Глава 4 <<Бокс>>
25 июня 2025 г., 19:45
Когда Гатс вернулся домой, он остановился на пороге, будто впервые увидел своё жилище. Комната, прежде угрюмая и мрачная, словно отозвалась на внутренние перемены. Пыль уже не висела в воздухе, не казалась частью его одиночества. Всё было прибрано — ровно, скромно, но с какой-то неожиданной теплотой. Подоконник больше не был завален старыми вещами, пол не скрипел от завалившегося мусора, а воздух, хоть и чуть сырой, был чист, будто впитал в себя свежесть улиц.
Сняв пальто, он прошёлся по комнате. Провёл пальцами по деревянной раме окна, слегка стукнул по стойке старого шкафа. Даже этот звук не раздражал, он словно напоминал: ты дома. Всё в этой тишине — и капли дождя за окном, и мерцающий свет от уличного фонаря — говорило о покое, который он давно не чувствовал. Это было странное ощущение.
Он прошёл к зеркалу и застыл. Отражение встретило его — знакомое, но будто обновлённое. Всё тот же молодой мужчина с тяжёлым взглядом. Кожа на руках всё ещё хранила следы боли — и от боя, и от жизни. Его глаза… раньше они были полны ярости, страха, голода. Сейчас в них было другое — печаль, но и сила. Сила того, кто выстоял, пусть и не победил. Того, кто не потерял себя среди звериного нутра.
Он уселся на диван, мягко скрипнувший под его весом. Закрыл глаза и откинул голову назад. Внутри было пусто, но это была уже не разрушительная пустота. Скорее — простор. Как после грозы: всё разрушено, но не безнадежно. Всё только начинается.
Он вспомнил девочку с Антейку, вспомнил, как вытер кровь с её щеки, и та невинная благодарность в её глазах. Вспомнил, как Тоука кинула на него взгляд — жёсткий, но не безразличный. Вспомнил Хиде, который по-прежнему рядом, даже когда он сам готов был сорваться с края.
Мир по-прежнему был жесток, голод по-прежнему жил в нём. Но впервые за долгое время Гатс подумал не о том, кого он может убить… а о том, кого он может спасти. И впервые за долгое время он позволил себе слабость — он улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Но от души.
Он посмотрел в потолок и выдохнул.
— Всё становится лучше… — тихо произнёс он, будто сам себе.
И в этой фразе не было наивности — только решимость и усталое, но упрямое желание жить.
Он сидел, опираясь спиной о стену, и глядел в потолок, будто пытаясь разглядеть в трещинах штукатурки свои мысли. Внутри была тишина — не та, глухая и ледяная, что мучила его в первые дни после превращения, а другая. Спокойная. Почти тёплая. Он осознал это не сразу, но сейчас понял с ясностью, что резанула почти физически: у него теперь больше, чем когда он был обычным человеком.
Тогда — одиночество. Работа, учёба, бессмысленные дни, которые сливались в одно и то же. Хиде был рядом, да, но даже тот свет тускнел среди повседневной серости. Тогда он жил — но не чувствовал, что по-настоящему жив. Сейчас же, несмотря на всё: кровь, боль, страх, — он чувствовал каждую секунду. Каждую эмоцию. Каждое дыхание.
У него была цель. У него были те, кого хотелось защитить. Был Хиде — по-прежнему рядом, несмотря ни на что. Была Тоука, странная, жёсткая, но неравнодушная. Антейку, которые смотрели на него не с ужасом, а с доверием. Даже Йошимура… как бы странно это ни было, он стал почти как наставник. И был Вулф — тот, кто понимал боль, кто знал, каково это — быть между мирами, и всё же не потерять себя.
Да, он уже не человек. И, возможно, никогда им больше не станет. Но впервые в жизни он чувствовал, что живёт. И это было не страшно. Это было по-настоящему.
Он не заметил, как ночь перетекла в утро. Мысли, как хищные птицы, кружили в голове, терзая и в то же время вдохновляя. Он вспоминал всё: крики, страх, боль, кровь, но вместе с этим — тепло, улыбки, простые добрые жесты. Его сердце, казалось, не могло вместить всё сразу, и всё же оно било с такой силой, как будто готовилось к чему-то важному.
Первый луч солнца коснулся окна, и его глаза блеснули. Он слегка приподнялся, словно не поверив, что ночь позади. А потом — улыбка. Настоящая, редкая, не натянутая, не злая, не усталая. Он знал, куда хочет идти. К Вулфу. Хотел снова ощутить эту силу, дисциплину, уверенность, что исходила от мужчины, как тепло от каменной печи. Хотел тренироваться. Хотел быть лучше.
Он вскочил — не просто встал, а подпрыгнул, будто кто-то в него вбросил заряд энергии. Накинул одежду, завязал повязку на запястье, дернул капюшон. Уже почти у двери... и вдруг опустился на пол и отжался двадцать раз, сбрасывая избыточное волнение. Сердце грохотало. Он смеялся сам с себя.
— Спокойно... ты же не на первое свидание, — прошептал он себе с кривой усмешкой.
А затем, на полном ходу, выскочил из дома и побежал по улицам, что уже начинали заполняться звуками просыпающегося Токио. Бежал не как человек, не как гуль, а как тот, кто снова нашёл смысл — и стремится к нему с каждым шагом.
Асфальт отдавал под подошвами ровную вибрацию, а прохладный воздух бил в лицо, будто отрезвляющий удар. Он двигался, как зверь, обретший ритм: лёгкий наклон корпуса вперёд, мощные шаги, упругие, собранные.
Иногда, на перекрёстках или в тени зданий, он резко выбрасывал руки вперёд — короткие боковые, точные прямые, выверенные уклоны, словно продолжал бой с ветром.
— Два шага — левый, уклон — правый, корпус — бам! — проговаривал он шепотом, будто комментируя свой личный матч.
Прохожие оборачивались. Кто-то с испугом, кто-то с удивлением, а кто-то с восхищением. Но Гатс их не замечал. Он был сосредоточен, как никогда. В каждом выбросе руки он сгонял из себя тень зверя. В каждом вдохе — обуздывал внутренний огонь. Он больше не бежал ради спасения, он не дрался ради жизни. Сейчас он шёл навстречу себе — новому.
Гатс остановился у входа, прислонившись плечом к косяку двери. Здание снаружи выглядело ничем не примечательным — облупленная штукатурка, скрипучая железная дверь и ни одной вывески. Но то, что находилось внутри, напоминало другой мир.
Он ещё раз развернул помятый листок, посмотрел на адрес, сопоставил детали — да, всё верно. Медленно, но уверенно он начал спускаться по бетонной лестнице в подвальное помещение. С каждым шагом вниз воздух становился гуще, влажнее, напоминал пот и железо — запах тела и крови, но не смерти, а силы.
Когда он вошёл, его взгляд сразу зацепился за пространство: просторно, бетонные стены, металлические балки, тусклый свет ламп под потолком. В зале царил ритм ударов — перчатки об грушу, босые ноги по мату, удары в лапы тренеров. Всё это звучало как единая мелодия. Мужчины — одни массивные, как скалы, другие — жилистые, как гончие; женщины — пластичные, ловкие, с острым взглядом, который сразу дал понять: тут ты не герой, пока не докажешь обратное.
Кто-то приседал с тяжёлыми штангами, кто-то боксёровал с тенью, кто-то делал растяжку в углу. Атмосфера напоминала логово хищников, но не безумных, а дисциплинированных, закалённых. Их движения были точны, каждый взмах — осознан, каждая капля пота — цена за контроль.
Гатс замер на секунду. Он не чувствовал страха — только уважение. Здесь никто не скрывал своей природы. Здесь гули не притворялись людьми — они становились собой. И в этом царила почти священная правда.
Когда Вулф подошёл, в его взгляде не было ни капли удивления — только твёрдая уверенность.
— Всё же пришёл. Я не удивлён, — произнёс он, положив руку Гатсу на плечо. — Я тебя ждал. Готов уже тренироваться?
— Конечно! Всю ночь об этом думал, — с жаром отозвался Гатс, сжав кулаки.
— Ну ты погоди.
Вулф с улыбкой кивнул и повёл его к трибуне, возвышавшейся у стены. Гатс не понял, зачем, но послушно последовал. Вулф взошёл первым, потом повернулся к залу и, крепко обхватив руку Гатса, поднял её над головой.
— Ребята, остановитесь на минуту! — его голос гулко отразился от бетонных стен, сразу привлекая внимание. Гантели замерли в воздухе, лапы упали с глухим звуком, груши раскачивались без ударов. Все повернулись.
— Это — Гатс. Думаю, некоторые уже слышали. Гуль, который раньше был человеком. Боксёр, часто занимал первые места. Сейчас он борется со своим зверем... и, как по мне, довольно хорошо справляется. — Вулф усмехнулся. — Ему даже удалось положить меня на копчик. Так что... прошу поприветствовать нового члена нашего клуба.
Несколько мгновений была тишина, а затем кто-то первый захлопал. Потом другой, третий — и вот уже весь зал наполнился аплодисментами. Тяжёлые ладони били с силой, кто-то даже засвистел.
Гатс стоял на возвышении, глядя на этот суровый, сильный, но принимающий взгляд зала. В груди что-то сжалось — не от боли, а от тепла. Сколько времени прошло с тех пор, как он чувствовал себя частью чего-то настоящего?.. Он уже и забыл, как это — когда тебя принимают не за то, кто ты был, а за то, кто ты есть сейчас.
Он опустил голову, скрывая появившуюся на губах искреннюю, почти детскую улыбку.
Гатс, всё ещё немного ошарашенный тёплым приёмом, спустился с трибуны и направился вглубь зала. Здесь пахло потом, кожей и металлом — настоящая смесь, которую он помнил с юности, но теперь она казалась ему чище, честнее. Здесь не было масок — только бой с самим собой.
Он подошёл к стойке со скакалками. Взял одну потяжелее, обмотал руки бинтами и начал — ритмично, жёстко, с характерным свистом каната в воздухе. Сначала движения были неровные — мышцы ещё не привыкли к возвращению в форму. Но с каждой минутой он всё больше входил в ритм. Пот стекал по вискам, капал на пол, и каждый взмах скакалки звучал, как пульс — живой, отчаянный, настойчивый.
Затем он подошёл к груше. Обмотал кулаки плотнее, встал в стойку и выдохнул. Первый удар был глухим, тяжёлым — груша резко качнулась. Он начал с серий: левый, правый, уклон, апперкот. Удары сыпались, как ливень, ровный и яростный. Каждый удар он вкладывал не только силу, но и чувство — вспоминая каждую боль, каждый момент слабости, каждую тень в себе. Он бил, пока в груди не начало жечь, а дыхание не сбилось.
Переход к силовым — гантели. Он сел на скамью, взял по гантеле в каждую руку — и начал. Медленно, сосредоточенно, с ровным дыханием. Сгибания, жимы, подъёмы — он проходил весь комплекс, будто заново строя себя. Мышцы горели, но он продолжал. Потому что теперь, в этом новом теле, у него был долг — не только быть сильным, но и владеть этой силой.
Затем он пошёл к тяжёлой штанге. Взял вес больше, чем прежде когда-либо поднимал — и поднял. Руки дрожали, спина напряглась, но он не отступал. Каждый подъём был не просто упражнением — это был вызов. Себе. Прошлому. Своему зверю.
Когда он, наконец, остановился, весь в поту, грудь ходила взад-вперёд, как кузнечные мехи. Он посмотрел в зеркало: перед ним стоял не человек, не гуль — перед ним стоял тот, кто учится быть и тем, и другим. Сильный. Усталый. Но живой.
Гатс стоял у груши, пот стекал с его подбородка, ладони всё ещё сжимали бинты. Он тяжело дышал, когда перед ним внезапно возник кто-то, кого он точно не ожидал увидеть в таком месте.
Парень с розовыми, будто нарочно выкрашенными волосами, в аккуратной чёлке и идеально выбритым лицом, смотрел на него с лёгкой ухмылкой. Его кожа была почти фарфоровой, глаза чуть прищурены, а губы — вызывающе розовые. На нём была облегающая спортивная майка, чёрные перчатки и короткие боксерские шорты, больше подходящие для шоу, чем для реального боя.
— Ну что? — он приподнял бровь. — Хочешь сегодня по-настоящему побоксировать? Так сказать, твой первый бой в теле гуля. Проверим, кто из нас по-настоящему контролирует силу.
Он слегка наклонил голову, изучая Гатса с насмешкой, но не злобной — скорее, игривой. Его взгляд был одновременно вызывающим и странно дружелюбным. Как будто он не просто хотел драки — он хотел понять Гатса, узнать, на что он способен.
Гатс выпрямился, провёл тыльной стороной руки по лицу, вытирая пот, и молча посмотрел на розоволосого. Его взгляд был твёрдым, но внутри проскользнуло удивление: в этом парне чувствовалась сила. Не такая как у Вулфа — не звериная, не ломающая, а техничная, хищная и быстрая. Такой, что можно и не заметить, как проиграл.
Он кивнул.
— Давай. Только не жди от меня показа. Я бью всерьёз.
Розоволосый парень подмигнул, оттолкнулся от стены и начал медленно отступать к рингу. Его движения были грациозны, словно танец, и в них чувствовалась уверенность того, кто дрался не первый год. Гатс шел следом — уже переодетый, бинты затянуты, перчатки натянуты до хруста. Он ступал тяжелее, основательнее, будто каждый шаг закреплял в нём решимость.
Толпа в зале, заметив, что начинается спарринг, замолкла, лишь шепот прошёл по рядам.
— Ты против Юджина? — спросил кто-то.
— Да.
Когда прозвенел гонг, Гатс встал в стойку — чёткую, привычную. Его взгляд сфокусирован, дыхание ровное. Юджин же выглядел расслабленно, будто вышел на показательное выступление. Он кружил вокруг, легко касаясь канатов, как будто проверял ритм зала, пола, воздуха.
Гатс сделал первый шаг — короткий джеб, резкий и хлёсткий. Юджин увернулся с поразительной легкостью, словно знал, куда тот ударит. Затем последовал обмен ударами. Юджин был быстрее, но удары Гатса были куда тяжелее, и каждый из них гремел как молот по дереву.
Минуты шли, бой становился всё яростнее. В какой-то момент Гатс ударил настолько мощно, что Юджин отлетел к канатам и чуть не упал, лишь удержался благодаря невероятному равновесию. Толпа ахнула. Даже Вулф напрягся.
Но Гатс, охваченный моментом, чуть потерял концентрацию — сила взяла верх над техникой. Юджин это понял мгновенно. Он резко сместился, шаг вправо, обманка, уклон — и внезапный удар точно в висок. Гатс пошатнулся. Ещё один — в печень. Ещё — в челюсть.
Ринг словно качнулся.
Гатс попытался собраться, но тело уже не слушалось. Он сделал шаг вперёд, ударил в воздух, и тут Юджин нанёс последний точный апперкот снизу.
Гатс упал на колено, тяжело дыша. Он не был сломлен. Он просто выдохся.
Юджин подошёл, протянул руку и улыбнулся:
— Ты чёртов монстр… Но, брат, тебе нужно научиться отдыхать в бою.
Гатс усмехнулся, принял руку и поднялся.
— А тебе — быть тяжёлым. Тогда бы я не устал.
Толпа засмеялась, аплодисменты пронеслись по залу. Это был не проигрыш. Это было рождение бойца, способного биться, даже когда сердце разрывается между зверем и человеком.
После боя в зале остался лёгкий гул — не от голосов, а от впечатлений. Удары, пот, дыхание, напряжение — всё рассеялось в воздухе, оставив после себя лишь внутреннее послевкусие, будто каждый из них прожил нечто большее, чем тренировку. Гатс, обливаясь потом, стоял у стены, вытирая лицо полотенцем, и чувствовал не усталость, а чистое, необъятное удовлетворение. Он не просто тренировался — он дышал.
Юджин хлопнул его по плечу:
— Добро пожаловать в стаю, зверь.
В этот момент Вулф, стоявший на импровизированной трибуне у ринга, хлопнул в ладони.
— Стоп! Всё, хватит на сегодня! — прогремел его голос, будто гром. — Собираемся! Все — в бар! За мой счёт!
Зал взорвался радостным ревом. Кто-то бросил перчатки вверх, кто-то с криком от радости метнулся к раздевалке.
— Я думал, этот день никогда не наступит! — засмеялся один из бойцов, запрыгивая в душ.
— Серьёзно? У нас тут ещё и пить можно? — шутливо возмутился парень.
Гатс остался стоять на мгновение, вбирая в себя смех, разговоры, стук душевых и запах горячей воды, пропитанный мылом и потом. Он смотрел на этих гулей, бойцов, таких же, как он, и впервые не чувствовал одиночества.
Он глубоко вздохнул, отбросил полотенце, стянул футболку и направился в душ, где струи воды с шипением приняли его, смывая не только пот, но и страхи. Он улыбался, как улыбается человек, которому, наконец, позволили быть собой.
К нему с ухмылкой подошёл Вулф, уже переодетый в тёмную куртку, с влажными следами от душа на висках. Он положил ему руку на плечо — крепко, по-дружески.
— К сожалению, брат, пиво — это из мира людей. Нам, гулям, оно не то что не в кайф — оно в желудке словно камень. Говорят, вкусный напиток, особенно после хорошей драки, но… — он пожал плечами, усмехаясь. — Увы, удовольствие не для нас.
Гатс посмотрел на него с лёгким разочарованием.
— Да уж… А я так мечтал о холодной кружке после боя.
Вулф хлопнул его по спине.
— Не переживай. Для нас есть кое-что не хуже. Один мой знакомый в баре готовит специальный коктейль — с кофеином, с горечью и с каплей... особого вкуса. Вроде как для гулей, но ощущение — будто пьёшь что-то человеческое. Расслабляет не хуже пива, а башка остаётся ясной.
Он подмигнул.
— Так что всё классно, не грусти. Главное — с кем пьёшь, а не что. Пошли, брат, ты это заслужил.
Толпа, распаренная после тренировки, шумно и весело высыпала из зала на улицу. В воздухе ещё витал запах пота, мыла и свежих дождевых капель — над Токио висела влажная, но тёплая ночь. Улицы отражали свет неоновых вывесок, а мокрый асфальт переливался всеми цветами, словно город сам дышал.
Гатс шёл рядом с Вулфом, плечом к плечу, чувствуя, как его мышцы приятно наливаются усталостью. За спиной гомонила вся команда — кто-то уже шутил, кто-то спорил о приёмах, кто-то делился воспоминаниями о первых боях. Казалось, каждый здесь знал друг друга сто лет.
— Где находится бар? — спросил Гатс, откинув волосы со лба.
— Тут недалеко. Пару кварталов вниз, через торговый переулок. Место не светское, но своё, — ответил Вулф с лукавой улыбкой.
Они прошли мимо шумной аллеи с автоматами, где моргали экраны игровых консолей, и свернули в более узкую улочку — ту, что знали только местные. Здесь уже не было ярких витрин — только серые стены, тусклый свет фонарей и надпись на табличке, исписанной иероглифами: "Nox" — бар для тех, кто живёт в тени.
— Это он, — сказал Вулф. — Место, где гулям можно быть собой.
Дверь распахнулась, и изнутри донёсся тёплый аромат кофе, металла и чего-то ещё... немного животного, немного домашнего. Гатс вошёл вслед за другими, чувствуя, как странная, но такая важная для него глава жизни начинает раскрываться.
Внутри царила тусклая, но уютная атмосфера. Бар был словно убежищем от внешнего мира — стены из тёмного кирпича, низкий потолок, увитый медными трубами, приглушённый свет от ламп с красными абажурами. За барной стойкой стоял высокий худощавый бариста с белоснежными глазами, вежливо кивая каждому вошедшему, будто знал их лично.
Музыка лилась едва слышно — джаз с глубоким басом, который вибрировал в груди.
Гатс и Вулф прошли к одному из больших столов у стены. Он был тяжёлый, деревянный, с потёртой столешницей, на которой уже стояли какие-то пустые бутылки и остатки закусок — очевидно, тут часто собирались свои. Остальные бойцы клуба шумно расселись рядом, кто-то потянулся, кто-то уже делал селфи на фоне кирпичной кладки и огромной картины в стиле нуар с изображением гуля в капюшоне.
— Ну что, заказываем? — спросил кто-то из ребят.
Бариста, подойдя к их столу, вынул блокнот, но Вулф лишь поднял руку:
— Как обычно, на всю команду. Только нашему новичку что-то особенное.
Бариста кивнул, исчез в глубине зала. Через несколько минут перед каждым из них оказались массивные кружки с густым напитком насыщенно-бордового цвета. Он парил в воздухе, будто дышал, — тёплый, пряный, чуть сладковатый аромат напоминал одновременно кофе, вино и что-то более дикое, животное.
— Что это? — спросил Гатс, понюхав напиток.
— Считай, коктейль для гуля, — усмехнулся Вулф. — Ничего человеческого, чистая алхимия: кровь, специи, немного экстракта кофе и чёрного мёда. Прогревает, насыщает и не сносит крышу. Ну, если не пить литрами.
Гатс взял кружку, посмотрел на поверхность напитка, где отражался мягкий свет ламп. Он не был уверен, готов ли... но затем он сделал глоток.
И понял — это было тепло. Это было покой. И это был он, частью чего-то большего.
Время текло, как медленно текущая река — неприметно, но с чувством. В воздухе витал запах напитков, лёгких специй и чего-то тёплого, почти домашнего. Над столом то и дело поднимались тосты — за победу Гатса над зверем внутри, за первую тренировку, за силу, за то, что все выжили, за хорошее будущее. Каждый тост сопровождался весёлым смехом, дружескими толчками в плечо и теми взглядами, что бывают только между теми, кто побывал по одну сторону боли.
Гатс, сидя в полутени у стены, с кружкой в руке, впервые за долгое время позволил себе просто быть. Он слушал шутки, наблюдал, как кто-то играет в армрестлинг на краю стола, а кто-то включил старую колонку и поставил тяжелый блюз, от которого воздух дрожал. Один из гулей, высокий и щуплый, начал танцевать нелепый танец, вызвав смех всей компании.
Вулф, расслабившись, рассказывал какую-то громкую байку, сопровождая её жестами, будто вырезая воздух. Он то поднимал руки, то наклонялся к каждому из ребят, делая голос почти заговорщицким. Все слушали, как дети у костра. Иногда кто-то перебивал, выкрикивая «Ты врёшь!» или «Да ладно тебе!», но это только добавляло уюта.
Кто-то пододвинул Гатсу ещё один напиток, и тот лишь хмыкнул, отодвигая. Он уже чувствовал, как расслабляется не только тело, но и разум. Ни боли, ни злобы, ни тревоги. Только этот тёплый полумрак, тиканье часов над баром и громкий, живой смех людей, с которыми не страшно.
Он не помнил, когда в последний раз смеялся — по-настоящему. А тут… он поймал себя на том, что улыбается. Честно, открыто. И никто не смотрел на него с жалостью или подозрением. Здесь не было масок, только гули, уставшие от одиночества, боли и вечного страха, которые нашли место, где можно просто быть собой.
Это была не просто встреча. Это было принятие.
Вдруг кто-то зашел в бар. Помещение наполнился новой тишиной, но это была не мертвая тишина — это была тишина настороженного интереса, как перед бурей. Все взгляды скользнули по рыжеволосой незнакомке — будто светлая искра ворвалась в эту приглушённую, спокойную атмосферу. Её походка была легка и уверена, как у хищницы, знающей, что в этом помещении ей нечего бояться. Она была одета в облегающее платье, каждый её шаг был точно выверен, голос — мягок, но с едва уловимой иглой власти.
Она небрежно миновала гулей, сидящих за столами, проигнорировала парочку нетрезвых, заворожённых взглядов — и направилась прямо к Гатсу. Взгляд её был цепким, прищуренным, с тем блеском в глазах, что появляется у тех, кто знает больше, чем говорят.
— Добро пожаловать в мой бар, — произнесла она, опускаясь к нему на колени, как будто это была привычная игра. Она без стеснения провела пальцами по его лицу, сняла повязку, и на миг её улыбка исчезла. Один живой, человеческий глаз и второй — наполненный кровавым свечением гуля. Контраст был слишком ярким.
— Я давно хотела встретиться с тобой, но, к сожалению, немного опоздала.
— Это Итори, — негромко пояснил Вулф, чуть склонив голову.
Гатс нахмурился. Он спокойно, но твёрдо подвинул девушку с колен, словно возвращая личное пространство себе.
— И мне приятно, — произнёс он. — Но зачем такая близость?
Итори лишь загадочно улыбнулась, прикусывая губу, словно играя в недосказанность.
— Хотела увидеть такую редкость, как ты.
— Редкость?
— Да. Полугуль. Не до конца человек, не до конца чудовище. Существуют легенды… Один, как ты, — возможно, где-то ещё есть. Но о нём никто ничего не знает.
— Где его можно найти?
— Я же говорю — легенды. Я не знаю. Но если он существует, то рано или поздно он выйдет из тени.
Она медленно встала, поправляя платье, будто ничего и не было, хотя её взгляд неотрывно цеплялся за лицо Гатса. Остальные в баре переглянулись, но никто не посмел встревать.
— Но если я буду нужна… — её голос стал шепотом, почти бархатным, — …обращайся.
Она развернулась и исчезла за дверью, словно ничего не нарушила. Но воздух в зале изменился. Он стал тяжелее. Глубже. И Гатс понял — ему предстоит узнать гораздо больше, чем он думал.
Так и завершился этот насыщенный вечер — не громко, но с осадком. Гатс вышел из бара один, проводив Вулфа и остальных лёгким кивком. Ночь над городом была влажной и шумной — в небе гудели самолёты, где-то вдали лаяла собака, неоновый свет вывесок отражался в лужах, как будто город плакал огнями.
Он шёл медленно, не спеша, каждый шаг отдавался гулким эхом в его мыслях. Легкий ветер касался лица, будто напоминал: ты жив. Ты всё ещё идёшь. Но что теперь значит идти?
Итори…
Её слова звучали в голове, как заклинание. "Таких как ты почти нет… но, возможно, ты не один…" Эта мысль въедалась в разум. Неужели где-то в мире действительно есть кто-то, кто может понять его — не по сочувствию, а по сути?
Дома было тихо.
Он снял пальто, прошёлся по комнате и опустился на стул, не включая свет. Только слабое сияние фонарей проникало сквозь щель в занавеске, вырисовывая его силуэт. Он прислушался к себе. Сердце билось спокойно. Но под этой поверхностью зрело что-то иное — смесь тоски, надежды и глухого голода.
Впервые за долгое время он не чувствовал себя одиноким — и это было пугающе. Он откинулся назад, закрыл глаза и позволил себе подумать: если таких, как он, больше одного — кем же он станет, когда найдёт остальных?
С этими мыслями он просидел почти до рассвета.
Уже на рассвете, когда первые лучи солнца робко пробивались сквозь серое марево небес, Гатс вышел из дома. Воздух был свежий, с лёгкой прохладой, будто ночь не спешила уступать место дню. Он накинул чёрную повязку, закрыл глаз и поправил воротник куртки. Мир вокруг будто только пробуждался: сонные улицы, редкие прохожие, скрип утренних автобусных тормозов и запах влажного асфальта после ночной прохлады.
Он шёл в сторону училища уверенно, но не спеша. Мышцы ещё помнили напряжение вчерашних боёв и тренировок, но внутри была лёгкость. Он чувствовал себя цельным. Не человеком. Не гулем. Собой. Плечи расправлены, взгляд — прямой. Боль и тревоги не исчезли, но стали как будто тише. Как будто утро несёт с собой не только свет, но и обещание, что, возможно, всё не зря.
Навстречу ему попадались студенты — кто-то жевал булку на ходу, кто-то разговаривал по телефону, кто-то кидал взгляд в его сторону и тут же отводил глаза. Они не знали, кто он, и это давало странное ощущение свободы.
Гатс медленно повернулся на голос. Перед ним стоял мужчина в элегантном костюме, излишне ухоженный, будто только что сошёл с обложки модного журнала — с идеальной причёской, платочком в нагрудном кармане и кольцами на пальцах. Его манеры, взгляд, даже интонация — всё в нём отдавало изысканным притворством, но внутри что-то подсказывало: этот тип — не просто модник. Он был гуль. И его запах — сладковато-металлический, утончённо подавленный — лишь подтверждал это.
— Слушай, привет... Мне бы помощь не помешала, — сказал он с лёгкой улыбкой и сделал шаг ближе, — мы ведь всё же из одной расы, верно?
Гатс смерил его холодным взглядом, и всё его тело напряглось. Он не знал, кто этот парень, но ощущал, что за вежливым фасадом кроется нечто опасное. Он тяжело выдохнул, словно избавляясь от напряжения, и резко ответил:
— Куда?
Мужчина изящно указал рукой в сторону переулка.
— Туда, за угол. Буквально на пару слов.
На секунду Гатс задумался. Инстинкт подсказывал — лучше уйти. Но что-то в голосе незнакомца — в его холодной любезности — звучало, как вызов. Он не мог просто так отвернуться.
Он бросил последний взгляд на здание училища и свернул с дороги, ступая за этим странным мужчиной. Тень утреннего солнца легла на его плечи, а в воздухе будто повисло предчувствие чего-то тревожного.
Когда они зашли за угол, Гатс сразу насторожился — узкий проход, мусорные контейнеры, слегка сырой асфальт, запах гнили и железа в воздухе. Он был готов к чему угодно… кроме того, что услышал.
— Я под мусорку уронил кольцо своё, — произнёс Цукияма с той же манерной мягкостью в голосе, будто бы речь шла о самом важном предмете в мире, — и только сейчас вышел из химчистки. Можешь достать его?
Гатс уставился на него в молчании, приподняв бровь.
— И для этого ты меня позвал? — в голосе уже звучало раздражение. — Ты мог так же и человека позвать. При чём тут «одна раса»?
Цукияма театрально вздохнул и пожал плечами, отводя взгляд, как будто оскорблён.
— Ну, если на тебя посмотреть… ты немного… — он сделал паузу, будто подбирая слово. — Небрежен. И мне кажется, тебе не будет тяжело залезть под бак. У тебя же... природная грубость. — он улыбнулся, не скрывая иронии.
Гатс тяжело выдохнул и на секунду закрыл глаза, пытаясь не поддаться гневу. Его кулаки сжались, но он сдержался. Не отвечая, он опустился на колени, медленно наклонился и полез под ржавый мусорный бак, ощущая холод и грязь на коже. Пальцы коснулись чего-то металлического — гладкого, массивного кольца с тонкой гравировкой. Он вытащил его и резко встал.
— Вот твоё кольцо, — бросил он, протягивая его, с лёгкой тенью презрения в голосе.
Цукияма бережно принял его, как будто Гатс только что спас фамильную реликвию.
— Ах, прелесть. Ты и правда не безнадёжен, — сказал он с лукавой полуулыбкой, играющей на губах.
Гатс лишь молча смотрел на него, внутри будто медленно закипая, и понимал — этот гуль, несмотря на свою вежливость, был опасен. Но не в том смысле, как Нишики или Вулф. Он был опасен по-другом.
Цукияма поправил лацкан дорогого костюма, изящным жестом откинул прядь волос и, чуть прищурившись, посмотрел на Гатса.
— Ты, должно быть, уже понял, что я не из бедных. А ты, — он смерил его взглядом, в котором сквозила снисходительность, — скажем так, не особо следишь за внешним видом. Пошли ко мне, я подкину тебе... как это говорят? «На лапу».
Гатс насторожился. Его взгляд упал на тонкую нить крови, что запеклась у воротника мужчины, и едва заметный жест — дрожь пальцев, влажный блеск в глазах. Инстинкт, тот самый, снова взвыл внутри. Этот гуль был опасен. Не физически — морально. Слишком гладкий. Слишком вежливый. Затем он увидел его стояк, в его штанах что-то пульсировало.
Гатс не сдержался. Его кулак резко врезался в скулу Цукиямы, не столько для того, чтобы навредить, сколько чтобы напомнить: он не дичь.
— Ещё раз подойдёшь ко мне с этим мерзким лицом — я сотру его в бетон, — прорычал он.
Цукияма пошатнулся, но тут же выпрямился, его губы изогнулись в лёгкой ухмылке. Кагуне вырвалось наружу — тонкое, изогнутое, как изысканная сабля, — и черкануло по щеке Гатса, оставив тонкую кровавую полоску.
Гатс рефлекторно схватил мусорный бак, приподнял его, как пушинку, и направил на противника.
— Здесь полно людей, — проговорил он глухо. — Хочешь спектакля — устроим. Но если я начну, ты отсюда не уйдёшь.
Цукияма, затаив дыхание, оценил ситуацию. Его глаза сузились, но он спрятал кагуне и вытер кровь белоснежным платком, словно это была пыль на лакированной обуви.
— Ладно. Пока что ты победил... но это — лишь начало. — Он улыбнулся с хищной вежливостью. — Увидимся, Гатс.
Цукияма скрылся за углом, оставив после себя лишь тонкий, почти парфюмерный запах свежей крови и опасности.
После того как Цукияма исчез в переулке, оставив после себя только неприятный осадок и тонкий, металлический запах, Гатс тяжело выдохнул и поставил мусорный бак на место. Он провёл тыльной стороной руки по лицу, смахивая тонкую струйку крови с щеки, и посмотрел на ладонь — кровь уже почти не шла.
— Тварь, — пробормотал он.
Оглядевшись, он вышел из переулка и направился к ближайшей витрине, где, как в зеркале, увидел своё отражение: измятая футболка, немного запачканная в пыли и мусоре, небольшое пятно на рукаве, волосы растрёпаны, взгляд хмурый. Он вздохнул и подошёл к ближайшему автомату с напитками — не ради жажды, а чтобы использовать его как стол. Достал из рюкзака влажные салфетки, которыми снабдила его Тоука «на всякий случай», и начал вытирать пятна с одежды, приглаживать волосы, приводить себя в порядок.
Процесс занял несколько минут, и хоть полностью идеально выглядеть не удалось, всё же он стал более опрятным. Накинув куртку поверх футболки, он выпрямился и решительно направился к двери учебного учреждения.
Внутри уже звучали шаги, смех, хлопки тетрадей и позвякивание ключей от шкафчиков. Звонок ещё не прозвенел, но коридоры уже начали наполняться студентами. Гатс шёл по ним, как по воде, спокойный и уверенный, хоть внутри ещё плескалась злость.
Но всё же, он пришёл. Несмотря ни на что, несмотря на кровь, на угрозу и напряжение — он пришёл учиться. Потому что часть его всё ещё цеплялась за человеческую жизнь. И он не собирался её отпускать.
Гатс прошёл по шумному коридору, где студенты спешили к своим занятиям, кто-то пил кофе, кто-то перебрасывался шутками. Всё вокруг напоминало о нормальной жизни — той самой, которую он всё ещё пытался удержать в своих ладонях. Вдруг из-за угла, словно по команде судьбы, показался Хиде.
— Эй, ну ты даёшь, — усмехнулся он, подходя ближе. — Думал, тебя опять снесло каким-то ураганом, а ты живой и даже почти улыбаешься.
Гатс слегка склонил голову набок, уголки его губ дрогнули.
— Ну, бывает, — отозвался он, — просто утро было… насыщенное.
— Судя по футболке — ты сражался с мусорным демоном и одержал победу, — Хиде подмигнул и хлопнул друга по плечу.
Гатс хмыкнул, но в его глазах уже не было прежней тяжести. Вместо неё — лёгкая усталость и спокойная, почти домашняя теплота. Он не сказал ни слова, но в этом взгляде Хиде прочитал всё.
— Ладно, пошли. Сегодня, кстати, обещали, что на истории будет киномарафон — лучшее, что может быть в понедельник.
— Главное, чтобы не фильм про гулей, — буркнул Гатс с кривой ухмылкой.
— Ну, тогда остаётся только комедия… — Хиде рассмеялся.
Они пошли по коридору рядом, плечом к плечу. Гатс чувствовал себя человеком. Пусть ненадолго, пусть наполовину, но всё же — человеком. И этого, хотя бы сейчас, было достаточно.
