Глава 5 <<Узы>>
28 июня 2025 г., 02:46
Гатс моргнул, не до конца веря происходящему. Всё вокруг застыло в искажённой, кроваво-красной палитре. Песок под ногами хрустел, будто был усыпан осколками костей. Арена, будто вырезанная из самого безумия, окружалась стенами, усеянными цепями, шипами и горящими факелами, а над ней витал запах железа и гнили.
Перед ним — десять монстров, каждый из которых был чудовищной формы: когтистые, с бледной толстой кожей, натянутой на мускулы и кости. Некоторые напоминали мутировавших зверей, другие — что-то более древнее и жуткое, будто тени из чужих кошмаров. Все они дышали тяжело, мерзко, у каждого слюна стекала по клыкам.
А сверху, с высоты, звучал голос — резкий, насмешливый и дерзкий. Гатс поднял голову. На трибуне стоял тот самый парень с розовыми волосами — тот, с кем он недавно сражался. Сейчас его глаза сияли каким-то безумным весельем.
— Где ты? — продолжал он.
— Ты в аду. В аду, который я приготовил. Тут ты — не воин, не герой… Ты — мясо. Жертва! Ну что, зверь, покажи мне, как ты умираешь!
В этот момент с неба, будто пронзив пространство, с грохотом рухнул меч. Огромный, грубый, с поцарапанным клинком, тяжёлый, будто выкован из самой ярости. Его рукоять трещала от напряжения, словно сама сила, что несла его, рвалась наружу.
Гатс потянулся, схватился за рукоять и почувствовал, как его сердце будто забилось громче. Его ладони стиснули сталь, и он, с силой, поднял меч.
— Неважно, где я, — прорычал он. — Я убью всех.
Он встал ровно, и его глаза засверкали тем огнём, что мог пугать даже чудовищ. И чудовища, окружившие его, замерли на миг. Тишина перед бурей.
Он шагнул вперёд — и земля под ногами треснула. Огромный меч тянул руку вниз, как якорь, но Гатс не дрогнул. Его взгляд — бешеный, голодный, острый как лезвие — вонзился в ближайшего монстра.
Первый бросок. Тварь, напоминавшая слепую гиену, с уродливым вытянутым черепом и обвисшей кожей, прыгнула на него, изрыгнув кислоту вместо рыка. Гатс, не уворачиваясь, занёс меч, и с нечеловеческой яростью разрубил её сверху вниз. Хрустнули кости, и тело разошлось надвое с таким отвратительным чваком, что внутренности брызнули на песок, а вонь парализовала бы обычного человека. Из расколотой груди хлынул густой тёмно-фиолетовый гной, обдавая его лицо и грудь.
Следующий монстр напрыгнул сбоку, его когти срезали часть плеча Гатса, но тот лишь рявкнул — не от боли, а от возбуждения. Развернулся и ударил так, что голова твари отлетела с хрустом, оставив после себя мясистый обрубок, пульсирующий и изрыгавший тёплую пену. Тело рухнуло, а глаза ещё шевелились в разорванной голове, барахтаясь в предсмертной гримасе.
Третья тварь не выдержала — попыталась отступить, но Гатс схватил её за позвоночник, вырвав из мяса клок кожи и мышц, и, не отпуская, со всего маху ударил ею по другой. Хруст и треск — как будто сломали хребет гигантской крысе. Кровь, тёмная и вязкая, забрызгала его волосы, и они слиплись, капая по лицу.
Он ревел, как зверь, в его глазах уже не было ничего человеческого. Его меч вонзался в тела, выдирал кости, вычерпывал органы, ломал грудные клетки. Один из монстров попытался вцепиться в его шею, но Гатс взял его рукой за нижнюю челюсть и медленно оторвал, с мерзким звуком мяса, что рвётся, как мокрый лоскут. Из пасти повалил запах тухлой крови и рвоты.
На него прыгнул другой — с тремя руками и человеческими младенцами, сросшимися с животом. Меч прошёл сквозь оба тела: и грудную клетку монстра, и крошечные, бьющиеся в конвульсиях существа, приклеенные к нему. Они плакали… по-настоящему плакали. Но Гатс не останавливался. Он вытирал меч о песок и продолжал.
Под конец битвы арена была залита мясом. Кишки валялись под ногами, как толстые канаты. Один из монстров, не убитый сразу, стонал в углу — его нижняя часть была разрублена, а верхняя тянулась прочь, волоча за собой вывернутые внутренности. Гатс подошёл, наступил на его лицо и раздавил череп, как перезревший фрукт.
Он стоял посреди поляны из плоти, весь в крови, не различая — его ли она, или чужая. От него пахло гнилью, жаром и убийством. Он не дышал — он только смотрел вперёд, в тишину, которую оставил после себя. И на арене не осталось никого, кто мог бы выжить.
Гатс стиснул зубы, его грудь бешено вздымалась, а мышцы напряглись, будто собирались взорваться из-под кожи. Перед ним появлиась - Тоука, извивающаяся в руках розоволосого ублюдка, который гладил её лицо, жадно целовал шею, удерживая её, как куклу. Она вырывалась, но была слаба, а её глаза — полны ужаса и отвращения.
— Приятно, когда то, что тебе дорого, унижено, да, Гатс? — прохрипел розоволосый, не отрывая взгляда от девушки. — Посмотри, как она беспомощна. Ты хочешь спасти её? Так спаси… если сможешь.
Но стоило Гатсу сделать шаг, как перед ним выросли новые монстры — десяток, может больше. Каждый из них отвратителен по-своему: у одного вместо головы — рой насекомых, сочащихся из черепа; у другого — руки, покрытые детскими лицами, которые плакали и кричали; один полз, оставляя за собой слизистый след, из которого вырывались обрубки пальцев и глаз.
Они окружили его, как стена из боли и безумия.
Гатс поднял меч. Его рука дрожала. Не от страха — от ярости. Кровь кипела, сердце бешено стучало, а в голове не было мыслей.
Он зарычал, но не смог двинуться — слишком много. Их крики, хрюканье, стоны и треск костей перекрывали всё. Один монстр ткнул в него копьём из костей, другой — щёлкнул отвратительными челюстями в сантиметре от лица. Они играли с ним. Дразнили. Знали, что он не сможет пробиться.
А впереди Тоука больше не кричала. Она просто смотрела на него, глаза в слезах, губы дрожат. Безмолвный взгляд: «Спаси…»
Гатс закричал. Не от боли. От безумия. От бессилия. От ярости, которая разрывала грудную клетку. Его тело начало дергаться, как будто в нём снова что-то просыпалось. Что-то звериное… что-то более голодное, чем сами монстры.
Гатс резко распахнул глаза. Грудь сжалась, будто чьи-то когтистые пальцы сомкнулись вокруг сердца. Воздуха не хватало. Он задышал часто, шумно, с хрипом — будто захлёбывался собственным страхом. Глаза бегали по комнате, но всё расплывалось — тени на стенах казались клыками, пол — живым, а потолок будто давил, спускаясь ниже с каждой секундой.
Он схватился за грудь, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Пальцы дрожали. Тело было липким от пота, рубашка прилипла к спине, будто в ней кто-то дышал. Горло сжалось, он не мог даже закричать. Только шепотом прошипел:
— Это... был сон... Сон…
Но разум не верил. Образы ещё были перед глазами: залитая кровью арена, искажённые тела, Тоука, которая смотрела на него, беспомощная… а он — стоял.
Гатс упал на колени прямо у кровати, вцепившись пальцами в ковёр, будто в реальность, пытаясь вернуть себе опору. Он не плакал — дыхание слишком рваное, чтобы дышать, не то что рыдать. Паника сжала его, не отпуская.
Он дышал, судорожно, ища глазами окно, свет, звук, всё, что могло напомнить — он в безопасности.
— Я… здесь… я… — повторял он сдавленно.
Медленно, шаг за шагом, он начал ползти к умывальнику. Включил воду. Ледяные капли обожгли ладони, лицо, шею — он схватил себя за волосы, чтобы не дать голове расколоться.
Он залез в душевую, прижавшись лбом к прохладному зеркалу, и только через минуту понял — он снова здесь, он проснулся.
Но тревожный гул страха ещё пульсировал в груди, как эхо в глухой пещере.
Поток холодной воды хлестал по коже, будто хотел смыть не только пот и страх, но и сам сон, саму память о нём. Гатс стоял, опустив голову, тяжело дыша, вода текла по его лицу, по шее, по телу, обрисовывая мускулы, оставляя мурашки на коже, но внутри было всё так же холодно.
Он поднял руку и долго смотрел на неё — крепкую, покрытую лёгкими ссадинами, с зажившими следами недавних боёв. Но сейчас она казалась чужой. Эта рука, — она же держала тот гигантский меч… или нет?.. Это был сон… просто сон.
— Что это было… — прошептал он, сжимая кулак. — Почему мне это приснилось?.. И как это произошло?..
Ответа не было. Только холод, только вода, только напряжённый гул в голове. Он вглядывался в изгибы пальцев, в прожилки, в мелкие шрамы — всё казалось настоящим. Но чувство, что сон был больше, чем просто наваждение, не отпускало.
«Это не был просто кошмар… Это было что-то ещё. Чужое. Голодное. Настоящее.»
Он откинул голову назад, позволив струе воды хлестать по лицу, как будто пытался разбудить себя снова. Сердце билось медленно, но всё ещё туго, и где-то в груди копошился странный страх — не за себя, нет. За тех, кто рядом.
За Тоуку. За Хиде. За всех.
— Я не позволю… — прошептал он сквозь стиснутые зубы. — Никому.
Вода продолжала литься. Но теперь не только страх наполнял душевную тишину — вместе с ним пришла решимость. Гатс поднял голову. В глазах снова появился тот самый хищный, живой огонь.
После холодного душа, парню нужно было на работу. Он собрался быстро, почти молча. Надел простую тёмную рубашку, поверх неё — куртку, затянул ремень, поправил бинты на предплечьях, привычно нахлобучил капюшон. Закинув сумку на плечо, он задержался лишь на мгновение у зеркала. Взгляд твёрдый, спокойный, но в глубине — что-то новое. Что-то, что постепенно выковывалось в нём с каждым днём, с каждой болью, с каждым выбором.
Утренний воздух был свеж, но отдалённый шум улицы словно напоминал, что мир не ждёт. Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам, словно знал путь наизусть. Потому что знал. Потому что это место стало частью него. Антейку.
Тихий уголок в хаотичном Токио, где даже таким, как он, можно было найти передышку. Не укрытие. А новый дом.
Когда Гатс толкнул дверь, знакомый колокольчик над входом издал звонкий звук. Едва переступив порог, он почувствовал то, что заставляло его возвращаться сюда снова и снова: запах кофе, тёплый свет, чуть влажный аромат пыли и дерева, шелест голосов вдалеке. Здесь он был не просто "ещё один гуль", не "ошибка природы", не "монстр". Здесь он был собой.
Он подошёл к стойке и без слов взял тряпку. Привычное движение. Как в ритуале — ежедневно, чтобы выразить благодарность. Не потому, что его заставляли, а потому что он сам этого хотел. Это было его способом отплатить — не деньгами, не словами, а делами. Уборкой. Тишиной. Надёжностью.
Он был обязан им слишком многим, чтобы просто исчезнуть.
Они приняли его тогда, когда он не знал, кто он.
А теперь он знал.
Он был тем, кто защищает. Тем, кто благодарит. Тем, кто остаётся.
Йошимура подошёл к нему тихо, почти неслышно — как всегда. Присел рядом, положив руки на колени, и какое-то время просто молчал, наблюдая за тем, как Гатс протирает стойку. Это молчание было не глухим, а тёплым — как будто старый друг просто сел рядом, чтобы поддержать своим присутствием.
Гатс не сразу заговорил, но вопрос, что давно терзал его, сам вырвался наружу:
— Слушай… Мне сегодня приснился сон. И странный, до ужаса. Всё то время, что я в этом теле, мне не снилось вообще ничего. А теперь — вот.
Йошимура слегка нахмурил лоб, задумался, затем улыбнулся уголками губ, мягко и чуть грустно — как гуля, повидавший многое.
— Твоя душа… она беспокойна, — произнёс он тихо. — Ты истощён не телом, а сердцем. Переживания, страхи, сомнения — всё это копится внутри, будто вода в сосуде, и в какой-то момент оно должно было вылиться. Вот и вылилось — во сне.
Он на мгновение замолчал, глядя в окно, где капли дождя медленно стекали по стеклу, будто повторяя его мысли.
— Но знаешь… это даже хорошо. Это значит, ты живее многих. Ведь когда человек перестаёт видеть сны — он потихоньку умирает внутри. А ты — жив. И сны твои говорят тебе об этом.
Он поднялся, похлопал Гатса по плечу — крепко, почти по-отцовски.
— А ещё… — сказал он уже уходя, — может быть, это предчувствие. Не обязательно плохое. Но раз жизнь подаёт тебе знаки, то мой тебе совет — живи. Не выживай. А живи.
Уже поднимаясь по лестнице, Йошимура на мгновение остановился, обернулся через плечо, и, словно между делом, но с явной заботой в голосе, добавил:
— Ах да… Чуть не забыл. Тоука ещё приболела. Вроде бы и не серьёзно, но всё же — лежит дома. Отдохнуть бы ей не помешало.
Он задержал взгляд на Гатсе, будто невидимыми словами просил — зайди, навещай, не будь чужим. А потом вновь двинулся вперёд, оставляя за собой только лёгкий запах кофе и ощущение, что сказал больше, чем показалось на первый взгляд.
Слова о Тоуке отозвались в Гатсе странным откликом. Он вспомнил её взгляды, её сдержанную силу, тот характер, что прятал заботу под острым языком. И теперь она была где-то одна, с температурой, в этом жестоком мире, где даже болезни могли быть опасными.
Он не стал переодеваться дома — скинул рабочую одежду прямо в подсобке Антейки, наскоро накинул простую тёмную куртку, затянул капюшон и выбежал, при этом захлопнув за собой дверь с такой силой, что повеяло ветром в коридоре. Город, как всегда, не ждал никого. Но Гатс пробирался сквозь него как через лес — в каждом звуке, в каждом запахе ему слышалось «поторопись».
Он свернул в переулок, потом вынырнул на небольшой местный рынок — место, скрытое от туристов, в котором торговали настоящим: старыми журналами, сушёной рыбой, керамикой, и… цветами. Именно здесь он остановился. Старушка-продавец смотрела на него с интересом — не каждый день к ней подходили с таким лицом, будто сейчас решается чья-то судьба.
Гатс взял букет, не спрашивая цену. Он просто вцепился в него, как в оружие — разноцветные гвоздики, лилии и чуть подвядшие, но живые ромашки. Он даже не заметил, как заплатил и пошёл дальше, мимо снующих подростков, велосипедистов, и запаха жареных угрей с лавки на углу.
Дверь её квартиры была на втором этаже в типичной старой постройке — узкие ступени, скрипящие перила, запах пыли и чуть влажного дерева. Он постучал трижды. Тишина. Затем послышались шаги, и дверь резко отворилась.
— Чего тебе? — Тоука стояла в проёме, с одеялом на плечах, в домашней футболке, хрипловатая, с покрасневшими глазами.
Он шагнул внутрь, не дожидаясь разрешения. Один только взгляд на неё — и всё было ясно. Он аккуратно коснулся её лба, ладонью прижав к стене, и склонился ближе, чтобы точно понять — жар. Да, высокая температура. Он молчал. Лишь смотрел, изучал её глаза, в которых пульсировала усталость и неохотная благодарность.
— У тебя температура… и ты одна? — голос был низким, почти шёпотом, но твёрдым, как галька в воде.
— Не одна, — наконец ответила она.
В этот момент раздался радостный детский голос:
— Гаааатс!
Из глубины квартиры выскочила Хинами, пижаме с пандой, с растрёпанными волосами и яркой улыбкой. Она бросилась к нему, обвив руками его торс. Её энергия была настолько искренней, что он невольно улыбнулся.
Гатс, держа букет в одной руке, протянул его Тоуке.
— Я принёс. Думаю, немного красоты тебе не повредит, — он слегка усмехнулся.
Она взяла цветы, немного смущённо. Отвернулась, чтобы он не увидел её глаз. А он смотрел, не отводя взгляда. Потому что в этот момент, среди простых вещей он понимал, что сейчас он там где нужно.
Гатс плюхнулся за стол, чуть не сломав хрупкий табурет, за которым уже сидела маленькая девчушка.
— Ну, и зачем ты сюда приперся? — выпалила она с такой серьёзностью.
Гатс, только собравшийся перевести дух, открыл было рот, но тут же подпрыгнул от резкого, пронзительного звонка в дверь. И тут раздражённое бурчание Тоуки, которое перешло в почти театральный вскрик:
— Да что за чертовщина?! У нас сегодня что, день открытых дверей в дурдоме?!
Звук её шагов гулко разнёсся по квартире. Она резко распахнула дверь и на пороге, как ироничная пощечина её надежде на спокойный день, стояла подруга — аккуратная, в деловом пиджаке, с букетом или, быть может, пакетом с булочками в руках.
Как только Гатс повернулся, чтобы вновь опереться локтями о стол, на его плечо "невзначай" выплеснулась прохладная вода. Маленькая Хинами, держащая в руках подозрительно опустевший стакан, сделала вид, будто она невинная цветочная фея, и вообще, её тут не было.
— Эй… — пробурчал Гатс, быстро поднимаясь.
Рубашка прилипла к телу, как старая кожа, и он, не задумываясь, начал снимать её, выжимая по дороге. Обнажённый торс, мускулистый и покрытый лёгким блеском влаги, заиграл под светом ламп. Он направился к Тоуке, едва приоткрыв губы:
— Куда повесить мокрое?
Именно в этот момент, Тоука обернулась, а её подруга, стоявшая всё это время в коридоре с буханкой хлеба и, возможно, наивной верой в банальную встречу, застыла на месте. Глаза её округлились, а щеки стали цвета спелого граната.
— Ой… ну я, пожалуй, не буду вам мешать, — хихикнула она, пряча улыбку и пятясь к выходу, словно актриса, внезапно попавшая не на ту сцену.
— Да это не то, что ты подумала! — завопила Тоука, скидывая тапок в сторону убегающей подруги.
Но было уже поздно — дверь захлопнулась, оставляя после себя только лёгкий запах духов и тяжёлую, липкую тишину неловкости.
Гатс стоял с рубашкой в руке, медленно переводя взгляд на Тоуку. Тоука — на Хинами. А Хинами? А она просто залилась смехом, довольная своей проделкой, как кукловод, что только что устроил спектакль.
Хинами неожиданно перестала смеяться. Будто что-то внутри неё вдруг потеплело — она встала со своего места, подошла к Гатсу и крепко обняла его, спрятав лицо у него на груди. Он немного растерялся, стоя с мокрой рубашкой в руках, но не отстранился. Этот короткий момент — почти беззвучный, почти случайный — оказался удивительно тёплым. Будто весь её маленький мир в этот миг нашёл своё убежище.
Тоука, уже занёсшая руку, чтобы дать добрую взбучку за проделки, остановилась. Она хотела закричать, как обычно, но, взглянув на них, неожиданно для самой себя осеклась. В этой сцене было что-то... настоящее. Домашнее. Будто на секунду время замерло, и весь шум большого города отступил. Хотелось только тишины, уюта и чего-то простого.
— Хочешь кофе? — спросила она чуть мягче, чем обычно, отворачиваясь к кухонному уголку, чтобы скрыть своё смущение.
— Был бы не против, — ответил Гатс, легонько улыбнувшись, всё ещё держа в объятиях тёплое хрупкое создание, прижавшееся к нему всем доверием детского сердца.
Комната наполнилась ароматом свежесваренного кофе, словно уютная пелена, окутывающая стены и мысли. Тоука неспешно поставила на стол три кружки: одну — для себя, одну — для Гатса, и последнюю — для Хинами. Девочка сразу же ухватилась за свою кружку и с довольным видом втянула аромат, будто он мог заменить ей всё на свете. Она устроилась на полу, свернувшись клубочком с пледом, и с блаженным видом начала рисовать на бумаге, которую Гатс раньше случайно оставил в сумке.
Тоука села напротив, закинув ногу на ногу, и, не глядя на Гатса, отпила немного кофе. Он, в свою очередь, сделал то же самое и удивился: вкус был идеален. Тепло напитка разлилось внутри, как будто растворяя в себе напряжение последних дней.
— Значит, ты всё же научился варить кофе, — кинула Тоука с еле заметной улыбкой, будто проверяя его реакцию.
— Не я. Йошимура снова спас ситуацию. Но я на пути, — усмехнулся он, покачав головой.
Разговор пошёл сам собой. Они болтали о пустяках — о том, как глупо ведут себя студенты, как в соседнем магазине пропала вся партия шоколадок, как Хинами однажды пряталась в шкафу, потому что подумала, что в дом зашёл дух. Они смеялись, перебивали друг друга, делились историями, словно знали друг друга сто лет. Даже молчание было тёплым, живым, и не требовало слов.
Позже они играли в настольную игру, найденную Тоукой в старом ящике. Гатс сражался с кубиками, как с живыми противниками, Тоука подшучивала над его серьёзным лицом, а Хинами, как всегда, ловко выигрывала, не показывая, что делает это намеренно. Смех звенел в стенах, не громкий, но настоящий.
Когда за окнами совсем стемнело, Хинами уже спала, свернувшись на диване. Тоука накрыла её пледом. Гатс тихо стоял у окна, наблюдая, как редкие фонари расплавляются в дождливом воздухе города.
—Спасибо, — тихо сказала она, подойдя ближе. — За то, что пришёл.
Он ничего не ответил. Просто посмотрел на неё с той самой лёгкой, почти неуловимой улыбкой. И в этот миг даже самый непримиримый зверь внутри него затаился, убаюканный теплом чужого дома.
Гатс шагал по вечернему городу, вдыхая прохладный воздух Токио, в котором пахло мокрым асфальтом, жареными каштанами и далёкими огнями. Улицы были не так уж и многолюдны — большинство горожан уже прятались по домам, заваривая чай или прячась под одеялами от ночной прохлады. Он шёл с чуть нахмуренным лицом, руки засунуты в карманы пальто, взгляд скользил по витринам и неоновым вывескам. Мысли в голове были разрозненные, как листья в осеннем вихре, но среди них одна цепляла особенно сильно.
— А Тоука очень даже красивая...
Он сразу же смутился, как школьник, пойманный на чем-то запретном. Лицо его на миг покраснело, и он фыркнул, пытаясь прогнать это ощущение.
— Нет, нет, какая к чёрту романтика... Сейчас вообще не время, — пробормотал он себе под нос, ускоряя шаг, будто хотел убежать от собственных чувств.
Но как только он свернул за узкий угол между зданиями — туда, где тусклая лампа мерцала над ржавым мусорным баком — он замер.
Из переулка доносились глухие удары, приглушённые стоны и злобные смешки. Кто-то кого-то избивал. Безжалостно. С наслаждением.
Гатс напрягся. Его инстинкты сработали мгновенно. Он сделал шаг ближе, прижался к стене, и осторожно выглянул из-за угла. Трое подростков — двое в капюшонах и один с металлической трубой — избивали кого-то, кто лежал на земле, свернувшись калачиком и прикрывая голову руками. Жертва не издавала ни звука, лишь дышала с болью и захлёбывалась в собственной крови.
Глаза Гатса потемнели. Он чувствовал, как внутри закипает злость. Не просто злость — ярость. Неугасающий огонь, знакомый ему до боли. Это было не просто нарушение закона. Это было грязное, животное насилие, на которое нельзя закрывать глаза.
Он сжал кулаки, и шагнул в тень. Тело напряглось, как пружина, готовая сорваться с места.
— Эй, ублюдки, — раздался его хриплый голос.
Парни замерли и медленно обернулись. Один из них усмехнулся, принимая его за случайного прохожего.
— А ты кто такой, герой что ли?
— Я? — медленно проговорил Гатс, подходя ближе, пока свет лампы не осветил его лицо. — Просто прохожий… которому осточертело видеть, как вы гниёте изнутри.
Взгляд его был хищным. И тот, кто держал трубу, сделал шаг назад — что-то в этом человеке казалось... не тем, чем должно быть.
Настроение сменилось. И воздух внезапно стал куда гуще.
Один из парней, тот что был с трубой, попытался первым атаковать — резко взмахнул металлом, рассчитывая на эффект неожиданности. Но Гатс не был обычным прохожим.
В одно мгновение он перехватил трубу голой рукой. Металл со звоном остановился об его ладонь. Парень не успел даже испугаться — Гатс сжал пальцы, и послышался треск, будто алюминиевая банка смялась в кулаке. Одновременно он ударил кулаком парня в живот — так сильно, что тот согнулся пополам и тут же потерял сознание, упав в сторону как мешок с песком.
— Один, — хрипло выдохнул Гатс.
Второй подскочил, гатс сделал пол-шага вперёд и резко врезал ладонью по лицу, вложив в удар всё накопившееся за ночь напряжение. Хрустнул нос, кровь брызнула, парень завыл, ослеплённый болью, и рухнул.
Третий — тот, что выглядел старше и дерзко ухмылялся раньше — начал пятиться назад. В глазах у него мелькнул страх, переходящий в панику. Он даже не подумал помочь своим друзьям — только развернулся и бросился бежать прочь. Но не успел сделать и трёх шагов.
Гатс метнул смятую трубу, как копьё. Металл со свистом пронёсся в воздухе и ударил беглеца прямо в спину. Тот споткнулся, врезался лицом в кирпичную стену и сполз вниз, хрипя и матерясь от боли.
Все трое лежали. Один без сознания, второй скулил, третий пытался ползти, не в силах встать.
Гатс, медленно подходя ближе, сжал зубы. В полумраке переулка, среди брошенного мусора и испачканного бетона, он узнал того, кто валялся избитым и едва шевелился. Нишики. Тот самый третикурсник-гуль, что пытался убить Хиде и не раз провоцировал Гатса. Лежал на боку, скрючившись, со сбитым дыханием и синяками, расползшимися по лицу.
— Чёрт... — хрипло выдохнул Гатс и остановился в паре шагов.
Он не чувствовал к нему ни сочувствия, ни жалости. Только холодную оценку — почти равнодушие, в котором скрывалась отголосок прежней ярости. Он смотрел на Нишики сверху вниз, как на выброшенного волком шакала, что слишком часто кусал тех, кто слабее.
— Ну что, вкусно, да? — буркнул он и опёрся о стену, глядя, как тот едва пытается подняться на локоть, кашляя кровью. — Получить от тех, кого ты сам, наверное, считал жалкими людьми… и некому заступиться. Ни Кагуне тебе не помогло, ни твоя самоуверенность.
Нишики зашипел сквозь зубы, но даже не смог поднять голову.
— Помогать тебе… — Гатс посмотрел в сторону, на мрачные огни переулка, и на миг в его взгляде мелькнула внутренняя борьба. — После всего, что было... — он замолчал.
И тут он услышал еле слышный, охрипший голос:
— Ты... всё ещё думаешь, что ты не такой, как мы?
Гатс резко взглянул на него.
— Я не такой, как ты, — отрезал он. — Я помню, что значит защищать, а не ломать. Я не забываю, кого хотел убить ради удовольствия.
Он развернулся, уже собираясь уйти. Но что-то внутри сжалось. Может, из-за слов Йошимуры, может — из-за Хиде, а может — из-за того, что в этом корчащемся теле он увидел себя прежнего, тогда, в том переулке, когда никто не пришёл на помощь. Даже если это был враг, он оставался гулем, и в этом городе, наполненном охотниками, каждый гуль был на вес жизни.
— Чёрт бы тебя побрал, — прошептал он и вернулся, нагнулся, поднял Нишики, закинул его руку себе на плечо. — Один шаг в сторону — и я тебя добью сам. Ясно?
Нишики даже не смог ответить.
Их силуэты исчезли в тени улицы, где ночь уже медленно начала ползти по стенам, укутывая город холодным дыханием.
Когда Гатс донёс полуживого Нишики до порога старого здания на окраине района, он уже чувствовал раздражение на грани ярости. Его плечо гудело от чужого веса, в сердце покалывал гнев, и каждый шаг отдавался мысленным вопросом: зачем я его вообще спасал?
Но всё окончательно вышло из-под контроля, когда дверь открылась. На пороге стояла девушка — хрупкая, испуганная, с глазами, в которых дрожала тревога. На шее и ключице алели чёткие следы укусов. Свежие. Без сомнений — укусы гуля.
Внутри Гатса что-то сорвалось с цепи. Он схватил Нишики за ворот и с яростной силой швырнул его в стену, что та вздрогнула и окуталась пылью.
— Как ты смеешь… — прорычал он, сжав кулаки так сильно, что хрустнули костяшки. — Как ты смеешь держать человека у себя дома, как еду?! Ты ничтожество!
Он уже сделал шаг, готовясь снова вцепиться в него, как когда-то в переулке. Зверь внутри снова поднимал голову, требуя крови. Но тут...
— Пожалуйста, не надо! — раздался пронзительный голос.
Девушка вбежала между ними и раскинула руки, заслоняя собой Нишики. Глаза её блестели от слёз, но в них была не только страх — в них была решимость.
— Я… я его люблю!
Мир на секунду остановился. Гатс остолбенел. Его дыхание сбилось, взгляд дрогнул. Он не сразу понял, что она сказала. Эти слова… люблю? Это чувство, в этом контексте… к нему?
— Что?.. — выдохнул он, словно потерял опору. — Ты… знаешь, кто он?
— Да, знаю, — тихо, но твёрдо ответила она. — И всё равно люблю. Он не такой, каким был раньше. Он старается. Он… не всегда может сдерживаться, но он не чудовище.
Гатс смотрел на неё долго, почти не моргая. В нём бурлило всё — от недоверия до внутреннего смятения. Перед ним стояла не жертва, не пленница… а человек, который добровольно выбрал быть с гулем.
Он отвёл взгляд. Его кулаки медленно разжались.
— Чёрт… — прошептал он. — Вы оба сломаны, но, похоже, нашли, как держать друг друга в руках.
Он не сказал больше ни слова. Просто развернулся и ушёл в ночь, где ветер уже гнал по улицам пыль и шум далёкого города. А внутри него что-то дрогнуло — то ли сожаление, то ли зависть.
Гатс уже почти растворился в темноте переулка, когда за спиной раздался лёгкий топот — девушка догнала его, тяжело дыша, но в её глазах не было страха.
— Спасибо… что вы его не убили.
Он остановился, не оборачиваясь сразу. Только спустя пару мгновений медленно повернулся, его взгляд задержался на её лице — усталом, но полном решимости.
— Как? — глухо произнёс он. — Как вы вообще стали… вместе? Почему человек и гуль? Разные сущности. Разные миры.
Она на миг опустила глаза, будто вглядываясь в самые глубины своего сердца.
— Это долгая история… Но знаешь, узы — это не раса, не кровь. Это то, что внутри. Я… я просто больше не могу без него. Я готова отдать всё, лишь бы он жил, лишь бы он не страдал. Потому что… — она на мгновение прикусила губу, — я хочу, чтобы он был счастлив.
Гатс молчал. Лишь его брови дрогнули. В груди закололо.
— А ты счастлива? — спросил он тихо, почти шёпотом, но с той прямотой, что сбивает с ног.
— Нет, — ответила она так же спокойно.
Гатс чуть кивнул.
— Как и думал…
Но прежде чем развернуться, она вдруг добавила:
— Но я не счастлива не потому, что он гуль. Я не счастлива, когда он мучается, когда в нём бушует голод, когда он теряет себя. Но стоит ему улыбнуться… хоть раз — по-настоящему, искренне… и мне становится тепло. Словно мир перестаёт быть таким чёрно-белым. Словно я снова вижу солнце.
Гатс смотрел на неё, не мигая. И в этот момент где-то глубоко, почти на дне его души, всплыло забытое воспоминание: мать, стоящая над ним в детстве. Такая же тёплая, истощённая, но живая. И она тоже говорила:
"Сынок… если ты будешь смеяться — мне не нужно больше ничего. Только твоя улыбка."
Он закрыл глаза на секунду, будто прогоняя это лицо из памяти, затем развернулся и пошёл прочь — в ночь, в одиночество, но с сердцем, в котором что-то вновь чуть-чуть согрелось.
Когда Гатс добрался до своего дома, на улицах уже царила глубокая ночь. Город будто вымер: неоновые вывески тускло мерцали в тумане, издалека доносился гул машин, но всё казалось приглушённым, словно мир затаил дыхание.
Он толкнул входную дверь, и она заскрипела в своей старой петле. Внутри было темно, только лунный свет скользил по полу через занавешенное окно. Комната встречала его привычной тишиной — беспорядок, брошенная на спинку стула одежда, пустая кружка на столе. Здесь ничего не изменилось… но сам Гатс изменился.
Он сбросил с плеч пальто и повесил его аккуратно, чего раньше никогда не делал. Прошёл на кухню, налил воды и сделал пару глотков. Жидкость скользнула по горлу холодной лентой, немного отрезвляя мысли.
Он опустился на старый диван, облокотился локтями на колени и провёл руками по лицу. Сегодняшний вечер слишком многое всколыхнул. Воспоминания. Сомнения. Слова девушки. Образ матери. Всё смешалось. Груз чужой любви, жертвенности, боли — всё это осело в груди тёплым, но тяжёлым комом.
В комнате было прохладно, но он не чувствовал холода. Его мысли были заняты другим.
"Счастлива ли ты?"
Он медленно откинулся назад, опустил голову на спинку дивана и закрыл глаза. Его дыхание стало ровным, спокойным. Внутри всё ещё бушевало, но поверх этой бури начал формироваться слой тихого принятия. Он не знал, что будет дальше. Но сейчас он знал — ему нужно двигаться. Ради тех, кто верит. Ради тех, кто готов любить, даже если это больно. Даже если это против самой природы.
Дом наконец стал местом, где он мог просто быть. Хоть на несколько часов. Хоть этой ночью.
Раздался глухой, короткий стук — будто само беспокойство приняло форму камня и ворвалось в покой ночи. Камень ударился о стекло, отскочил, и с лёгким звуком упал на подоконник. Гатс мгновенно вскочил с места, словно встрепенувшийся зверь. Его тело напряглось, дыхание затаилось, взгляд стал резким, как натянутая тетива. Он медленно подошёл к окну, вглядываясь в ночь, как будто она могла выдать того, кто осмелился нарушить его тишину. Улица внизу была пуста, только лёгкий ветер гнал мусор по асфальту, играя с сухими листьями.
Он склонился, поднял камень. Небольшой, тяжёлый — но не он был главным. К нему была привязана записка. Небрежно сложенная, на потрепанной бумаге неровным, но странно утончённым почерком было выведено:
"Та девушка, с которой ты сегодня был, у меня в плену. Мы в церкви"
А внизу — отпечаток губ. Губы были алыми, и даже сквозь бумагу казалось, что они дышат ядом. Это не была просто угроза — это был вызов. Прямой, мерзкий, играющий на чувствах.
Гатс молча сжал записку в кулаке, бумага хрустнула, будто кость. Его зрачки сузились, в груди вспыхнуло нечто древнее, горячее — гнев, страх, жажда спасения. Он знал этот след, этот почерк, эту дешёвую театральность. Цукияма. Тот, кто смотрел на других, как на блюдо. Гуль, одержимый эстетикой боли, сладостью ужаса и страстью к одержимости. Он видел в Гатсе не личность, не опасность, а изысканный деликатес, который нужно растянуть на несколько приёмов пищи.
Гатс не раздумывал. Он оттолкнулся от пола, распахнул окно и выпрыгнул наружу. Его тело пронеслось в воздухе, будто стрела, и приземлилось мягко, с точностью хищника. Он не чувствовал холода, не слышал шума — лишь пульс, как барабан войны, стучал в висках.
Он побежал. Сквозь тьму ночного Токио, среди неоновых вывесок, сквозь туман, оседающий на коже. Тело двигалось само, мышцы работали слаженно, как в бою. Он не чувствовал усталости — только гнев, тревогу и необходимость. Необходимость спасти.
Внутри него бурлило. Паника была на пределе, но она не мешала. Она только разжигала пламя в груди.
-Если с ней хоть что-то случилось… хоть волосок с головы… Я разорву его. Я уничтожу всё, что он любит. Я сотру его имя с этой земли.
Улицы мелькали одна за другой. И только луна, скрывшаяся за облаками, молчаливо сопровождала его бег.
Когда Гатс добежал до заброшенного здания, где стены дышали плесенью и ветром, его сердце колотилось с такой силой, будто вырвется наружу. Он резко распахнул ржавую дверь, и мрак, проглоченный лунным светом, раскрыл перед ним сцену не страха — а отчаяния.
На полу стоял на коленях Нишики — измождённый, окровавленный, почти потерявший человеческий облик. Его плечи дрожали, дыхание сбивалось. А рядом — связанная девушка. Та самая, ради которой он когда-то готов был драться даже с Гатсом. Её губы были заклеены, глаза блестели от страха и слёз, но она не отводила взгляда от своего парня — будто пыталась вложить в него силу одним только взглядом.
Цукияма стоял над ними, изящный, ухоженный, словно только что сошёл с обложки модного журнала. Он выглядел не просто спокойно — он наслаждался, как гурман перед долгожданным ужином.
Гатс шагнул вперёд, но остановился, когда Цукияма, чуть повернув голову, бросил:
— О, а вот и ты. Признаться, звал не тебя, но ты всегда приходишь, когда становится интересно.
Гатс сузил глаза, но не ответил. Он смотрел на Нишики, который едва держался на ногах, шатаясь, словно марионетка с порванными нитями.
— Что ты здесь делаешь? — грубо бросил Гатс. — Ты уже избит, да и вид твой… не очень. Нахер ты приперся к этому ублюдку?
Нишики медленно поднял голову. Его губы треснули, из них сочилась кровь, но голос прозвучал чётко, хоть и с хрипотцой:
— Ради неё…
Он сделал шаг вперёд и, собрав остатки сил, попытался ударить Цукияму. Но тот с ленивой, почти насмешливой грацией перехватил момент и со всей силы ударил Нишики ногой в подбородок. Послышался глухой хруст, и тело рухнуло на землю, как мешок плоти.
— Ты жалкий, — тихо сказал Цукияма, смахивая воображаемую пылинку с лацкана. — Но трогателен. Почти… вкусный в своей преданности.
Гатс напрягся. В груди у него уже кипела ярость. Но в этот раз — не только за себя.
Парень не сказал ни слова. Его тело рванулось вперёд, словно пружина, сработавшая от одного взгляда на избитого Нишики и испуганную девушку. Он не думал, не колебался — лишь кулак, вонзившийся в сторону Цукиямы, был его ответом.
Тот успел увернуться — едва, с каким-то утончённым изяществом — и отпрыгнул назад, как танцор, играющий на грани дерзости.
— Вижу, ты снова настроен грубо, — с холодной ухмылкой произнёс он, — но знаешь, сила без контроля — лишь тупая ярость. А я… изысканный хищник.
Гатс бросился снова, его удары были тяжёлыми, бешеными, каждый — как обух молота. Он не думал о защите — только наступал, как зверь. Его кулаки рассекали воздух, порой задевали Цукияму, заставляя его пошатываться и терять равновесие, но тот всё ещё держался на удивление легко. Он скользил по полу, как змея — коварно, с наслаждением, и вскоре начал отвечать.
Первый удар был в грудь — резкий, словно укол. Затем — в печень. Ещё один — по скуле. Удары не были такими мощными, как у Гатса, но точными. Пугающе точными. Цукияма, будто играл с ним, наслаждаясь боем, как изысканным ужином, смакуя каждый момент.
Гатс пошатнулся. В ушах зазвенело, дыхание сбилось. Он чувствовал, как внутри всё сжимается — сила была, да, но она не слушалась его. Тело будто не догоняло духа. Он ещё не привык к себе новому. Его мышцы рвались вперёд, а рефлексы — отставали.
Цукияма ухмыльнулся, проведя пальцем по тонкой ране на щеке, оставленной одним из ударов Гатса. Он облизал кровь — театрально, вызывающе.
— Вкус грубый, но с оттенком боли... Интересный.
Гатс заскрипел зубами, и вновь пошёл в атаку — несмотря на то, что знал: он слабее, но отступать не собирался. Не тогда, когда перед ним стоял тот, кто считал любовь лишь приправой к пище.
Черноволосый парень собрал последние силы — каждый нерв в теле горел, как обнажённый провод, каждая мышца трещала от напряжения. Он не думал. Просто шаг вперёд — и удар. Неожиданный, бешеный, будто вызванный самой яростью.
Глухой хруст пронёсся по залу. Цукияма резко отпрянул, его лицо исказилось от боли — челюсть висела под странным углом, как будто нижняя половина лица вдруг отказалась подчиняться. Он взвизгнул, задыхаясь, и упал на колено, но… даже в этом виде, он выглядел пугающе уравновешенным.
— Как… грубо… — прохрипел он, и с ужасающе спокойной решимостью двумя пальцами вправил челюсть на место, с неприятным, мокрым щелчком. — Больно, но… возбуждающе.
И прежде чем Гатс успел поднять руки, Кагуне Цукиямы вырвалось из него, как острые клинки цвета багрового вина. Они рассекли воздух, и один из них с невероятной скоростью полетел прямо в Гатса, целясь в грудь.
Гатс не успел — раненый, вымотанный, он лишь инстинктивно отшагнул, но было поздно. Он почувствовал, как воздух стал плотным, как металл — вот-вот удар…
Но в этот момент всё озарилось синим светом, и звук удара сменился звонким столкновением двух кагуне.
— Ублюдок! — прокричала Тоука, вбегая в бой словно тень. Её кагуне отразило удар, разлетевшийся искрами, как если бы два ножа сошлись в яростном поединке.
Она встала перед Гатсом, будто щит, будто буря, и повернулась к нему не оборачиваясь:
— Встань. Сейчас не время сдаваться.
Цукияма с ухмылкой вытер уголок губы, откуда всё ещё текла кровь.
— Прелестно. И ты здесь, красавица. Это будет… вечер в трёх актах.
Гатс, тяжело дыша, положил руку на плечо Тоуки. Его ладонь — горячая, дрожащая от напряжения и гнева, — легла на неё бережно, как будто это был не жест остановки, а просьба. Она бросила на него быстрый, колючий взгляд, но в нём не было упрёка. Лишь боль и решимость.
— Это моя битва, — глухо произнёс он, голос был не громким, но в нём было столько тяжести, что казалось, даже воздух стал гуще.
Тоука колебалась лишь миг. Затем кивнула и сделала шаг назад, позволяя ему пройти вперёд. Цукияма вытер пальцами губу и с удовольствием облизал кровь.
— Ах, вот оно как. Настоящий мужчина, решивший сыграть свою сцену до конца. Прекрасно. Просто... прекрасно.
Но Гатс уже не слушал.
Он шагнул. Потом ещё. И с каждым шагом его тело, казалось, вспоминало всё, чему его учили — и боль, и тренировки, и падения, и взлёты. Он начал двигаться по кругу, не спеша, как зверь перед броском, кулаки сжаты, взгляд острый, как лезвие ножа.
Первый удар Цукиямы Гатс отразил — просто отразил. Как будто в нём вспыхнула новая воля. Второй — уклонился, проскользнул вбок и врезал кулаком в грудь. Костяшки ныли от силы удара, но Цукияма лишь пошатнулся и расхохотался.
— Ха-ха-ха! Вот это я понимаю — страсть! Больше!
Гатс не остановился. Он начал кружить вокруг противника, не давая передышки. Один удар — в рёбра. Второй — по плечу. Третий — под дых. Тот попытался отступить, но каждый раз Гатс настигал его раньше. Его тело двигалось инстинктивно, ярость текла по венам вместо крови. Он уже не чувствовал усталости, боли, сомнений — только жар, только бой.
Кровь Цукиямы окрасила землю. Его белый костюм был заляпан, лицо в ссадинах, губы разбиты. Но он всё ещё улыбался.
— Ты стал другим… — выдохнул он, едва удерживаясь на ногах. — Это… возбуждает ещё больше...
Гатс молча занёс кулак, готовясь нанести последний удар.
Тоука схватила Гатса за руку и с усилием притянула к себе, её голос был твёрдым, но в нём проскальзывала обеспокоенность:
— Он не дерётся в полную силу. Он играет, затягивает бой… ждёт, пока ты выдохнешься. Я знаю таких. У меня есть идея.
Не дожидаясь его вопроса, она потянулась к своему вороту и, одним движением, стянула одежду до груди, обнажая тонкую, но крепкую шею и плечо. В её взгляде не было ни страха, ни стыда — только решимость.
— Укуси меня, — сказала она спокойно, как будто просила подать руку.
Гатс отшатнулся, его глаза расширились от неожиданности.
— Ты… что?
— У тебя нет времени, — её голос стал ниже, почти шёпотом. — Сделай это. Ты станешь сильнее. Сейчас это важно.
Он колебался, будто в нём бушевали десятки голосов. Его взгляд упал на Тоуку — и там, в этих стальных глазах, не было сомнений. Только готовность отдать часть себя. Ради него.
Гатс осторожно провёл рукой по её щеке. Она была горячей, как сама жизнь. Он склонился, будто в каком-то безумном ритуале, и, задержав дыхание, резко вонзил зубы в её кожу.
Вкус — солоноватый, насыщенный, наполненный чем-то первобытным. Это не просто кровь. Это — сила, переданная не словами, а самой сутью. С каждым мгновением, с каждым глотком он ощущал, как мышцы наполняются энергией, пульс учащается, а зрение становится чётче, будто пелена спала.
Он отстранился. На губах остался алый след. Тоука чуть покачнулась, но устояла.
— Теперь иди… — выдохнула она. — И закончи это.
Гатс молча кивнул. И в его взгляде было уже не только пламя — в нём было нечто иное. Что-то глубже злости, выше боли.
Он шагнул к Цукияме. И тот впервые… перестал улыбаться.
Цукияма сделал шаг назад, его взгляд всё ещё был надменным, но в нём мелькнуло то, чего раньше не было — страх. Гатс медленно подошёл, плечи напряжены, тело пульсировало новой силой, а глаза… стали пустыми, как у зверя перед броском.
— Что? Решил доиграть роль героя? — произнёс Цукияма, но голос его был уже не таким уверенным.
Гатс не ответил. Он просто прыгнул — не как человек, а как хищник. Перемещение было мгновенным: его кулак вонзился в живот Цукиямы, и тот согнулся, как сложенная бумага. Гатс не дал ему упасть — он схватил его за воротник и ударил коленом в грудь. Хруст — будто ломался лёд под ногами.
— АААААА! — Цукияма заорал, отлетая в сторону, пробивая деревянную колонну заброшенного склада.
Но Гатс уже был там. Он врезался в него всем телом, как будто сам стал живым тараном. Один за другим обрушивались удары — в лицо, в рёбра, в горло. Каждый из них был точен, зверски силён и пропитан яростью. Цукияма пытался выставить кагуне, но Гатс схватил его за щупальце и с рёвом оторвал его, брызнула кровь, мясо зашипело на воздухе.
— Вот он, гуль, — прорычал Гатс. — Без театра. Без масок.
Цукияма задыхался, кровь хлюпала в горле, но он всё ещё пытался подняться. Тогда Гатс схватил его за волосы и потащил по полу, как хищник волочит добычу. Он бросил его об стену, затем, не давая опомниться, снова ударил, на этот раз — локтем в челюсть. Та треснула, вывернулась неестественно.
— Хватит… — прохрипел Цукияма, лицо его превратилось в месиво.
— Слишком поздно, — холодно прошептал Гатс.
Он отступил на шаг, разогнался — и ударил ногой в лицо. Глухой удар, и тело Цукиямы отлетело в тёмный угол, где с глухим стуком осело на землю. Без сознания. Может быть, даже на грани смерти.
Гатс стоял, тяжело дыша, грудь ходила ходуном, кулаки были окровавлены до костей, а под ногтями всё ещё пульсировала чужая плоть. Он не чувствовал жалости. Не чувствовал даже победы.
Он чувствовал ярость, и то, как она медленно отступала… уступая место чему-то пустому.
Из темноты послышался тихий голос Тоуки:
— Хватит, Гатс. Он… уже не угроза.
Он разжал кулаки.
— Тогда я оставлю его жить. Пусть живёт... и боится.
Нишики, едва живой, пополз к своей возлюбленной. Его тело дрожало от изнеможения, пальцы судорожно скользили по полу, пока он не добрался до неё — бледной, безжизненной, истощённой душевно и телесно. Он прижал её к себе, будто надеясь, что его тепло сможет пробудить её от этой тьмы.
В этот момент Тоука сделала шаг вперёд. В её глазах сверкала угроза. С губ исчезло сострадание, а по пальцам побежало предвкушение расплаты. Её шаги были твёрды, решительны, словно она уже вынесла приговор.
Гатс тут же оказался рядом. Он встал перед ней, заслоняя девушку и раненого Нишики собой. Его спина преградила путь — широкая, сильная, как щит, который не сдвинуть. Его голос звучал глухо, но уверенно:
— Что ты делаешь? Ты знаешь правила.
Тоука прищурилась. В её лице — ярость и разочарование.
— Да, я знаю правила, — процедил он, сдерживая срывающееся дыхание, — и не согласен с ними.
Он стоял не двигаясь, но внутри всё бушевало.
— Если хочешь навредить этой девочке, тебе придётся сначала убить меня... и этого недогуля.
Тоука хотела возразить, но Гатс уже продолжал. Его голос стал тише, глубже — в нём было нечто почти болезненное:
— Он хотел убить меня, я знаю. Но она… Она всё знала. И продолжала молчать. Она не предала никого. Она отдала всё, что могла, чтобы он остался жив. А он… он дурак. Но если Йошимура сможет научить его сдерживаться…
Он не договорил. Только посмотрел ей прямо в глаза. И в этой тишине даже стены, казалось, слушали.
Нишики, шатаясь, подошёл к Тоуке. Его колени подломились, и он тяжело опустился перед ней, словно преклоняясь перед судьёй. Лицо было измождённым, тело — едва живым, но голос его звучал с пугающей ясностью:
— Убей меня... но только не её. Если с ней что-то случится...
Слова оборвались, и слёзы, которых он, казалось, давно уже не мог проливать, потекли по его лицу.
— Смысл моей жизни пропадёт...
Он плакал — не сдержанно, не по-мужски, а как ребёнок, которому отрывают последнюю надежду. Его дрожащие плечи, сжатыми кулаками прижатые к полу, выдавали ту боль, которую нельзя унять ни лекарством, ни временем.
Тоука стояла, не в силах сказать ни слова. В её глазах отражалось замешательство — не от слабости Нишики, а от глубины его слов. Она не могла поверить, что такие чувства возможны. Что между гулем и человеком может родиться нечто, столь чистое и безусловное.
А Гатс… он наблюдал. В его душе шевелилось что-то странное: совсем недавно он ненавидел каждого гуля, считал их чудовищами. А теперь перед ним — не чудовище, а отчаявшийся парень, готовый отдать свою жизнь за ту, кого любит.
Тишину нарушил голос Тоуки, тихий и усталый:
— Делайте что хотите...
Она развернулась, не желая, чтобы кто-то увидел, как дрогнули её губы, и ушла, растворившись в темноте коридора.
Ты хочешь понять, каково это — быть Гатсом. Или, может быть… ты и сам когда-то был им?
Скажи честно — ты ведь тоже думал, что чувства делают слабым? Что доверие — это брешь в броне? Что любовь — это ловушка, из которой нет выхода? Я знаю. Я ведь тоже так думал.
Мы живём в мире, где проще отвернуться, чем заговорить. Проще ударить, чем понять. Проще убежать, чем остаться рядом. Мы выросли на холодных улицах, в забитых классах, среди чужих лиц, где узы — это редкость, а доброта — подозрительна. Мы научились быть сильными. Жесткими. Закрытыми.
Но правда в том, что ни один человек, ни один гуль — никто — не живёт по-настоящему, если его сердце не связано хотя бы с одной другой душой.
Гатс — не герой. Он путается. Ошибается. У него руки в крови, а в глазах — тьма. Но он идёт вперёд. Потому что есть что-то большее, чем месть, чем боль, чем голод. Есть связь. Есть те, ради кого стоит встать, даже если упал на самое дно. Те, ради кого не страшно умереть — и страшно жить, если их нет рядом.
И, может быть, именно в этом сила.
Так что, если ты читаешь это — не бойся привязываться. Не бойся быть слабо́м рядом с теми, кого ты любишь. Не бойся раскрыться, упасть, простить.
Узы — это не цепи. Это якоря, которые не дают нам исчезнуть в шторме.
Гатс понял это. А ты?
