхо свободной рукой набрасывает на него одеяло, внезапно смущаясь того, что оно благоухающее после стирки. Чанбин накидывает его на них и вдыхает, улыбаясь. — Приятно пахнет. — Он делает комплимент, а Минхо делает вид, словно ему не кажется это огромным успехом. Проходит примерно пятнадцать минут с начала серии, прежде чем Чанбин уже храпит, уткнувшись в бедро Минхо. Ещё пять минут – и он снова стонет во сне. Серьëзно, что за сны снятся этому парню, что он издаёт такие звуки? Он всегда стонет во сне или просто экстра хорни в последнее время? Как бы то ни было, его стоны побеждают, и при воспоминании о том, как Чанбин звучит, когда доводит себя до оргазма, Минхо мгновенно возбуждается. Отлично. Это сотворит чудеса с и без того хрупким душевным состоянием Минхо. Он размышляет поступить правильно на этот раз: немедленно вывести себя из ситуации, слегка растолкав Чанбина, пока тот не слишком погрузился в БДГ и тому подобное. Он знает, что должен так поступить, но, как и в прошлый раз, не делает этого. Но на этот раз не из-за шока или «блять, что мне делать», а из-за предвкушения, любопытного чувства желания, тянущегося прямо от пупка к члену, движимого воспоминаниями о том, как Чанбин тëрся о него, и многими ночами, когда он не спал, думая об этом. Это его шанс, думает он. Это безумие – иметь его один раз, не говоря уже о двух. Это аморально и тупо, но когда Чанбин снова прижимается к нему, уже сильнее, и сквозь его треники проступает небольшое мокрое пятно, разум Минхо пустеет. Он не совсем разгорячился, прижимаясь к нему, что значит, что Минхо может видеть отпечаток его длины. У него текут слюнки, а пальцы покалывает, и он хочет прикоснуться. В прошлый раз он не смог прикоснуться, потому что боялся, как бы это не сказалось на его воображении, имея референс в реальной жизни, но также потому, что он буквально не мог дотянуться до него как следует. Ну, и, он уже мучается от нечëткого очертания члена Чанбина и ему не следует так безрассудно упускать предоставленную ему возможность. Он осторожно тянется к поясу Чанбина, поднимая худи, чтобы увидеть его мягкий пресс, красный след резинки на коже, когда он чуть приподнимает её. Минхо смотрит сквозь следы, желая помассировать их подушечками больших пальцев, и опускается ниже пояса, затаив дыхание, когда понимает, почему Чанбин протекает сквозь штаны. На нём нет нижнего белья. Чанбин пришёл в квартиру Минхо в коммандос после того, как в прошлый раз он пришёл в нижнем белье. В мозгу Минхо произошло короткое замыкание. Значит ли это что-нибудь? Конечно, это должно что-то значить, не так ли? Это кажется немного расчётливым, но, с другой стороны, Чанбин спит на нём, бормоча что-то себе под нос, что до ужаса похоже на «пожалуйста». Минхо осторожно развязывает пальцами узел на трениках Чанбина, чтобы ему было легче просунуть руку под ткань. Он сглатывает, рот снова наполняется слюной при виде святого Грааля, выставленного прямо перед ним, твëрдого и истекающего на животе Чанбина. «Сейчас или никогда, Минхо», — думает он. Если бы он верил в ад, то обязательно записался бы на очередь на будущее жилье, но он не верит, он верит только в старое доброе, калечащее чувство вины задним числом. В любой другой ситуации или с кем-то ещё он никогда бы не подумал об этом, но когда его рука нависает над членом Чанбина, словно он ещё слишком горяч, чтобы прикасаться к нему, Чанбин снова толкается в него, практически заключая в свою хватку. И этo… ох. Это прекрасно. Или, типа, это член. И, ну, выглядит он так же, как большинство членов. Толстый, жилистый, загорелый, и Минхо, который знает, что Чанбин часто загорает в последнее время, задаëтся вопросом, не загорает ли он голым, для поддержания ровности, и от этой мысли чувствует себя немножко ненормальным. В любом случае, он идеален, потому что прикреплён с Чанбином, и Минхо патетически думает, что всë, что связано с Чанбином, может быть не хуже, чем человек, который, по его мнению, является воплощением совершенства. Не то чтобы он ставил того на пьедестал или что-то в этом роде. Это было бы безумием. Ха. Ха-ха-ха-ха. Ха. Так что, следовательно, это самый идеальный член, который ему когда-либо посчастливилось держать в руках. Он прижимает большой палец к щели головки, размазывая предэякулят по подушечке большого пальца. Чанбин почти не шевелится, лишь слегка приоткрывая губы, его щека прижимается к верхней части бедра Минхо. Минхо почти наклоняется на месте, где сидит, чтобы можно было дотянуться, и проводит влажным большим пальцем по всей длине члена Чанбина, надеясь, что этого будет достаточно, но быстро понимает, что нет. Он не хочет, чтобы Чанбин проснулся от небрежной дрочки, от которой будет раздражение, поэтому он поднимает руку обратно к лицу, сплёвывает в ладонь и возвращает обратно. Скользить стало легче, но угол немного неудобный, поэтому он старается сесть прямее, не слишком смещая голову Чанбина. Он также хочет оставить доступ для другой руки, чтобы залезть в свои штаны, потому что… ну. Вполне очевидно, почему. Он плюёт в другую руку, засовывает в себе в штаны и хватается за свой болезненно пульсирующий член. После он начинает поглаживать их обоих в тандеме, сначала медленно, умелыми пальцами, скользящими вверх и вниз каждой руки. Поначалу это кажется странным: смириться с тем фактом, что он не только трогает себя в присутствии своего друга, но и, наконец, также трогает и его, но раздражение постепенно спадает, чем больше он трахает свою собственную руку. Чанбин стонет всё громче, похотливые всхлипы обдают горячим воздухом так близко к члену Минхо, и это бесит, когда губы того оказываются совсем рядом. Минхо прикусывает нижнюю губу и продолжает, не сводя глаз с лица Чанбина, слегка нахмурив брови, слюна блестит на его маленьком пухлом рте, а ноздри раздуваются, когда он тяжёло дышит в бедро Минхо. Это такое табу, так чертовски тупо, то, что он делает. Но он продолжает, почти прикусывая губы клыками, чтобы не застонать так громко, как ему хочется, ведь если он разбудит Чанбина прямо сейчас, тот может потерять сознание от смущения. Чанбин внезапно толкается в его руку, нетерпеливый, хотя ещё спит, и от этого темп становится небрежным, но Минхо позволяет тому взять инициативу на себя, как будто это в порядке вещей. Он так, так близок, и он отводит руку с членом в сторону, чтобы случайно не забрызгать спермой тёмные волосы Чанбина, ведь тогда будет практически невозможно замести следы, не признавшись в содеянном. Он вот-вот кончит и ускоряет темп обоими запястьями, когда Чанбин всхлипывает и произносит– — Хëн. Минхо резко останавливается, шок сильнее надвигающегося оргазма. Он смотрит на Чанбина, который издаёт нетерпеливый звук, но не открывает глаз. — Хён, пожалуйста… — умоляет он того, кто ему снится, и Минхо не знает, что делать. Дело в том, что в их группе это может быть только один из двух. Минхо – один из них. А другой – Чан. Чанбин не зовёт Минхо хëном регулярно. Иногда это случается. Но чаще всего он называет так Чана, и это бьёт по нему как удар кулаком. Что, если ему снится, как Чан прикасается к нему, но на деле это Минхо? Чанбин и Чан близки, всегда были близки. Минхо не может сказать, что знает, простиралась ли их дружба дальше этого, но с другой стороны: никто не знает, что его дружба с Чанбином простирается дальше этого. Ну и что с того, что Чанбину нравится Чан? Он может умереть, если это окажется правдой, как бы драматично это ни звучало. Чанбин прижимается ближе, его нос касается костяшек пальцев руки, обхватившей член Минхо. Он снова умоляет, непонятно о чëм, но Минхо понимает, что это мольба, потому что в ней такая же интонация, как у только что произнесённой им фразе. Минхо всё ещё твёрд, член красный и течёт вокруг его пальцев, а Чанбин так близок к концу, он может сказать это, потому что бёдра того нетерпеливо втрахивают его ладонь, дыхание сбивается, когда он пытается достичь оргазма. Он может притвориться, думает он. Он уже притворяется, словно это всё нормально, как будто у него есть шанс. Он может притвориться тем хёном, хотя ему больно от того, что он, скорее всего, им не является. Он просто так сильно хочет быть этим хëном, и он хочет кончить, и самое главное – он хочет, чтобы кончил Чанбин. Так что он наращивает темп, его бёдра впиваются в руку, как и у Чанбина, и он кончает первым, губа трескается под давлением зубов, когда он останавливает себя, чтобы не издать слишком оскорбительный звук. Чанбин кончает вслед за ним, причитая, невнятно произнося себе под нос: «спасибо, хён» и «да, да, да», а после задыхается, и горячее, липкое обилие спермы струей выплёскивается на пальцы Минхо, стекая по его запястью. Минхо трахает их обоих, почти выдрачивая их досуха, и вытирает руку, которой дрочил себе, о свои штаны. После, не успев отговорить себя, он поднимает руку, покрытую спермой Чанбина, – и облизывает её. Солëно и сладко одновременно, а само действие совершенно грязное, настолько развратное, что Минхо думает, что может кринжануть, если когда-нибудь вспомнит этот момент и вспомнит, каким отчаянным он должен быть, чтобы совершить это. Он сжимает пальцы и засовывает их в рот, позволяя себе представить, что это пальцы Чанбина, а не его собственные. Он готов на всё, на всё, лишь бы они поменялись местами с ним, но дело в том, что Чанбин всё ещё не осознаёт, что произошло, похрапывая и прижимаясь к его штанам. Минхо рискует и решает выскользнуть из-под него, и, к счастью, Чанбин не шевелится. Он принимает душ, выбрасывает штаны в корзину для стирки белья и старается не думать о том, что делает это уже второй раз за столь пугающе короткий промежуток времени. Когда он возвращается, Чанбин всё ещё спит, свернувшись калачиком на подушке. Минхо накрывает его одеялом, осмеливается поцеловать в макушку и прячется в своей спальне до конца ночи. Когда он выходит утром, Чанбина уже нет.⟡
Минхо подавлен. Это буквально единственный способ подвести итоги. В конце семестра, перед тем как школа танцев уйдет на двухнедельный перерыв, он по уши в рециталах, генеральных репетициях и составлении расписания на предстоящий семестр. Это хорошо, потому что в основном это его занимает. Однако как только он поворачивает ключи в замке студии и возвращается домой, его мысли начинают вращаться и неизбежно приводят к последней ночи «Suits». Его мутит от этого, ведь Чанбин наверняка понимает, что произошло. Типо, да, естественно? Он не знает, насколько тот крепко спит, правда, но Минхо просто не думает, что тот не заметил бы чего-то? От этого жгучий стыд у него в животе закипает, а ещё хуже то, что Чанбин отменил ночь ТВ на следующей неделе из-за того, что «заболел». На момент это свело Минхо с ума, пока он не поговорил с Чаном, который сказал, что Чанбин действительно, по правде заболел, свалился с таким сильным гриппом, что им с Джисоном пришлось отправить его домой. Первым инстинктом Минхо был сварить суп и принести его, но потом в его голове всплывает воспоминание об их последней встрече, и он твёрдо вырубает это желание. Он просто не может пока встретиться с Чанбином, а его напряжëнный график и грипп дают ему естественную причину, почему он ушёл в самоволку. Всё хорошо, думает он. Может быть, болезнь сожжёт те немногие воспоминания Чанбина о случившемся, а со временем и Минхо будет вспоминать всё менее ярко. Может быть, время, проведённое в разлуке с Чанбином, снова прикрутит его голову на место, потому что у парня она так яро крутилась вокруг, что чуть не выскочила из сустав от его выходок. Он начинает использовать старое, скорее всего, просроченное снотворное, которое ему прописали при царе Горохе. Если он не примет его, то всю ночь будет лежать без сна, ворочаясь в постели, пока воспоминания о Чанбине доводят его до оргазма отчаявшимися прикосновениями к себе. Так что да, Минхо подавлен. И он без понятия, как это пережить.⟡
— Мне нужно поговорить с тобой кое о чëм, и я хочу, чтобы ты не бесился по этому поводу, — объявляет Сынмин в то самое время, когда милая бариста ставит между ними чашки с дымящимся кофе. Минхо тянется за своей чашкой, но останавливается на полпути, нахмурившись. — Уже ненавижу, как это звучит, — говорит он, а Сынмин пожимает плечами. — Ок, но мне всё равно нужно, чтобы ты не психовал. — Говорит он, а Минхо качает головой. — Не могу этого обещать, если ты для начала не скажешь мне, о чëм пойдёт речь. Сынмин берёт чашку обеими руками, и она кажется такой крошечной между его большими, тонкими пальцами. Он подносит её ко рту, опираясь локтями на деревянную поверхность столика, но не отпивает напиток, как следовало бы. Вместо этого он смотрит на Минхо из-под завесы белого пара. — Ничего серьёзного. — обещает он. — Тогда к чему здесь такой дисклеймер? — Минхо гримасничает и отпивает кофе, тут же обжигая язык. Он ругается, опускает чашку и тянется за стаканом воды, чтобы заглушить боль. — Для кого-то это не имеет большого значения, но для тебя, возможно, имеет. Минхо берёт ложку и откусывает кусочек яблочного пирога, который они решили разделить. — Просто скажи мне, Сын. — Он вздыхает, и его друг кивает, всё ещё держа свою чашку на месте. — У меня был секс с Феликсом. Минхо чуть не давится кусочком яблока. Сынмин осторожно подталкивает свой стакан к Минхо, и тот берёт его, пытаясь подавить кашель, болезненно дëргивающий в его грудь. Он наклоняется над столом, хватает воздух ртом, и поднимает палец вверх, почти обвиняюще. — О чëм, блять, ты? — хрипит он. Сынмин выглядит равнодушным. — Что значит: «о чëм я»? У меня был секс с Феликсом. Чего непонятного? — А как насчёт того, что это может быть правдой? — Минхо делает глубокий вдох, наконец-то сумев правильно его уловить. — Это реально так странно? — удивляется Сынмин. Минхо смотрит на него, как на инопланетянина. — Ага. Вот тебе и «мне не хочется никого из вас», о чëм он так смело заявил в спортзале. Сынмин дуется на это, чашка так и висит в воздухе. Собирается он пить или как? — Я не соблюдаю целибат или типо того. — Произносит он, немного подавлено, и Минхо невольно становится не по себе. — Нет, Сын, я знаю. Я просто… ты не делаешь этого с друзьями. Ты сам столько раз твердил об этом. Сынмин кивает. — Да, — соглашается он, — но Феликс не друг. Минхо недоверчиво поднимает бровь. — Тогда кто он? Ему кажется, или Сынмин покраснел за пламенем пара, поднимающегося над краем его чашки? — Пока не знаю, — признаëтся он, — но знаю, что он нравится мне как… — он хмурится, — больше, чем друг. Сердце Минхо немного замирает. Как давно Сынмин всё это чувствует? Минхо просто не уловил сигналов, или Сынмин сам пришёл к этому? — Ты говорил с ним об этом? — спрашивает он, и Сынмин кивает. — Да, — говорит он, — и он чувствует то же самое. Но мы не будем торопиться, и я пока никому не должен был говорить. Пока не поймём всё наверняка, понимаешь? В его голосе слышится лёгкое колебание, и Минхо тянется, чтобы похлопать его по плечу. — Тогда зачем ты мне это говоришь? — спрашивает он. Сынмин опускает взгляд на свой горячий напиток. — Ну, полагаю, я надеялся, что это вдохновит тебя наконец-то признаться Чанбин-хёну в своих чувствах. Сердце Минхо опускается в его грëбанную задницу, как срочное, неотложное дерьмо. Он сидит там, мозг затуманен и застыл, как перегруженная вкладка Windows, и Сынмину приходится «Control-Alt-Delete», чтобы привести его в чувство, пнув его голень под столом. — Хён. — говорит он, когда Минхо наклоняется и ругается себе под нос. — Не стоит, Сынмин. — Чего «не стоит»? — Я не влюблён в Чанбина. — Он лжёт сквозь стиснутые зубы, а Сынмин смотрит на него так, словно пытается убедить его в чём-то совершенно абсурдном. — Окей, — говорит он, наконец, дуя на молочную пенку, — ну тогда, значит, я не влюблён в Феликса. — Ты только что сказал, что влюблён! — произносит Минхо, прежде чем громким щелчком закрыть рот, поняв замысел Сынмина. — Я знаю, что ты влюблён в него, так что давай не будем терять драгоценное время, которое у нас осталось до того, как мне нужно будет вернуться в офис. — говорит Сынмин, бросая взгляд на свои наручные часы. Минхо скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. — Как ты понял? — спрашивает он, в равной степени не веря и поражаясь. Сынмин снова дует на свой напиток, затем делает осторожный глоток, гудя в край фарфора. — Я знаю, что ты влюблён в него так же легко, как знал, что должен подуть на эту чашку, прежде чем сделать первый глоток. — Он опускает чашку и улыбается, как будто не раскрыл то, что Минхо, по его мнению, так хорошо скрывает. — Что, из-за здравого смысла? — спрашивает он, потому что правда не понимает, о чём толкует Сынмин. Его друг качает головой. — Нет, сквозь пар, — он проводит пальцем по облаку, исходящему от кофе, — это написано на твоём личике, когда ты рядом с ним. — И что тоже? — Минхо шепчет, чувствуя, как подступает тошнота. Сынмин ухмыляется. — Ты вечно выглядишь некомфортно, когда он слишком близко. — Эм… — Минхо хмурится, — и как это…? — Ни с кем из нашей компашки ты так не выглядишь. Ах. Да. Достаточно и этого. — Ты боишься, что он не чувствует того же? — спрашивает Сынмин, и, казалось бы, чего он ждёт от Минхо, кроме как «да»? Конечно, он парится, что Чанбин не чувствует то же самое. Сынмин должен понимать это как никто другой. Он всё равно кивает. — Я не думаю, что тебе стоит бояться. — Его друг говорит это с такой убеждённостью, что Минхо становится любопытно. — Почему? — спрашивает он. — Он тебе что-то сказал? Он осмеливается надеяться хоть на одну секунду, прежде чем Сынмин раздавливает эту надежду, как букашку, покачав головой. — Ах, нет, но это же очевидно. Минхо закатывает глаза. — Ему не некомфортно рядом со мной, Сынмин, так что твоя теория здесь неприменима. — Ах, нет, как раз наоборот. Ему вполне так слишком комфортно. Минхо раздражённо цокает зубами. — Что ты хочешь этим сказать? — Ну, например, он заснул на тебе, хотя вообще-то ему трудно засыпать. Минхо пожимает плечами. — И что с того? — Ну, и, он рассказал мне, что снова заснул, когда вы в последний раз тусовались вместе. О нет. О господи. Рассказал ли Чанбин Сынмину о произошедшем – что Минхо трогал его, пока он спал? И что ему так зашло, что он трогал и себя? Однако Сынмин не смотрит на него как на фрика, так что, скорее всего, не рассказал. — И-и что..? — Он фыркает, стараясь казаться бесстрастным, хотя сердце бешено колотится в груди, из-за чего трудно расслышать что-либо. — Он, наверное, устал. — Он тоже уставший, когда тусит со мной, но до сих пор не засыпал у меня на коленках, — говорит Сынмин. Минхо тяжело сглатывает. — Это ничего не значит. — Произносит он почти умоляюще. Как будто ему нужно, чтобы Сынмин прекратил убеждать его в том, что, как он знает, неправда, перестал пытаться пихать ему хотя бы слабый проблеск надежды. Минхо не может позволить себе надежду. — Ладно, возможно, ты прав. Может, это просто совпадение. — говорит Сынмин и снова отпивает кофе, — но, скорее всего, нет. И я думаю, тебе стоит поговорить с ним. — Думаешь, что только потому, что у вас с Феликсом всё получилось, у всех волшебным образом любовь-морковь? — Минхо огрызается, и он не хотел, но слишком устал, чтобы отступать. Сынмин выглядит невозмутимым и, скорее всего, воспринимает его вспышку как подтверждение того, что он во всём прав, этот надоедливый пиздюк. — Лады, — говорит он, — тогда воздержись. — Воздержусь, — произносит Минхо и тут же начинает тыкать ложкой в пирог. Он больше не хочет его есть, а Сынмин ни разу не потянулся к нему. — Я просто считаю, что если ты будешь ждать слишком долго, то пожалеешь об этом, хëн, — говорит Сынмин после того, как между ними на момент раздаётся лишь звон металла о фарфор. — Может, я пожалею, если расскажу ему, — вставляет Минхо и отодвигает от себя тарелку. Сынмин кивает и допивает свой кофе. — Может, — говорит он, слизывая пенку с верхней губы, — но не узнаешь, пока не попробуешь.⟡
Хёнджин становится лицом элитного парфюма и приглашает кучу народа на вечеринку по случаю его презентации. Минхо не хочет идти, ему не очень хочется общаться с людьми послерабочей лихорадки, и уж точно не хочется встречаться с Чанбином. Но Хёнджин всегда поддерживал его бизнес с тех пор, как он открыл студию, ходил на все рециталы, даже снял с ним несколько танцевальных видео, чтобы поднять их аккаунты в социальных сетях, и Минхо не хочет быть плохим другом. Поэтому он выбирает наряд, который не заставит его чувствовать себя слишком скромно одетым и простым в полном ряду моделей – серую шёлковую рубашку с укороченным блейзером, – и даже уделяет немного времени нанесению макияжа где это нужно. Румяна, блеск для губ и немного хайлайтера, который Чонин подарил ему на день рождения. Он смотрит на себя в зеркало и думает, что выглядит не так уж плохо. Затем он выпивает две рюмки соджу, снова смотрит на себя и даже думает, что выглядит отчасти хорошо. Жидкая храбрость действительно делает своё дело, а перед сегодняшним мероприятием ему как раз нужна здоровая доза. Вечеринка находится всего в квартале от его квартиры, поэтому он говорит остальным, что встретится с ними там, и вот поэтому он удивляется, когда варит рамëн на плите и раздаётся звонок в дверь. С кастрюлей уже всё, и он отодвигает её в сторону, а затем идёт открывать дверь. Он думает, что это Феликс или Джисон зашли в туалет или нанести макияж перед вечеринкой, но вместо этого сталкивается с Чанбином, который неловко ждёт в коридоре, засунув руки в карманы брюк-карго. На нём настолько обтягивающая футболка, что Минхо считает её почти неприличной, ряд серебряных цепочек украшает его ключицы. Минхо сглатывает, глаза на мгновение расширяются, прежде чем взять себя в руки и улыбнуться. — Чанбин, приветик, — говорит он, — Я… мы должны были встретиться перед вечеринкой или типа того? Я давно не чекал групповой чат. Чанбин качает головой, его плечи напряжены. Это не сулит Минхо ничего хорошего, потому что он выглядит так, словно хочет поговорить. Может быть, он хочет наконец-то разобраться с ним за то, что он сделал. Сказать ему, чтобы он съебался навсегда. Минхо съебëтся, если тот попросит, как бы больно это не было. — Могу войти? — спрашивает он, и Минхо отступает в сторону, чтобы пропустить его. — Конечно! — Он возвращается на кухню, пальцы дрожат, когда он достаёт из шкафа ещë одну стопку. У него чувство дежавю с прошлого раза, только на этот раз жидкая храбрость вместо успокаивающего чая. Он наливает им по стопке и подходит к Чанбину, который сидит на своей половине дивана, нервно ковыряя кожу на большом пальце правой руки. Он не прекращает, пока Минхо не протягивает ему стопку, и они оба молча чокаются за «здоровье», прежде чем осушить их. — Взволнован сегодняшним вечером? — Минхо спрашивает, чтобы заполнить неловкую тишину. Он боится, что если даст Чанбину заговорить первым, тот скажет что-то такое, чего Минхо не захочет услышать. Чанбин пожимает плечами: — Я давно никуда не выходил. Был занят. Минхо кивает. — Я тоже, — говорит он. Чанбин хмыкает и, наклонившись к журнальному столику, со звоном ставит стопку. — Поэтому ты не звонил и не писал мне? — удивляется он. Минхо присаживается рядом с ним, или, ну, как можно дальше, на другой конец дивана, и неловко смеётся. — Ну, — он чешет затылок, — ты ведь тоже не выходил на связь… — Ну, я болел, — произносит Чанбин. — Ты даже не проведал меня. Само по себе это не обвинение, но определённо сарказм. До всего этого Минхо навестил бы его как минимум дважды. В этот раз он намеренно этого не сделал. Он заслужил подкола, хотя он чувствует, что делает им обоим одолжение, поддерживая дистанцию, даже если Чанбину не обязательно знать об этом. — Как я уже сказал… — он достаёт бутылку и наполняет стопки, после чего сразу же осушает свой шот. Чанбин не берёт стопку, просто таращится на неё пустым взглядом. Он снова начинает ковырять боковую поверхность большого пальца, лениво, словно сам этого не замечает. Не требуется много времени, чтобы едва зажившая рана снова открылась, и Минхо встаёт с дивана, чтобы взять из ванной несколько салфеток, пластырь и флакон с лосьоном для рук. Чанбин не перестаëт ковырять кожу, пока Минхо по-дворянски не берёт его за запястье, и они оба смотрят на кровь, сочащуюся из крошечной ранки на пальце: Минхо с беспокойством, Чанбин глубоко нахмурившись, как будто вся боль внезапно дошла до него. — Не делай этого, — шепчет Минхо и, как может, вытирает сухой салфеткой. Глаза Чанбина прожигают его кожу, но Минхо демонстративно отказывается встречаться с ним взглядом, заставляя себя сосредоточиться на текущей задаче. Он заклеивает палец пластырем и, набравшись храбрости, подносит руку к губам и целует бежевую ткань, словно благословляя её целительной силой. Словно его любви достаточно. — Даже не заметил, — признаëтся Чанбин, всё ещё глядя на Минхо. Минхо кивает, один раз, правда, больше похоже на дёрг головой. — Понимаю. Ты так делаешь, когда переживаешь из-за чего-то. — Говорит он так, словно ему нужно рассказать Чанбину о его собственных причудах. — Отвратительная привычка, — шепчет Чанбин, и Минхо не возражает. Это не вызывает такого отвращения, как то, что Чанбин переживает по этому поводу, но всё равно беспокоит его из-за явного признака дистресса, указывающего на это. Это не отвратительно, потому что в Чанбине нет ничего отвратительного. Вместо того, чтобы что-то сказать, Минхо хватает лосьон, выдавливая щедрое количество на свою ладонь. Он берёт руку Чанбина обеими руками, тщательно массируя мозоли с запахом лаванды и ванили. Закончив с раненой рукой, он переходит к другой и напевает мелодию, которую не может вспомнить, откуда знает. Кажется, это успокаивает Чанбина, и когда Минхо заканчивает и наконец отваживается взглянуть ему в лицо, то глаза мужчины закрыты. — Спасибо. — Говорит он искренне. — Ты всегда заботишься о нас. Минхо усмехается, мягко, не желая нарушать покой слишком резким звуком. Конечно, он заботится о них. Кто же ещё, как не он? Чан, Джисон и Чанбин постоянно вкалывают до изнеможения, а Феликс забывает поесть, если ему иногда не напоминать. Сынмин сдерживает свои чувства, если Минхо не подтолкнёт его, а Чонин и Хёнджин забывают попить воды, когда собираются выпить. Конечно, он заботится о них. Он любит их. А если он специально тратит дополнительное время на заботу о Чанбине? Ну, никто никогда не указывал ему на это. Пока– — Ты всегда заботишься обо мне. И так хорошо это делаешь. Минхо застывает на месте, его сердце колотится в груди. Неужели он сделал слишком много, раскрыл свои картишки, и теперь Чанбин должен сказать об этом, мягко попросив его не относится к нему как-то по-особенному? — Ну, — вздыхает он, нервно хихикая, — конечно, забочусь, только глянь, в каком ты состоянии. Он специально жестикулирует руками Чанбина, как он надеется, в шутливой манере, но Чанбин не смеётся. Он смотрит на Минхо с такой невинной серьëзностью, что это почти больно видеть. Он так высоко ценит Минхо, а Минхо этим пользуется. Знает ли он об этом? Помнит ли он, чем они занимались, когда спал? Минхо хотел бы спросить, но слова как прилипли к нëбу, так там и остались. Что, если он спросит его об этом, а Чанбин не знает? Что, если он разворошит банку с червями, и Чанбин возненавидит его за это? Сможет ли он жить с самим собой, если Чанбин возненавидит его? — Минхо, — вздыхает Чанбин, почти нетерпеливо, — я пытаюсь поговорить с тобой кое о чëм. Но Минхо слишком боится разговоров, поэтому он качает головой, встаёт с дивана и хватает свой телефон. — Мы опоздаем. — Произносит он и начинает обуваться, не оглядываясь назад, где оставил Чанбина на диване, — Нужно идти, если хотим успеть вовремя. Хёнджин ненавидит опоздания. Это лишь небольшое преувеличение, ведь Хёнджин не станет обвинять их в том, что они не пришли в ту же секунду, как началась вечеринка. Но Минхо должен выбраться оттуда, в полную комнату людей, расположенную между ними, и ему определённо нужно нажраться ещё сильнее. Он не может вести этот разговор, желательно никогда, но особенно не сегодня ночью. Как раз в тот момент, когда кажется, что Чанбин собирается отказаться, он вздыхает и кивает, стиснув челюсти так, что на его круглом в остальном лице выступают скулы. Это так привлекательно. Чанбин такой привлекательный, а Минхо уже достаточно подшофе, что это почти заставляет его потянуться к нему. Но он не тянется, и вместо этого достаёт ключи и бумажник из ящика в прихожей и зовёт Чанбина обуваться. Они не произносят ни слова, пока идут по кварталу до места встречи, и Минхо чувствует, как он проебался по полной. И какой лучший способ справиться с этим? Больше шотов, очевидно же.⟡
— Я тааааак горжусь тобой! — Минхо вопит на ухо Хёнджину, повиснув у него на плече, и оба хихикают, когда Хёнджин впивается влажным поцелуем в его губы. — Спасибо, Минхооооо! — Хёнджин смеётся, и они, спотыкаясь, подходят к бару, Хёнджин жестом просит бармена подать им ещё один бокал шампанского. Минхо в глубине души понимает, что вместо этого ему лучше действительно выпить воды. Но сердце, как известно, предаёт его, поэтому он в первую очередь нажрался, и поэтому с энтузиазмом принимает бокал. Чонин внезапно оказывается рядом с ним, его улыбка тоже затуманена, но он определённо менее пьян, чем Минхо. Он тянется к кувшину с лимонной водой на барной стойке, и наливает каждому по бокалу. — Чонин, милый, очаровательный Чонин. Как ты поживаешь? — спрашивает Хёнджин и берёт стакан, отхлëбывая воду с такой силой, что она стекает по уголкам его рта. Чонин качает головой и отпивает воду. — Туса шикарная, — говорит он, — у меня всё шикарно. Кстати, вы все шикарно выглядите. — Он хихикает, а затем повторяет слово «шикарно» ещё раз для большего эмфазиса. — Ты тоже. — Минхо улыбается и отпивает воду, после снова смакует шампанское. Это было очень хорошо и ответственно с его стороны, и он заслуживает этот бокал, говорит он себе. — О Боже мой, вы видели, кстати, с кем разговаривает Феликс? — говорит Чонин и подталкивает Минхо, затем указывает в сторону, где Феликс разговаривает с двумя людьми, которых Минхо никогда прежде не видел. — Эм, — тупо отвечает он, — они очень красивые. Он не уверен, что Чонин это имеет в виду. Он также без понятия, является ли всё ещё секретом то, что Сынмин и Феликс теперь вместе, поэтому не хочет ни подстрекать сплетни, ни закрывать их фактами. — Нет, нет, — качает головой Чонин, — Это Хонджун и Сонхва. Минхо снова смотрит на них, нахмурившись. Ох. Они очень симпатичные, оба. Высокий из них, как он полагает, Сонхва, исходя из того, что он модель, а они обычно высокого роста, запрокидывает голову, смеясь над тем, что говорит Феликс, а тот, что пониже, судя по экстравагантному аутфиту, дизайнер Хонджун, нежно улыбается и протягивает руку, чтобы сплести их пальцы. Оу. Они… — Они держатся за ручки! — произносит Хëнджин, так громко, что группа рядом с ними бросает на него любопытные взгляды, — Божечки-хорëчки, я уж думал, они никогда не дойдут до этого. — Я тоже! — Чонин хихикает и заказывает бокал шампанского для себя. Минхо наблюдает за тем, как Сынмин подходит к Феликсу, и то ли из-за алкоголя, то ли из-за того, что он находится перед парой, Феликс тоже протягивает и хватает Сынмина за руку. — О, — говорит Хёнджин, после указывая на Чонина, — ты должен мне 150 000 вон. — Нетушки! — Чонин громко протестует, — Мы не знаем ещё, вместе ли они. Хёнджин взмахивает пальцами, подзывая: — Гони бабки. — Я закатил тебе эту вечеринку. — Чонин протестует. Модель выглядит откровенно не впечатлëнным. — Хорошая попытка. Это организовал бренд. — Но это я в первую очередь заключил для тебя с ними сделку! — Гони. Бабло. Минхо наблюдает, как Хёнджин наклоняется к Чонину, держа между ними ладонь, чтобы тот положил деньги. Чонин толкает его в плечо, заставляя отступить. — Только через мой труп. — Могу это устроить. Хёнджин перегибается через Минхо, чтобы добраться до Чонина, насмешливо обхватывает его руками за горло, а Минхо закатывает глаза, наблюдая за потасовкой своих друзей. — Хотите, я свалю, чтобы вы могли спокойно флиртовать? — спрашивает он, внезапно заскучав. Они останавливаются и смотрят на него, на их лицах появляются чеширские ухмылки. — Что тут сказать, Мин, любовь витает в воздухе, — говорит Хёнджин, а Чонин кивает, держа в воздухе свой бокал с шампанским. — Ага! — язвит он, — Тост! За любовь! — Amore! — Хёнджин хихикает и чокается бокалами. Минхо заметно кринжует. — Я не буду за это пить. — Он бормочет, а Хёнджин надувает ему малину, в то время как Чонин громко шикает на его. — Ты как Скрудж в любви, — произносит Чонин, и Минхо посылает ему воздушный поцелуй, после чего извиняется и направляется в уборную. Вечеринка в самом разгаре, и ему приходится пробираться сквозь толпу зигзагами. Он уже почти доходит до конца зала, где находится коридор с туалетами, когда кто-то хватает его за плечо. — Минхо! — Чан улыбается, его голос едва слышен из-за шума и громкой музыки, — Куда направляешься? Минхо показывает большим пальцем в сторону уборной, и Чан кивает, затем наклоняется ближе. — Ты поговорил с Чанбином? — Он спрашивает, слегка покачиваясь на ногах. Как и Минхо, он выглядит довольно подвыпившим, поэтому, возможно, не замечает как Минхо сглатывает и его улыбка тут же сходит на нет. — В плане… — прочищает он горло, — о чëм? Чан пожимает плечами, после хлопает его по плечу: — Не знаю, он просто сказал, что собирается поговорить с тобой сегодня вечером. — Ну, — качает головой Минхо, — он так и не поговорил. Он не раскрывает причину, по которой Минхо не дал ему поговорить с ним, хотя тот пытался сделать это ещё в его квартире. Как только они пришли на вечеринку, Минхо сбежал. И весь оставшийся вечер он избегал Чанбина, постепенно напиваясь всё сильнее, пока не начинал чувствовать себя лучше. Это чувство Чан активно разрушает, припоминая причину, по которой ему вообще нужно было напиться. — Вот облом. — Дуется он, и вдруг рядом с ними оказывается Джисон, который дёргает Минхо за блейзер. — Ты уже потрещал с Чанбином? — невнятно спрашивает он, и Минхо сужает глаза. — Нет. — Ох! Ну, вам стоит поговорить! Минхо высвобождает блейзер из захвата и качает головой. — О чëм? — Да я не в курсах, — Джисон так ужасно врёт, и Минхо вдруг сгорает со стыда. Он понял, что Джисон точно знает, о чëм Чанбин хочет поговорить с Минхо. Значит ли это, что он знает, что совершил Минхо? Они не выглядят особенно расстроенными на него, что странно, ведь он точно расстроен на самого себя, как и должно быть. — А где Чанбин, кстати? — спрашивает Чан, и все оглядываются по сторонам. Минхо поворачивается на 90 градусов и находит его, прислонившегося к стене на другом конце коридора. Он не один. Там парень, высокий, тёмный и красивый, наполовину зажимает его между своим телом и стеной, одной рукой прижимаясь к уху Чанбина. Он наклоняется, чтобы что-то сказать, и Минхо наблюдает, как у Чанбина вырывается смех. Громкий и бурный. Минхо понимает это, хотя и не может расслышать со своего места. Он понимает, потому что сам слышал его и чувствовал себя особенным, когда ему удавалось вызвать такую реакцию у Чанбина. При виде этого у него болезненно сводит желудок, и Минхо думает, что его сейчас вырвет. — Похоже, он занят. — Он слышит свой голос, в ушах звенит, шампанское и соджу грозят вернуться на своё прежнее место. — Ох, — хмурится Чан, глядя то на Чанбина, то на незнакомца, — я уверен, что тут ничего серьёзного, Минхо. Минхо не успевает спросить Чана, почему он его в этом уверяет, потому что ему нужно срочно бежать в уборную. Он протискивается сквозь толпу, зажимая рот ладонью, и едва успевает забежать в кабинку, как оказывается на коленях, слëзы текут по лицу, и он жалобно плачет в раковину унитаза. Если бы кто-нибудь спросил, он мог бы свалить всё на алкоголь. Никто не будет сомневаться. Но в глубине души он понимает, что это его внутренняя реакция на то, что Чанбин с кем-то другим. Ладно, возможно, это немного драматичная реакция на то, как Чанбин с кем-то разговаривает. Они же не целовались. Просто… То, как этот парень, такой высокий, красивый и уверенный в себе, нависал над Чанбином, разжёг в нём огонь ревности, который он не знает, как потушить. Он казался всем тем, кем не был Минхо, а Чанбин смеётся, улыбается, наслаждается собой. Минхо отдал бы всё, чтобы поменяться местами с тем парнем. Минхо спускает воду в унитазе и опускается на пол, не парясь о том, насколько грязным и мерзким он может быть. Он сидит там, патетически вытирая слëзы, которые тут же сменяются новыми, когда дверь в уборную открывается и кто-то заходит внутрь. Кто-то. — Куда ты идëшь? — спрашивает голос. Минхо не узнаёт его и зажимает рот рукой, чтобы подавить рыдания, потому что не хочет, чтобы кто-то услышал, как он плачет в своей кабинке. Раздаётся звук, словно мимо кабинки, в которой он находится, кто-то проходит, и дверь открывается, но человек не заходит внутрь и не закрывает дверь. — О, я… я как раз собирался сюда. Минхо застывает на месте, сразу узнав голос Чанбина. — Да? — Другой голос спрашивает, и его осеняет, что это, должно быть, мистер Столб. Минхо чувствует тошноту: в том, как тот произносит это слово, столько подтекста. — Я бы предпочёл уединиться в своём доме, но если ты этого хочешь. Глаза Минхо расширяются. Не может быть, чтобы Чанбин собирается залезть головой в соседнюю кабинку туалета или что-то в этом роде. Не может быть, чтобы вселенная была настолько жестока и без того к жалкой заднице Минхо. — Эм, — Чанбин говорит, всё ещё стоя рядом с кабинкой Минхо, — Я просто схожу в туалет? — Ох, не играйся со мной, — цокает парень, приближаясь к двери кабинки, — ты флиртовал со мной всю ночь. Чанбин издаёт удивлённый звук, и Минхо понимает, что чмоканье, последовавшее за этим, исходит от поцелуя, он же не тупица. Он тут же сползает на пол и более или менее вываливается из кабинки, потому что, может, он и жалок настолько, чтобы плакать и блевать из-за парня там, но не собирается усугублять ситуацию, слушая, как тот целуется с кем-то. Чанбин отталкивает парня от себя, глаза широко раскрыты от шока и вспыхивают чем-то, что может быть стыдом, если бы Минхо позволил себе задержаться на нём. — Хён! — Он говорит, вытирая губы с гримасой, — Ты в порядке? Парень, нависший над его другом, выглядит раздражённым и нетерпеливо топает ногой. — Ты не против? — Он спрашивает Минхо, тот качает головой, заставляя себя оторвать взгляд от глаз Чанбина. Он не может смотреть на него, пальцы дрожат, когда он тянется к крану и делает неудачную попытку вымыть руки. — Хён? — Чанбин повторяет, встаёт за ним и кладёт твёрдую руку ему на плечо. Минхо думает, что это должно его заземлить, но вместо этого в нём включается режим «бой или бегство», и он стряхивает еë с себя. — Я домой. — Объявляет он, на мгновение встречаясь взглядом с Чанбином в зеркале. Чанбин хмурится, его рука всё ещё замерла в воздухе в том месте, где плечо Минхо только что освободилось. — С тобой всё хорошо? Выглядишь так, будто плакал. Минхо осмеливается взглянуть на своё отражение и отмечает, что выглядит как полное дерьмо. Глаза мокрые и опухшие, нос характерного розового цвета. Он кивает и проталкивается мимо друга, чтобы добраться до двери. — Просто устал, — говорит он и надеется, что Чанбин не последует за ним. Он так невезуч. Он пытается пробраться сквозь толпу, прекрасно понимая, что на него бросают осуждающие взгляды все, кто видит, в каком он состоянии. Плевать. Пусть лучше думают, что он слишком пьян. На выходе Феликс ловит его взгляд, тут же отпускает руку Сынмина и направляется к нему, но Минхо лишь качает головой и покидает место. На его вкус, это был слишком драматичный уход, и Хёнджин, конечно же, не даст покоя ему за то, что он не попрощался. Но он просто не может быть там. Не тогда, когда Чанбин был рядом, целуясь с кем-то другим. Он как раз собирается перейти улицу, не обращая внимания на движение, как кто-то хватает его за запястье и тянет назад. Он спотыкается и врезается прямо в крепкую грудь Чанбина. Он понимает, что это Чанбин, прежде чем поднять взгляд: запах его одеколона так хорошо знаком в данный момент. Запах от одеяла, которое он одолжил ему в последний раз, когда они тусили вместе, до сих пор не выветрился, и Минхо не может заставить себя постирать его. Он просто жалок. — Хён! — Чанбин задыхается, когда Минхо снова вырывается из его хватки, — Ты должен быть осторожен! Он снова тянется к Минхо, легко зажимая его запястье между своими пальцами. Его хватка крепкая, и когда Минхо смотрит вниз, его запястье кажется тонкой ветвью в ладони того. Он тоже ощущает себя веткой, только расщеплëнной пополам. Он готов поджечь себя, лишь бы согреть Чанбина, даже если Чанбин не поступит также. Если понадобится, он даже позволит ему схватить себя и бросить в огонь. Опять же, он просто жалок. — Отпусти меня, Чанбин. — Он умоляет, но Чанбин качает головой и притягивает его ближе. — Пожалуйста, поговори со мной. — Нет. — Почему «нет»? — Мне нечего сказать. Чанбин замолкает и смотрит на него с недоверием. — Нет? — Нет. — Минхо лжёт. Ему есть что сказать, целая рукопись, если честно. Просто он не хочет её говорить. — Он поцеловал меня, Минхо. Горло Минхо горит – от желчи, от отвращения, неважно. Всё равно горит. Ему нечего сказать приятного, и это напоминание щёлкает в его мозгу, как выключатель. — Мне похуй. — Он сплёвывает, и Чанбин опускает его запястье, словно только что обжёгся. Ему больно, в свете теплого уличного фонаря на его лице проступают эмоции. Минхо переводит взгляд на другую сторону улицы, чтобы не видеть этого. — Ты это серьёзно? — спрашивает он, и Минхо машинально кивает, хотя его сердце кричит, чтобы он не был таким дебилом, что это его единственный шанс признаться. Минхо игнорирует его. Да и вообще, когда он слушал эту штуковину? — Хорошо, — произносит Чанбин, голос низкий и холодный. Под его тоном что-то бурлит, словно ледяной ручей, скрытый в тëплом озере. — Доберись до дома целым и невредимым. Минхо переходит улицу, не попрощавшись с ним, и не решается оглянуться. Однако, даже не оборачиваясь, он знает, что Чанбин смотрит ему вслед, пока он не заворачивает за угол на свою улицу. До него не доходит, что Чанбин звал его «хёном», пока не перестаёт плакать в постели. Он не позволяет себе надеяться, что это значит то, чего он так отчаянно хочет.⟡
— Я люблю Чанбина, — произносит Минхо вслух, повторяя слова перед зеркалом. Он вздыхает, обхватывает руками края раковины, наклоняясь вперёд. — Я влюблён в Чанбина. Тошнота, вызванная тревожностью, подкатывает к горлу, и он прижимается лбом к прохладной поверхности зеркала-шкафа. Почему так больно произносить это вслух? Он знал это о себе уже давно. Но почему-то он думал, что, сказав самому себе это вслух, он почувствует себя лучше. На самом деле от этого становится только хуже. Его телефон, брошенный поверх белья в корзине для стирки, вибрирует – ещё один пропущенный от Чонина. За неделю, прошедшую после вечеринки, он собрал множество пропущенных звонков от всех. Ну, от всех, кроме Чанбина. «Это нормально», — думает он. Ему стоит привыкать к этому.⟡
Он всё ещё не может заставить себя постирать одеяло. Оно пахнет свежими грушами и фрезией.⟡
По иронии судьбы, всё закипает в понедельник, как и началось. Минхо только что принял душ и натянул пижамные штаны и футболку из мягкого хлопка, когда в дверь постучали. Он открывает её, не задумываясь, ожидая, что это будет заказанная им пицца. Ну, пицца есть, но держит её в руках не его привычный курьер. Вместо него стоит Чанбин, смущённо улыбаясь ему поверх картонной крышки. — Э-э-э, — хмурится Минхо, оглядывая холл в поисках курьера, от которого не осталось и следа, — новая подработка? — Я встретил парня у твоей двери, забрал у него, — Чанбин говорит, и когда Минхо тянется за ней, делает шаг назад, — Впусти меня, и я отдам её тебе. Минхо морщится, но отходит в сторону, слишком голодный для споров. Как только Чанбин оказывается внутри и сосредотачивается на обуви, Минхо выхватывает у него из рук коробку и плюхается на диван. Чанбин следует за ним, садится на пол напротив него и наблюдает, как Минхо поглощает всё это, не говоря ни слова. Это неловко, но Минхо не собирается начинать этот разговор, пока у него урчит в животе, поэтому даже не замечает своего краша, пока не заканчивает, отодвигая коробку в сторону и мóя руки в кухонной раковине. — Ну? — спрашивает он, притворяясь уверенным. На деле же у него дрожь и нервный бардак под кожей. Ощущение такое, будто его органы катаются на колесе обозрения, хотя с точки зрения логики это невозможно. — Нам нужно поговорить. — Чанбин говорит ровным и серьёзным голосом, — О том, что произошло? Минхо прекрасно понимает, о чëм Чанбин, но он трус и будет танцевать вокруг этой темы как можно дольше. Поэтому он отвечает: — На вечеринке? Я был так пьян, что почти ничего не помню. Чанбин наклоняет голову в сторону, явно недовольный. Минхо снова садится на диван, сложив руки между коленями. — Раз уж ты собираешься вести себя как идиот, я просто выйду и скажу, — говорит Чанбин, наклоняясь вперëд, — ты дрочил мне, пока я спал. Минхо давится слюной, его лицо краснеет, как помидор. — Я имею… — начинает тот, но замолкает. Он хмурится. — Откуда тебе знать, если ты спал? — Серьёзно, Минхо? Вот так ты хочешь свернуть разговор в не то русло? — Чанбин поднимает бровь. Минхо пожимает плечами, в его животе поселяется страх, потому что, рил, что хуже: Чанбин бодрствующий или Чанбин спящий? По его мнению, соотношение унизительного и ужасного должно быть 1:1. — Большую часть времени я спал, но иногда просыпался, — говорит Чанбин, и Минхо хочется, чтобы провал обрушился на всю его квартиру. — Когда? — шепчет он. — Переживаешь, что я на тебя злюсь? — Чанбин говорит вместо ответа, и Минхо опускает взгляд на свои руки, и смущëнно кивает. — Как ты можешь не злиться? Я… — сглатывает он, слëзы образуют ком в горле, — Я воспользовался тобой, пока ты спал, Чанбин. — Всë-таки воспользовался, правда? — Чанбин спрашивает так загадочно, что Минхо приходится поднять глаза и увидеть его пустое выражение лица, чтобы понять, злится он или нет. Он не злится. По крайней мере, не похоже, что он зол. — Я, — Минхо сглотнул, — да? — Разве не я начал всё это в первый раз, потираясь о тебя? — Чанбин спрашивает его так прямолинейно, что у Минхо открывается рот. Чанбин вопросительно наклоняет голову в сторону. — Ну? — То есть да, но ты спал, так что… — Сначала да. Но потом я понемногу проснулся. И я продолжил. Потому что мне понравилось, Минхо. У Минхо звенит в ушах. Наверняка он ослышался. — Тебе не показалось странным, что в следующий раз, когда я пришёл, на мне не было нижнего белья? Минхо сглотнул. — Да, но… — Минхо, я уже несколько месяцев не могу нормально спать. Я перепробовал всё: подкасты, ASMR, снотворное, медитации. Ничего не помогало. Ничто так не вырубало меня, как твоё присутствие. Минхо откидывается на спинку дивана, почти обидевшись. — Я и не знал, что со мной так скучно тусить. — Ëб твою мать, да нет, — Чанбин разочарованно проводит пальцами по волосам, вздыхая, — Ты такой, блять, тупой. Ну да, Минхо и так это знает. Умный человек никогда бы не оказался в такой ситуации, так что да, тупой. — Я заснул, потому что ты расслабляешь меня. Твой запах, твой голос, твои пальцы, расчëсывающие мои волосы. С тобой я ощущаю себя в безопасности, и, в свою очередь, мне хочется спать. — Он делает глубокий вдох и стыдливо опускает голову. — А ещё ты меня очень, очень возбуждаешь, Минхо. К сожалению, это не исчезает только потому, что я сплю. В мозгу Минхо происходит короткое замыкание, и он просто сидит, тупо уставившись на Чанбина. Тот хмурится, махая рукой перед его лицом. — Минхо? — зовёт он, звуча более уязвимо, чем раньше. Минхо моргает, качает головой и прочищает горло. — Что. — Бесстрастно говорит он. — Ты мне нравишься, — произносит Чанбин, движимый то ли нетерпением, то ли отчаянием. Минхо открывает и закрывает рот, как золотая рыбка. — И мне понравилось то, что мы сделали. То, что ты сделал, когда я то засыпал, то просыпался. Я не мог перестать думать об этом, и, честно говоря, это было мучительно – хотеть кого-то, кто даже не может посмотреть мне в глаза после этого. Пальцы Минхо дрожат между его коленей. — Так ты не сердишься на меня? — спрашивает он для убеждения. Чанбин закатывает глаза. — Нет, болван, я только что сказал тебе, что ты мне нравишься, ты прослушал это? Нравится. Он нравится Чанбину. Потому что он доводит его до хороших оргазмов, когда тот слоняется в этом состоянии лимба между сном и сознанием. Окей, это… Не так уж и удовлетворительно, как он думал. Потому что Минхо любит Чанбина, и любит уже давно, хотя слишком напуган, чтобы признаться в этом. — Оу. — Это всё, что ему удаётся произнести. Чанбин опускается на место рядом с ним, сгорбившись от досады. — И всё? — спрашивает он. Минхо кивает. И тут же жалеет об этом, понимая, что, по сути, по-видимому, отвергает Чанбина, а это не входит в его намерения. Поэтому он качает головой. Чанбин издаëт звук отчаяния. — Что это значит? Минхо делает глубокий вдох и поднимает руки, скрывая лицо в обе ладонях. — Ты мне не нравишься, Чанбин, — шепчет он сквозь пальцы, — я люблю тебя. Я люблю тебя, и люблю с того самого момента, как мы впервые пожали друг другу руки. Последующая за этим тишина тяжело оседает между ними, а сердце Минхо стучит в груди, как барабан. — Я люблю тебя, и я воспользовался этим. И мне так стыдно за это, за то, что я смог вот так поступить с тобой только потому, что мне так отчаянно хотелось получить шанс. Мне так чертовски жаль, Чанбин. Снова тишина. Глаза Минхо болезненно саднят, и он закрывает их ладонями, отказываясь выставлять себя жертвой в этой ситуации. Вдруг раздаётся какой-то шорох, затем большие пальцы обхватывают его запястья, отталкивая руки от лица. Когда Минхо открывает глаза, Чанбин в нескольких дюймах от него, с любящими боба-глазками и мягкой улыбкой. — Ты что, вообще ни слова не услышал из того, что я только что сказал? — Он спрашивает с любовью и в то же время расстроенно, как родитель ребëнка, закатившего истерику. Минхо кивает, изо всех сил стараясь проглотить комок в горле. — Ну что ж, на случай, если твой глупый мозг взял и перепутал мои слова, превратив их в нечто совершенно иное, я повторю ещё раз: мне понравилось то, что ты сделал. По факту, это определённо пробудило во мне что-то такое, о чëм я даже не подозревал. Часть вины спадает с его плеч, когда Чанбин наклоняется, чтобы поцеловать его в лоб, в животе просыпаются бабочки, и он осмеливается на надежду. — Ты правда любишь меня, Минхо? — Чанбин шепчет, всё ещё прижимаясь губами к его бровям. Минхо выдыхает жалкое, но правдивое «да». Когда его друг снова садится на корточки и смотрит на него, он улыбается. Он берëт лицо Минхо в свои руки, захватывая в тисках. Минхо не может смотреть никуда, кроме как прямо в его глаза. — Ну и хорошо, — говорит Чанбин, — потому что я солгал: ты мне не нравишься. Я люблю тебя. Я просто боялся, что ты психанешь, если так скажу. Минхо смеётся, громко и неожиданно, словно он долго боролся с ним. Чанбин моргает, сбитый с толку. — С каких пор? — интересуется Минхо, и Чанбин пожимает плечами. — С того самого момента, когда я впервые увидел тебя в том отвратительном баре. Как ты думаешь, почему я практически перелез через тот липкий стол, чтобы пожать тебе руку? Это уже слишком: осознание того, что Чанбин хотел его так же долго, как и страдает Минхо. Он продолжает смеяться, откинув голову назад. — Значит, мы втюрились друг в друга с тех пор… — он делает глубокий вдох между хихиканьем, — как встретились, и единственное, что заставило нас наконец-то замутить, – это твой влажный сон? Это так, — задыхается он, — так… — В бренде? — подсказывает Чанбин, и они оба смеются. Они смеются до боли в животе, пока в уголках их глаз не собираются слëзы. Чанбин тянется, чтобы схватить Минхо за воротник футболки и притягивает к себе для поцелуя. Минхо растворяется в нём, отчаянно и страстно. Это просто так хорошо, как он себе и представлял, и даже лучше. Он хочет заниматься этим до конца своих дней.⟡
Минхо редко возвращается домой позже Чанбина в обычный будний вечер, но когда он входит в прихожую своей квартиры и бросает ключи в чашку у двери, то чуть не спотыкается об обувь своего парня. Он качает головой и отодвигает еë в сторону, где постоянно говорит Чанбину складывать еë туда, но его это не раздражает, на самом деле. Ему нравится находить вещи Чанбина, разбросанные по всему дому. Он надеется, что однажды Чанбин переедет к нему по-настоящему, и все его вещи будут перемешиваться с вещами Минхо, пока они не забудут, кто купил вафельницу. Но это в будущем. Они живут вместе всего два месяца, так что пока и запасных ключей хватит. Он снимает ботинки и куртку и направляется прямиком в ванную, чтобы принять душ. Он работал дольше обычного, планируя предстоящий шоукейс со своими сотрудниками, после чего они все вместе поужинали. Он быстро моется, вытирается, но не утруждается надеть нижнее белье. Он знает, чем это обернётся, знает, что произойдёт, если Чанбин ляжет спать раньше него, а Минхо заберётся в постель и разбудит его. Он за считанные секунды начнёт цепляться за боксёры. Так что он может сэкономить время, не надевая их с самого начала. Всё как в его фантазиях, только намного лучше. Как и ожидалось, Чанбин сразу же льнëт к нему, как коала к ветке дерева, как только Минхо устраивается на своей стороне кровати. Минхо улыбается, крепко целует его в макушку, но ничего не произносит, не желая разбудить его разговорами. Чанбин отворачивается, хватает руку Минхо, прижимаясь задницей к его промежности, и делая себя маленькой ложечкой. Член Минхо оказывается между ягодиц Чанбина, он зарывается носом в его затылок, знакомый запах успокаивает его и одновременно заводит. Желание глубоко засело ниже пупка, и он скользит рукой, обхватившей Чанбина, вниз по телу, к изгибу задницы Чанбина и между его ягодиц, и встречается с… влажностью. Пальцы скользят ещё ниже, к влажному входу, и он улыбается про себя: можно сказать, что Чанбин уже основательно подготовился к тому, чтобы Минхо сделает именно это. Они делают это не в первый раз, и уж точно не в последний. И хотя тот ещё спит, Чанбин инстинктивно толкается в его пальцы, те распутные звуки, из-за которых изначально Минхо попал в беду, эхом разносятся по всей спальне. Минхо проводит кончиком языка по мочке уха Чанбина, заставляя своего парня вздрагивать в предвкушении, а сам обхватывает пальцами свой собственный член, поглаживая себя до полной эрекции. Чанбин предусмотрительно оставил лубрикант со смазкой, которым пользовался, на тумбочке Минхо, и он хватает его и выдавливает себе на руку, как следует намазав себя, хотя Чанбин уже сделал то же самое с собой. Это почти мерзко, то, с какой лёгкостью он входит в своего парня, дразняще медленно, хотя он может сказать, что Чанбин хорошо постарался, растягивая себя в предвкушении. Чанбин счастливо выдыхает в плюшевую подушку, когда Минхо полностью погружается в него, и поднимает голову, чтобы инстинктивно прижаться к Минхо. Опять же, они делают это не в первый раз. Они выработали настолько естественный для себя ритм, что тело Чанбина выполняет эту работу, даже если он не в сознании. Это должно быть одномерно – иметь распорядок, отработанный, как контрольный список, но ничего подобного. Доказательство того, что тело Чанбина так естественно хочет его, что Чанбин ложится спать, ожидая этого, сводит Минхо с ума. Он обхватывает рукой грудь Чанбина и прижимает к себе, начиная трахать его, медленно и целенаправленно, наслаждаясь тем, как Чанбин всасывает его в себя, словно это его вторая натура. Возможно, так оно и есть. Как ещё можно объяснить то, что они так хорошо встретили друг друга в чём-то довольно неординарном? Раньше Минхо никогда не верил в родственные души, но теперь думает, что сможет поверить. Чанбин стонет рядом с ним, отчаянно пытаясь прижаться к Минхо, пока тот трахает их, делая простыни между ними грязными и мокрыми. Рука Минхо, до этого обнимавшая его, обхватывает член Чанбина, и он понимает, что его парень уже близко, так как его бёдра, которые так отчаянно толкаются в него, замирают, жалкий вопль вырывается изо его рта. Он измотан, в полубессознательном состоянии бормоча что-то невнятное, возможно, «пожалуйста», но для Минхо это слишком непонятно, чтобы быть уверенным. Минхо решает принять это как должное и трахает его сильнее, одновременно поддерживая темп рукой вокруг члена Чанбина, почти обезумев в погоне за собственным оргазмом. Его словно пронзает молнией, когда Чанбин кончает, сжимая задницей Минхо, пока он кончает тёплыми струйками на пальцы Минхо. Минхо позволяет ему извиваться в свою руку до тех пор, пока тот не захнычет, перевозбуждённый и чувствительный, после начиная трахать его сильнее, подстëгиваемый полустонами-полувсхлипываниями своего парня в подушку. Когда он кончает, он весь в поту и нуждается в ещё одном душе, и он остаётся там, неглубокими толчками втрахивая свою сперму в своего парня, который поворачивается, чтобы посмотреть на него, насколько это возможно с его угла, через полуприкрытые глаза. — Привет… — Он приветствует его, как будто Минхо только что вошёл. — Привет, любовь моя. — Минхо улыбается и небрежно целует его в уголок рта. — Я подготовился для тебя… — Чанбин прижимается ближе, с его губ срывается удовлетворённый вздох, когда Минхо обвивает его руками. — Я был хорош для тебя? Минхо целует его шею и слизывает солёную полоску пота с его позвоночника. — Ты был прекрасен. — Ммм… — Чанбин счастливо вздыхает и на мгновение замолкает. Минхо уже думает, что тот снова заснул, как вдруг он резко двигается в кровати, открывая их друг от друга и заставляя сперму стекать на простыни. — Ладушки, — произносит он и встаёт с кровати, — тогда ты можешь сменить простыни, пока я принимаю душ. Минхо стонет, но признаёт поражение. Он слушает, как Чанбин поёт в душе, на его губах появляется дурацкая улыбка. Он хватает подушку Чанбина, прижимает её к лицу и вдыхает аромат груши и фрезии, густо вплетëнный в ткань, смешанный с модным кондиционером, который Минхо впервые купил, чтобы произвести на него впечатление. Аромат заполняет его ноздри, поры, душу, и он немного ноет от того, как совершенно правильно оно ощущается, как сильно всё пахнет домом. «К чертям ожидание ради ожидания», — думает он. Если каждая ночь может быть такой, зачем им соглашаться на что-то меньшее? Он вытаскивает свою уставшую задницу из постели и идёт к шкафу, чтобы взять свежий комплект простыней. Утром он попросит Чанбина переехать к нему. Технически, завтрашний день считается будущим, не так ли?
Примечания:
Что ж, этот перевод знатно потрепал мои нервишки и его редакт тоже (5-7 часов, спасите...), особенно, опять же, сленговые словечки, которые я более-менее пыталась понять и перевести хоть как-ниьудь, чтобы был понятен смысл, простите, если это вышло не так 🙏🏻💙
Но несмотря на то, я также и довольна, что наконец-то, спустя снова 4 месяца завершила этих дуриков, и они наконец-то поговорили (это самый любимый мой момент), надеюсь, несмотря на некий абсурд и странность, наверное, вам понравится ❤
