Берсерк: Клык Токио

Прошло не так много времени, но казалось — целая эпоха. Мир не стал светлее. Напротив — тени, что раньше прятались в переулках, начали выходить на свет. Страх больше не прятался под кроватями — он поселился в сердцах, даже самых сильных. Каждый день, каждая ночь приносили новую кровь. Новую тьму. Новую потерю. И в этой раздираемой, умирающей тишине Токио появилось нечто новое. Что-то, чему не было имени. Пока что. Что-то, что родилось не из жажды мести, а из необходимости. Из отчаяния. Из воли. Гатс не знал, станет ли это светом — или ещё одной тенью. Но он знал одно: ждать больше нельзя. И тогда он сделал первый шаг. Шаг, что разделил время на до и после. Шаг, который начнёт войну не ради уничтожения — а ради равновесия. Подземелье, выбранное Гатсом для собрания, находилось под одним из старейших кварталов Токио — давно опустевших и заброшенных. Когда-то здесь был бомбоубежищем времён войны, потом в нём укрывались бездомные, а ещё позже — о нём забыли даже они. Вход, спрятанный за ржавыми железными воротами и затянутый старыми лозами плюща, вёл вглубь, вниз по узкому коридору, где лампы давно перегорели, и свет проникал только через щели в бетонных плитах. Пахло сыростью, гнилью и железом. Тишина в этом месте была не мёртвой — она будто дышала. В одной из старых комнат, похожей на старый бункер для экстренных собраний, где когда-то стояли командные столы и карты боевых действий, теперь осталась лишь одна массивная плита бетона, служившая столом. На ней — следы времени, ржавчина от старых болтов, капли влаги, заплесневелые бумаги. На этом каменном столе сидел Гатс. Его силуэт сливался с тенью, образуемой тусклой лампой, работающей от переносной батареи. Свет от неё был бледным, почти больным — он не освещал, а выцарапывал из темноты лишь отдельные фрагменты: его покалеченные руки, свисающие с колен, опущенную голову, черную маску с волчьими ушами и одним зловещим, как уголь в жаровне, красным глазом, лежащую рядом. Он сидел, почти не двигаясь. Спина ссутулилась, ноги чуть расставлены. Плечи — напряжены. Взгляд был направлен не на дверь, не на лампу и даже не на письма перед ним. Он смотрел в пустоту, но видел больше, чем кто-либо: гибнущие лица, кровь на ладонях, людей, ставших ему близкими — и тех, кто был готов их уничтожить. Рядом — аккуратно разложенные письма. Все были подписаны вручную. Он писал их прошлой ночью, медленно и вдумчиво, будто оставлял часть себя в каждой строке. Адресатами стали те, с кем он сражался плечом к плечу, те, кого он когда-то едва знал, и даже те, кого не любил, но считал способными на перемены. Содержание письма было простым. Без угроз, без пафоса. Только дата, место и фраза: "Если ты устал бояться. Если ты устал быть добычей. Приходи." Прошёл почти час, но Гатс всё ещё сидел в одиночестве. Время не волновало его. Этот момент был как тишина перед штормом, как последний вдох перед прыжком в бездну. А потом… Где-то далеко послышался звук. Цепочка шагов. Неуверенные, но решительные. Они эхом отражались от стен подземелья, как гул приближающегося поезда. За ними — ещё одни. Тяжёлые, размеренные. Кто-то поскользнулся. Кто-то выругался. Но никто не повернул назад. Гатс не поднялся. Он лишь медленно повернул голову в сторону входа. Его глаза, тусклые и уставшие, вспыхнули от света фонарей, приближающихся из коридора. Они шли. Гули. Разные. Но объединённые чем-то новым. Или кем-то новым. Сначала пришли свои: Тоука — настороженная, сжимавшая кулаки, будто в любой момент кто-то ударит в спину. Нишики — молчаливый, но взгляд его был цепким, внимательным. Йошимура шёл медленно, будто нес на плечах не только свой возраст, но и груз решений, которые он больше не мог откладывать. Вулф и Юджин — плечом к плечу, как два бойца, что прошли сквозь пекло. тКоуши — неузнаваемо повзрослевший, в его взгляде больше не было юношеской злости — только решимость. Йомо, как и всегда, молчал, но напряжение его тела выдавало готовность к чему угодно. Хинами — прижимала к груди кулон, глаза её были большими, настороженными, но в глубине их теплился огонь. Ута появился, как всегда, внезапно. Молча, спокойно, словно уже знал, что всё это произойдёт. А потом… Появились новые. Парень — высокий, с холодным выражением лица, и глазами, будто выточенными из льда. Он двигался мягко, почти бесшумно. Был ли он врагом? Или просто тем, кто ищет свою сторону? Девушка с платиновыми волосами — взгляд как у хищника, несмотря на юное лицо. А рядом с ней — человек. Да, обычный человек. Девушка с короткими тёмными волосами и глазами, в которых не было страха. Только любопытство и отчаянная вера. Никто не понимал, почему она здесь. Но никто и не прогнал. А затем пришли другие. Те, кто жил на дне. Те, чьи дома — картонные коробки, а ужин — это крысы около мусорки. Бедные, грязные, испуганные гули, которых гнали и резали, как крыс. Они не говорили, они молчали. Прятались в тенях, опасаясь, что это ловушка. Но пришли. Потому что уже нечего терять. И вот они стояли. Среди тумана и старого бетона, оглядываясь, не понимая. Кто-то переглядывался, кто-то шептался, кто-то сжимал руки, готовясь к худшему. И только один Гатс в этом мраке знал, зачем они здесь. Гатс поднялся и посмотрел на всех присутствующих. Он медленно снял с себя маску — волчью, с четырьмя массивными клыками, и положил её на край стола. Его лицо было напряжённым, голос — глубоким и ровным, будто каждое слово выковывалось из металла боли и опыта. — Я рад, что вы пришли услышать меня. Меня зовут Гатс, для тех, кто не знал. Я — ошибка. Тот, кто был человеком, но из-за неудачной операции стал гулем. Побывав по обе стороны, я понял одно… — он перевёл взгляд с одного лица на другое, — система устроена отвратительно. Для всех. Он сделал паузу, вдохнул. — Человек мучается. Он живёт, думая, как прокормиться, как защитить семью, как выжить в мире, где его может разорвать гуль. Каждый день люди жертвуют собой ради кого-то… или просто убивают друг друга. А гули? Есть нормальные. Такие, как мои друзья. Но есть и чудовища. Таких, как Джейсон. Он пытал и убивал ради удовольствия. Толпа замерла, кто-то вздрогнул. Гатс кивнул. — Да. Я убил его. В зале зашумели. Кто-то в изумлении, кто-то в восхищении, кто-то просто не поверил. Но Гатс продолжал: — И таких, как он — немало. У меня целый список ублюдков. И вот что я спрошу у вас: почему есть гули, которые сдерживают себя, а есть те, кто нет? Почему кто-то может жить, уважая жизнь других, а кто-то — прячется за словами "мы такие по природе"? Почему мы должны бояться CCG, если половина из них — те же убийцы, что жаждут крови? Где-то в задних рядах кто-то выкрикнул: — Правильно говорит! — Надоело уже прятаться! — раздалось с другого конца. — Мы не чудовища! Толпа оживилась. Гули переглядывались, поддерживали, кто-то просто впервые ощущал, что их кто-то понимает. Гатс же стоял неподвижно, как скала, и продолжал смотреть прямо вперёд. Гатс выждал, пока крики утихнут, пока в толпе стихнет напряжённый гул. Он провёл взглядом по всем лицам — уставшим, злым, напуганным, но внимательным. И тогда снова заговорил, уже спокойнее, но ещё твёрже: — Именно поэтому… я хочу создать организацию. Он сделал шаг вперёд, будто приблизившись ко всем сразу. — Не просто группу. Не очередную стаю мстителей. Я говорю о Фронте. О силе, которая будет защищать тех, кто не может защищать себя. Людей, гулей — всех, кто не хочет жить по законам. Некоторые в зале переглянулись. — Мы не будем убивать без причины. Мы не будем скрываться, как крысы. Но и не будем больше закрывать глаза. Мы не ждём милости от CCG. Мы не ждём спасения. Мы станем теми, кто будет бороться с подлинным злом — ссадинами на теле мира, которые выдают себя за порядок, или прячутся под масками гнева. Он поднял маску и сжал её в руках. — Название — "Фронт Единства и Очищения Токио". Сокращённо — Ф.Е.О.Т. Шум прокатился по толпе — кто-то шептал, кто-то хмурился, кто-то просто ждал. — В этом городе уже нет добра и зла. Есть страх, жадность, боль и тьма. Но если мы объединимся — те, кто не забыл, что такое честь, — мы сможем очистить этот город. Не от гулей. Не от людей. А от зла. Он посмотрел в глаза тем, кто ещё сомневался. — Если вы согласны… если вы хотите изменить хоть что-то… начнём с этого. С нас самих. В зале повисла тишина. Плотная, как воздух перед бурей. Йошимура поднялся с места — его движение было неспешным, но в этой неторопливости ощущалась сила старого дерева, которое, несмотря на годы, всё ещё стояло прямо. Свет ламп падал на его строгое, задумчивое лицо. В его глазах была не агрессия, но глубокая тревога. — То есть… чтобы сделать добро, — проговорил он тихо, но его голос эхом прокатился по подземному залу, — ты хочешь перед этим устроить хаос в нашем мире? Некоторые гули в толпе переглянулись. Кто-то напряжённо замер. А кто-то одобрительно кивнул, соглашаясь с Йошимурой. В его словах был вес, и Гатс это знал. Йошимура сделал шаг вперёд, глядя прямо в глаза Гатсу. — Ты видишь правду… это так. Но ведь зло нельзя выбить другим злом. Война рождает боль. Даже справедливая война. Ты собрал здесь многих. Среди них есть дети. Есть те, кто едва выбрался из нищеты и страха. Ты хочешь зажечь в них веру — и это достойно. Но скажи… чем ты будешь отличаться от тех, кто уже считает нас чудовищами? Он замолчал. Тишина, словно покрывало, легла на всех присутствующих. Гатс слушал молча. Не перебивал. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри — бурлило. Слова Йошимуры задели его не потому, что были ложью, а потому, что в них звучала истина. Истина одного мира. Того, который больше не подходил. Он сделал шаг вперёд. Маска, всё ещё лежащая в его руках, слегка покачнулась. Свет скользнул по ней, отразившись в её единственном красном глазу. — Я понимаю, — тихо начал он, и голос его был хриплым от недосказанных слов и боли последних дней. — Я понимаю, что вы боитесь. Бояться — это нормально. Особенно когда ты теряешь всё, а в руках только ярость и пепел. Он перевёл взгляд на Тоуку, на Хинами, на Коуши. Затем обратно на Йошимуру. — Но ты ошибаешься. Я не хочу хаоса. Хаос уже здесь. Он в нас. В Токио. В голубях, которые убивают ради удовольствия. В гулей, которые терзают ради инстинкта. В улицах, где каждый второй думает, как выжить — не как жить. Он поднял маску, сжал её, будто держал символ, которого ещё не существовало. — Я не хочу войны. Я хочу очищения. Мы не будем убивать всех подряд. Мы не станем терзать ради мести. Но мы и не станем больше прятаться. Если человек с оружием идёт по улицам, убивая невиновных — мы остановим его. Если гуль срывается и превращается в зверя — мы тоже остановим его. Сколько мы ещё будем молчать, когда страдают наши? Кто-то в толпе крикнул: — ДА! — Наш путь — это фронт. Не скрытая надежда в тени, а открытая воля. Мы будем идти первыми, чтобы другим не пришлось. Я не бог, не герой и не пророк. Я просто хочу, чтобы у следующего поколения не было причин бояться закрыть глаза ночью. Он положил маску обратно на стол и шагнул в центр круга, глядя в лица каждого, кого собрал. — Я называю это… Фронт Единства и Очищения Токио. Ф.Е.О.Т. Тишина. А затем — будто от тяжести сорвавшийся вздох, и вспышка поддержки, кивков, выкриков, шороха и одобрения. Он подошёл ближе, положил руку Гатсу на плечо. В его движении не было ни вражды, ни раздражения — только тяжесть заботы. — Ты играешь в опасные игры, Гатс… Я не буду принимать в этом участие. Слишком опасно. И для нас… и для тебя. С этими словами он отвёл руку и развернулся. Его шаги не были торопливыми, он уходил с достоинством, но в них чувствовалась грусть. Он знал: этот путь — уже не его. Он покинул подземелье, не оглядываясь. Следующей поднялась Тоука. Она смотрела на Гатса так, будто в груди у неё что-то ломалось. Не от злости. От боли. От невозможности идти с ним дальше — несмотря на то, как сильно ей этого хотелось. Она не сказала ни слова. Только один взгляд. И исчезла в темноте вслед за Йошимурой. И тогда, в этой тишине, к нему подошла Хинами. Хинами остановилась прямо перед ним. Маленькая, но уже не та испуганная девочка, что когда-то врезалась в его грудь с криками о спасении. Теперь в её глазах отражалась внутренняя борьба, но и что-то другое — рост, понимание, и желание выбрать свою сторону. — Я не знаю, правильно ли это, — тихо сказала она. — Но я… больше не хочу, чтобы такие, как моя мама, умирали. Чтобы мы просто ждали, когда кто-то опять исчезнет. Если есть хоть какой-то шанс… хоть малейший шанс, что мы сможем сделать мир лучше… Она подняла взгляд, уверенный и одновременно хрупкий. — Я пойду с тобой. Гатс кивнул. Не с благодарностью, не с победой — с уважением. Он ничего не ответил, просто положил руку ей на плечо. Это был её выбор. Чистый, без давления. В это время к нему подошёл Вулф, за ним Юджин и Коуши. — Ну, брат, если уж ты решил идти против всего мира — было бы странно, если бы я остался— хмыкнул Вулф. — Я не знаю, получится ли у нас, — сказал Юджин, — но ты один из немногих, кто не говорит ради славы, а ради дела. Это… это меняет всё. — А я просто хочу драться, — усмехнулся Коуши. — И на этот раз — не потому что злюсь, а потому что впервые есть за кого. Люди в толпе начали переглядываться. Один за другим стали выходить из тени: кто-то неуверенно, кто-то с внутренним огнём в глазах. Новички, те, кто жил в канализациях, те, кого никто никогда не слышал — и теперь впервые их кто-то позвал. Они были разными, но в их сердцах загорелось пламя. Гатс спустился с трибуны медленно и уверенно, его шаги глухо отдавались по сырому полу подземелья. В толпе взгляд его остановился на фигуре, что выделялась даже среди пёстрой компании пришедших. Девушка стояла немного поодаль от остальных — в тёмном капюшоне, скрывающем половину лица, с маской в виде черепа, которую она держала в руке, будто готовая в любой момент надеть обратно. Чёрно-красные пряди выбивались из-под капюшона, напоминая о пламени в ночи. Он подошёл ближе, не сводя с неё взгляда. Что-то в ней не давало ему покоя. — Я чувствую, что ты человек, — произнёс он, низким, хриплым голосом. — Как ты сюда попала? Ты хочешь передать информацию CCG? Она посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, без страха. — Очень приятно, — сказала она просто. — Нет. Я и правда человек. И правда… ранее работала в CCG. — Почему ты теперь здесь? — спросил Гатс, чуть прищурившись. Она на секунду отвела взгляд в сторону и тяжело выдохнула. Казалось, слова давались ей с трудом, но в них не было фальши. — Со временем я поняла… что не все гули чудовища. Я видела, как они прячутся, живут, пытаются просто выжить. Видела, как они любят. Как страдают. И однажды… я начала щадить некоторых. Искала другой путь. Но мой напарник... — её губы дрогнули, — он выдал меня. Меня уволили, и лишили всего. С тех пор CCG для меня — закрытая дверь. Она выпрямилась, и в её голосе вновь прозвучала твёрдость. — Теперь я здесь. Среди вас. Не потому что обязана. А потому что я больше не могу быть по ту сторону. Гатс смотрел на неё с долей удивления. И, быть может, впервые за долгое время — с уважением. Он кивнул. — Тогда добро пожаловать. Гатс сделал несколько шагов вперёд, так, чтобы его голос донёсся до самых дальних углов старого подземелья. Тишина, как перед бурей, легла на собравшихся. Он оглядел лица — полные сомнений, усталости, надежды. Люди и гули, разные, но впервые стоящие в одном месте, не как враги, а как возможные соратники. Он поднял голос, твёрдо, будто каждое слово шло из самой груди: — Слышите меня? Шум утих. Все замерли. — Мы рады каждому, кто пришёл не ради мести, не ради власти, а ради того, чтобы изменить этот мир. Нам плевать, кто ты — гуль или человек. Здесь нет врагов по крови. Здесь нет деления на высших и низших. Он сжал кулак. — Мы — те, кто устал от бессмысленных смертей. Те, кто хочет остановить этот вечный круг страха, убийств, ненависти. Мы не хотим добавлять зла в этот мир — мы хотим очистить его. Сжечь всё гнилое, не превращаясь в самих чудовищ. Гатс бросил взгляд на толпу, в глазах которой впервые появилась искра. Он не кричал ради громкости — каждое его слово било в грудь. — Это не просто собрание. Это — первый шаг. Гатс повернулся, когда услышал приближающиеся шаги. Из толпы вышел высокий парень с короткими тёмными дредами, за его плечом — стройная девушка с копной густых, вьющихся волос и спокойным, почти отрешённым взглядом. Оба двигались уверенно, будто давно уже знали, кто они и зачем пришли. Парень заговорил первым, его голос был ровным, но в нём слышалась усталость гуля, повидавшего слишком многое: — Я — Ватару. Это моя сестра, Нанами. Мы — гули S-ранга. Родились в Америке, но давно уже скитаемся. Сначала — уличные кланы, потом подпольные арены, а после... Аогири. Да, мы были там. Он сделал паузу, словно ждал реакции. Но никто не прервал. — Мы слушали их речи, верили в обещания. Но всё, что мы увидели — резня ради резни, власть ради власти. Ложь, прикрытая лозунгами. — Он взглянул на Гатса с неожиданной теплотой. — Ты говоришь не про месть. Ты говоришь про очищение. Про выбор. Нам это близко. Нанами молча кивнула. Она подошла чуть ближе, и в её спокойном лице сквозило что-то… Знакомое. Затем Ватару добавил: — Мы с ней хотим быть частью этого. Настоящих имён ты от нас не услышишь — слишком много врагов, слишком много прошлого. Но клянусь, если ты поведёшь — мы пойдём. И сражаться умеем, и умирать не боимся. Главное — знать, ради чего. Тишина снова повисла. Гатс посмотрел на них. Ни капли пафоса. Только правда. — Добро пожаловать, — произнёс он тихо, но так, что услышали все. Гатс слегка кивнул Ватару и Нанами, затем вновь поднялся на возвышенность, обведя взглядом всех, кто собрался в мрачном, полутёмном подземелье. Его голос звучал спокойно, но в нём теперь была ясность — не агрессия, не боль, а чёткая цель. — С сегодняшнего дня… это наша база. Здесь начнётся всё. Не с крика — с порядка. Не с хаоса — с единства. Мы больше не будем прятаться, и не будем умирать по одиночке. Он сделал шаг к старому железному ящику, стоявшему у стены, сорвал с него замок и раскрыл крышку. Внутри аккуратно лежали сложенные тёмные куртки с вышитым на груди знаком: стилизованная чёрная птица с расправленными крыльями, сквозь которую пробивается красный луч. — Форма, — сказал он. — Знак того, что мы едины. Не рабы и не фанатики. Солдаты будущего мира. Каждый из вас — часть чего-то большего. Неважно, кто вы были раньше — человек, гуль, беглец, изгнанник. Здесь мы стоим плечом к плечу. За идею, за правду, за равновесие. Он передал первые куртки тем, кто стоял ближе — Вулфу, Нишики, Тоуке, Уте, Хинами… каждый принимал её как не просто одежду, а как обещание. — Нам нужен порядок. Поэтому я попрошу вас записать имена — или прозвища, если настоящие опасны — навыки, опыт, с кем работали, в чём сильны. Это не допрос. Это основа команды. Мы не слепая армия — мы структура. И если мы хотим уничтожить гниль, то начнём с организации. Он указал на угол, где были расставлены старые столы и бумага, почти всё покрыто пылью. — Мы отмоем это место, приведём в порядок. Оно станет нашей крепостью. Первым домом новой эры. "Фронта Единства и Очищения Токио". Не просто сопротивление — порядок в мире, где его больше нет. Затем Гатс замолчал и просто смотрел, как все начинают шевелиться, говорить друг с другом, брать форму, записывать имена, впервые за долгое время — чувствовать себя частью чего-то живого. Ночь давно спустилась на город. Где-то над головой, за толстым слоем бетона, шумел дождь. В заброшенном тоннеле царила тишина — даже гули, бывшие шумными и возбужденными от речей Гатса, разошлись по отведённым местам. Осталась только темнота и слабый свет фонаря, цепляющегося за потускневшие бетонные стены. Гатс стоял у выхода, облокотившись на ржавую железную дверь, с которой некогда начиналась эта забытая часть Токио. На его лице снова была маска — волчья, с четырьмя клыками, и один глаз, светящийся багровым, как уголь в пепле. Он молчал, смотрел в мрак, что тянулся за дверью. В этот момент он был не вождём, не символом... просто фигурой, чьё сердце медленно наполнялось холодной решимостью. Послышались шаги. Кто-то лёгкий и быстрый — не из трусливых. Он не обернулся. — Ты понимаешь, что начал войну? — раздался голос девушки. Спокойный, взрослый, немного усталый. Она сняла капюшон, и её волосы, тёмные с багровыми прядями, блеснули в свете лампы. Гатс не ответил сразу. Лишь выдохнул. — Я не начал её, — наконец сказал он. — Эта война шла всегда. Мы просто притворялись, что её нет. Девушка подошла ближе, встав рядом. — И теперь ты хочешь её закончить? Устроив новую резню? — Нет. Я не хочу крови. Я хочу, чтобы она была последней. Чтобы больше никто не умирал просто за то, что родился не тем. Они молчали. Слышно было, как с потолка срывались капли, падая в лужу, что расползалась по каменным плитам. — Ты думаешь, тебя поддержат? — снова спросила она. — Когда пойдут жертвы... когда придётся убивать, даже если ты не хочешь? Гатс посмотрел на неё. Его взгляд был странно пуст — не мёртвый, а выжженный изнутри. — Я не знаю. Может, никто не пойдёт за мной. Может, я один и погибну. Но если я сейчас ничего не сделаю — тогда всё это было зря. И он снова отвернулся, глядя в темноту. А она смотрела на него. — Тогда... — сказала она почти шёпотом. — Дай мне хотя бы посмотреть, что из этого выйдет. Старое подземелье, когда-то служившее бомбоубежищем или техническим туннелем, начинало медленно преображаться. Каменные стены, покрытые плесенью и ржавыми трубами, теперь освещались переносными лампами. Пол был засыпан щебнем, но уже в углах гули собирали мусор, подметали и укрепляли конструкции. Кто-то молча таскал листы металла и фанеры, другие размечали зоны на полу белой краской: «медпункт», «склад», «тренировочный отсек». Гатс стоял в центре, наблюдая. Его волчья маска теперь висела на поясе — он оставался без неё, пока внутри царила тишина. Но в глазах — всё та же сосредоточенность. Он видел, как человек и гули впервые работают вместе, не из страха и не под приказом, а по своей воле. — Эй, эти балки сгнили, если тут обвалится — все подохнем! — крикнул Вулф, указывая на потолок, где старая арматура прогибалась под весом бетона. — У нас есть материалы. Ватару и Нанами притащили пару грузовиков, там есть усиленные распорки, — ответил Коуши, вытирая лоб. — Это место не идеальное... но оно наше, — тихо произнёс Нишики, глядя на то, как бедные гули, те, кто жил на улице, теперь с искренним энтузиазмом расставляют ящики с пайками, собирают временные кровати из поддонов и тряпья. Юджин тем временем устанавливал импровизированную радиосвязь: он притащил старое оборудование, которое каким-то чудом ещё работало. На антенне, торчащей из вентиляционного люка, загорелся первый зелёный свет. Тоука не появлялась. Но никто не говорил об этом вслух. Хинами с грустью раскладывала книги в уголке, который решила назвать «уголок спокойствия» — ей хотелось сохранить что-то тихое и человеческое в этом мрачном месте. Гатс поднялся на небольшую железную платформу, откуда ранее выступал. Он оглядел зал, теперь наполненный шумом труда, запахом пыли и бензина, эхом голосов. — Ватару, Нанами, подойдите. Двое подошли. Он бросил им небольшой плотный мешок, внутри которого были сложены куски тёмной материи. — Форма, как и обещал. Не символ власти. Символ идеи. На груди — волк, охраняющий круг. Мы не охотники. Мы защитники. — Звучит пафосно, — усмехнулась Нанами. — Но впервые мне это нравится. — Нужно составить список. Всех, кто с нами. Разделить их по способностям, навыкам, желанию участвовать. Кто-то останется в штабе, кто-то пойдёт на разведку. Кто-то будет выносить тела. Мы не герои. Мы — фронт. А фронт требует порядка. — Я сделаю это, — уверенно сказал Ватару. — За годы в Аогири я научился классифицировать куда хуже нарезку. — Хорошо. И ещё… — Гатс повернулся к стене, где стояла старая доска. — Нам нужна карта Токио. Отмечаем районы с высокой активностью CCG. Потенциальные укрытия. Питательные точки. А главное — те, кто может стать нашей первой целью. Он медленно подошёл к доске и нарисовал мелом три круга: страх, хаос, зло. — Именно там и родился наш враг. Система. Мы не сражаемся с людьми. Мы сражаемся с гнилью, которая поселилась в душах тех, кто забывает о ценности жизни. Гули или люди — не важно. Все должны нести ответственность. Все притихли. Даже воздух будто сгустился. А затем снова — голоса, шаги, удары молотка. База рождалась из пепла. Здесь, под землёй, формировалась сила, которая готова была сказать: «Хватит».