summer adventure in the village

Хенджин уже который час лежал без сна, прижавшись ухом к груди мужчины, слушая размеренный стук его сердца. Этот звук рождал в нем странное, щемящее чувство покоя, столь хрупкого, что он боялся расцепить руки. Приподняв голову и опираясь на локоть, блондин с жадностью впитывал взглядом черты спящего Минхо. Лунный свет серебрил лоб, касался темных ресниц, отбрасывающих легкие тени на скулы, мягко освежал линию расслабленных губ. Медленно наклонившись, он коснулся собственными середины груди, сдерживая болезненный вздох. Это прикосновение было беззвучным обетом, клятвой, произнесенной в глубокой тишине. Касаясь губами каждого пальца, он мысленно повторял решение, созревшее за долгие часы бодрствования. Утренний отъезд в Сеул превращался из бегства в осознанный маневр, единственный путь к свободе. Ему предстояло встретиться с Сынмином, посмотреть в глаза и расторгнуть оковы контрактов. Последствия в виде испорченной репутации и финансовых потерь казались ничтожной платой за право всегда просыпаться вот так, в объятиях любимого человека. Осторожно скользя по прогретому матрасу, он приподнялся. Прохладный воздух коснулся кожи, заставляя передернуть плечами. Постояв мгновение, Хван максимально тихо направился к выходу. Нащупав холодную металлическую ручку, он плавно повернул ее и, скользнув в образовавшуюся щель, оказался в темноте коридора. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, разделяя мир тревожной яви и мир безмятежного сна. Спустившись по лестнице, блондин прошел на кухню, на ощупь ткнул в выключатель лампы и вспыхнувший свет на мгновение заставил его зажмуриться. Он прихватил с холодильника пачку чистой бумаги, оставленной Минхо для эскизов, а рядом валялась черная гелевая ручка. Он опустился на стул, пытаясь выдавить из себя нужные слова. Первая попытка вылилась в короткую, рубленую фразу: «Уехал в Сеул. Вернусь». Эти строчки напоминали служебную записку, а не прощальное письмо любимому человеку. Он скомкал лист и отложил его в сторону. Взяв новый лист, Хенджин начал писать снова, стараясь вложить в текст все, что копилось в душе эти недели. «Любимый, я должен уехать, но это ненадолго. Мне нужно решить все там, чтобы навсегда остаться здесь, с тобой». Читая написанное, парень понимал, насколько фраза звучит пафосно и пусто, словно дешевая реплика из романтического фильма. Эти слова не передавали ни глубины его чувств, ни тяжести предстоящего разговора с Сынмином, ни той щемящей боли, что сжимала горло при мысли о временной разлуке. Второй комок бумаги присоединился к первому. Третий лист он начал с объяснений, пытаясь описать необходимость поездки, сложность контрактных обязательств, давление агентства. Строчки превращались в запутанный клубок оправданий, в которых тонула главная мысль. Он представлял, как Минхо будет читать эти витиеватые фразы, искажая лицо в непонимании или, что хуже, разочаровании. Опустив голову на сложенные на столе руки, Хенджин закрыл глаза. Перед ним стоял образ мужчины, он вспоминал тепло его ладони на своем колене в машине, обещавшей бесконечность, которую теперь приходилось прерывать. Как объяснить на бумаге, что он рушит старую жизнь не из страха, а ради строительства новой? Что каждый отмененный контракт будет для него не потерей, а обретением? Он выпрямился, снова взяв ручку. На чистом листе он вывел всего три слова: «Я возвращаюсь. Жди». Фраза звучала как приказ, лишенный нежности. Сомнения снова накатили волной. А если Минхо не захочет ждать? Если, проснувшись и обнаружив пустоту, он снова возведет вокруг сердца те самые стены, которые им стоило таких усилий разрушить? Мысль о том, что его отъезд может быть воспринят как повторение старой боли, заставляла сжиматься сердце. Рассветное небо за окном медленно меняло окраску, переходя от глубоких лиловых тонов к нежному перламутру, размывающему очертания дальних гор. Хван вновь начал писать, на этот раз позволяя словам течь свободно, как будто пересказывая свои мысли самому себе, а не составляя официальное послание. Дорогой Минхо, я пишу это, пока ты спишь, и мне кажется, я слышу, как бьется твое сердце, хотя нас разделяют стены. Оно стучит ровно и спокойно, и этот звук для меня сейчас самая главная музыка, которую я когда-либо слышал. Он на мгновение отвел взгляд от бумаги, представляя себе лицо мужчины, его нежную улыбку. Эта картина придавала ему решимости. Я уезжаю в Сеул с рассветом. Знаю, эти слова могут вызвать в тебе тревогу, и, прочитав их, ты, наверное, нахмуришься. Но умоляю, не спеши делать поспешных выводов. Моя поездка — это не бегство. Это единственный путь, который я вижу, чтобы навсегда остаться здесь, в нашем доме, пахнущем деревом и тобой. Мне нужно лично встретиться с Сынмином, посмотреть ему в глаза и расторгнуть те контракты, что держат меня на привязи, как цепь. Мне нужно освободиться от обязательств перед миром, который теперь кажется мне таким далеким и чужим. Чернила ложились на бумагу ровными строчками, каждая буква становилась кирпичиком в мосте, который он пытался перекинуть через вынужденную разлуку. Он писал о том, как будет скучать по утреннему кофе, который они пили вместе, по звуку его шагов в мастерской, по теплу его руки на своей талии во сне. Я оставляю тебе часть самого себя. Ту часть, что научилась просыпаться от твоего дыхания и засыпать под шепот твоего сердца. Я прошу тебя просто узнать и поверить. Узнать, что я люблю тебя так сильно, как только способно любить мое, когда-то очень растерянное, а теперь нашедшее покой сердце. Эта любовь стала для меня точкой отсчета, тем фундаментом, на котором я хочу строить все оставшиеся годы. Он описывал свои планы, простые и ясные: вернуться как можно скорее, возможно, даже до того, как закончится неделя, привезти с собой лишь самое необходимое, оставив в шумном городе все, что связывало его с прошлой жизнью. Он говорил о том, как хочет научиться разбираться в сортах древесины, как мечтает проводить вечера, наблюдая, как Минхо работает над новым проектом, просто находясь рядом, даря свое присутствие. Ты подарил мне чувство дома, которого у меня никогда не было. Ты показал мне, что такое настоящая, простая жизнь. И я буду бороться за нее. Я буду бороться с бумагами, с обязательствами, со всем миром, если понадобится, только бы иметь право каждое утро просыпаться рядом с тобой. Он поставил точку, затем снова взял ручку и вывел под текстом крупными, уверенными буквами: «Я люблю тебя. Я обязательно вернусь». Подписавшись, он аккуратно сложил лист втрое, превращая его в плотный прямоугольник. На внешней стороне парень вывел всего одно слово: «Минхо». Оно выглядело как запечатанный конверт с самым важным посланием в его жизни. Осторожно положив письмо на кухонный стол и прижав его солонкой, чтобы утренний сквозняк не унес его, Хенджин поднялся наверх. Взгляд упал на дверь спальни, за которой все так же царила тишина. Тихо прокравшись, блондин переступил порог. Эта комната, которую ему отвели в самом начале, оставалась немым свидетельством его временного статуса нежеланного гостя. Он прикрыл дверь, прислушиваясь к скрипу петель, и замер на мгновение, вглядываясь в знакомые очертания кровати с аккуратно заправленным бельем. Его чемодан так и стоял в углу, будто ждал этого момента с самого дня приезда. Подойдя к нему, Хван расстегнул молнии с тихим, шелестящим звуком, распахнув и уложив на пол. Присев на корточки, Хенджин принялся торопливо наполнять его вещами, предварительно снятыми с вешалок. Каждый предмет, который он брал в руки, казался чужим, словно принадлежал другому человеку из другой жизни. Взгляд упал на свитер Минхо, тот самый, теплый и объемный, в котором он грелся в первые прохладные вечера. Он на мгновение прижал его к лицу, вдыхая едва уловимый, но устойчивый аромат чужой кожи. Не раздумывая долго, парень бережно свернул свитер и поместил его поверх остальных вещей, желая взять с собой частичку этого уюта в предстоящую поездку. Закрывая молнию, он провел ладонью по гладкой поверхности чемодана. Поднявшись с пола, Хван окинул комнату беглым взглядом, фиксируя в памяти образ этого нейтрального пространства, этого запасного пути, который он надеялся больше никогда не использовать. Взявшись за ручку, он почувствовал, как холодный металл впивается в ладонь, напоминая о реальности предстоящего пути. Сделав глубокий вдох, Хенджин плавно повернул ее и вышел в коридор, оставив дверь в свою старую комнату приоткрытой, словно намекая на возможность возвращения. Тяжелый чемодан покорно покатился за ним, его колеса издавали негромкий, но настойчивый гул, нарушающий утреннюю тишину и отмечающий путь к выходу, к машине, к временному расставанию. Первые лучи утреннего солнца, еще робкие и холодные, золотили верхушки деревьев, отбрасывая длинные причудливые тени на утоптанную землю двора. Хван, тяжело переставляя ноги и чувствуя, как колесико чемодана намертво вязнет в рыхлом грунте, с усилием толкнул ворота, распахнувшиеся с тихим скрипом. Прямо перед ним стоял его Ламборгини. Ночная роса серебрилась на идеально чистом синем кузове, а отполированные до зеркального блеска диски слепили глаза, отражая лучи. Возле открытой водительской двери, прислонившись к боку, стоял Чан. Увидев Хенджина, механик медленно выпрямился, оттолкнувшись. Его лицо, обычно оживленное улыбкой, сейчас казалось сосредоточенным и серьезным. Он молча наблюдал, как блондин, преодолевая последние метры, с глухим стуком поставил чемодан на землю. Их взгляды встретились, и в темных глазах Бана читалось сложное переплетение эмоций: понимание, легкая тревога и безмолвная поддержка. — Все готово, — наконец проговорил Чан негромко. — Проверил все системы еще раз ночью. Двигатель слушается идеально, коробка передач работает как часы. Можешь быть спокоен, до Сеула точно доберешься без проблем. Он сделал шаг вперед, протягивая связку ключей. Металл брелков холодно блестел на его ладони. — Спасибо, — тихо произнес Хенджин, принимая их. Холодная тяжесть странно контрастировала с теплом, исходящим от руки механика. — Я… Я оставил ему письмо. На кухонном столе. Чан лишь кивнул, опустив взгляд на чемодан, и подхватил его, открывая багажник. — Мне нужно будет уехать, поэтому я даже не смогу поддержать его, — сообщил механик, снова поднимая глаза на Хенджина. — Но думаю, что с ним все будет в порядке. Эта простая фраза принесла Хенджину странное облегчение. Возможно, пробуждение в одиночестве окажется не таким травматичным, если ему будет что прочесть, какие-то его слова, пусть и на бумаге. — Ты правильно делаешь, — вдруг добавил Чан, переходя на шепот, хотя вокруг, кроме них, никого не было. — Разруливать все нужно по-взрослому. По-честному. Бегство никому счастья не приносило. Он похлопал ладонью по крыше автомобиля, и этот негромкий, глухой удар прозвучал как похоронный звон по старой жизни. — Садись уже, — механик кивнул в сторону открытой двери. — Успеешь до столицы к началу рабочего дня, пока все эти менеджеры за свои столы не уселись. Хенджин кивнул, сжимая в кулаке ключи так, что металл впивался в ладонь. Он бросил последний взгляд на спящий дом, на темные, затянутые занавесками окна их спальни, мысленно посылая сквозь стены свое обещание вернуться. Опускаясь в прохладную, пахнущую кожей глубину кресла, блондин почувствовал, как реальность происходящего наконец накрывает его с головой. Он вставил ключ в замок зажигания, и тихий, мощный рык заведенного двигателя разорвал утреннюю тишину, безвозвратно ознаменовав начало его отъезда. Пальцы сами нашли свой след на руле, легли в привычные ложбинки, но ощущали шероховатую кожу словно через плотную перчатку. Парень медленно закрыл дверцу, и глухой, герметичный щелчок окончательно отсек его от пьянящего утреннего воздуха, наполненного ароматами влажной земли и цветущих трав. Хенджин отстраненно подумал, что мог бы выйти и полить их, но понимал, что просто оттягивает неизбежное. Он провел ладонью по панели приборов, ощущая идеальную гладкость глянцевого черного пластика. Каждая деталь, каждый блестящий хромированный элемент кричали о роскоши, о безупречном порядке, который теперь давил на него своей безжизненной правильностью. Медленно тронувшись с места, парень почувствовал, как машина послушно и бесшумно катится по дороге. Руль отзывался с такой легкостью, что почти не требовал усилий в управлении, а подвеска поглощала неровности с такой эффективностью, будто он ехал по идеальному стеклу. Эта комфортная, отлаженная плавность вызывала в нем странное раздражение. Хенджин бросил взгляд в зеркало заднего вида, и его сердце на мгновение замерло. Дом Минхо, уменьшаясь с каждым метром, все еще стоял в лучах восходящего солнца, его окна отражали небо, словно смотрели ему вслед. Крыша, под которой он познал такое простое, такое глубокое счастье, медленно скрывалась за поворотом. Эта картина рождала в его груди острое, физическое чувство потери, словно он оставлял не просто место, а часть самого себя, самое важное, что у него когда-либо было. Каждое знакомое дерево, каждый камень на обочине казались ему теперь молчаливыми свидетелями его отступления. Он вспоминал, как ехал по этой же дороге на мотоцикле, прижимаясь грудью к твердой спине Минхо, чувствуя его тепло сквозь куртку, и осознавал, насколько счастливым он был тогда и насколько одиноким чувствует себя сейчас в этой роскошной, но бездушной машине. Дорога плавно вывела его на асфальтированное шоссе, ведущее к магистрали. Скорость незаметно росла, и знакомые пейзажи начали мелькать за окном с нарастающей быстротой, сливаясь в зеленый размытый поток. Он включил радио, и из динамиков полилась бесстрастная, ритмичная музыка, которую он когда-то любил. Теперь эти звуки казались ему пустыми и громкими, они не могли заглушить тишину, что поселилась внутри него. Он снова выключил звук, предпочитая гул мотора и свист ветра за стеклом, который, однако, не мог сравниться с тем живым ветром, что свистел в ушах на мотоцикле. Хван сжал руль так, что кости на его пальцах побелели. Каждый километр, отдалявший его от дома, от Минхо, ощущался как предательство. Мысль о том, что сейчас его любимый, возможно, уже проснулся, нашел письмо, читает его в тишине пустой кухни, заставляла сердце сжиматься от боли. Он представлял выражение его глаз: сначала недоумение, а затем, возможно, ту самую старую, знакомую боль, которую Хенджин поклялся не причинять. Эта картина преследовала его, становилась ярче и реальнее, чем мелькающие за окном столбы и поля. Он ехал вперед, но всем существом рвался назад, в то место, которое за несколько коротких месяцев успело стать для него единственным настоящим домом. Пальцы сами потянулись к телефону, лежащему на пассажирском сиденье, и он, почти не глядя, набрал знакомый номер, прижав устройство к уху. Ему ответили практически мгновенно, словно Сынмин ждал этого звонка. — Я в пути, — первым выдохнул Хенджин, чувствуя, как собственный голос звучит чужим и напряженным. — Ориентировочно, через час буду в городе. На том конце провода на секунду воцарилась тишина — Отлично. Просчитывай маршрут сразу в аэропорт. Инчхон. Регистрация на рейс уже идет. Водитель встретит у терминала, передаст посадочный талон и твой загранпаспорт. Времени впритык, но ты успеешь, если не будешь тормозить в пробках. Эти слова, произнесенные с такой уверенностью и привычным давлением, на мгновение вернули его в старую реальность, где его жизнь представляла собой расписание, разбитое на клеточки, а собственные желания не имели никакого веса. — Нет, — Хван покачал головой, забыв, что его никто не видит. — Сначала я еду в офис. Нам нужно поговорить. Лично. — В офис? — удивленно отозвался Ким. — Хенджин, ты в курсе, что у тебя подписан контракт? Что съемки начинаются послезавтра? Что весь график выстроен поминутно? Твои личные разговоры могут подождать до возвращения. — Нет, — Хван повторил еще более настойчиво, глядя на убегающую вперед ленту асфальта. — Этот разговор не терпит отлагательств. Я приеду в офис, и мы все обсудим. Он намеренно вложил в свой голос все стальные нотки, которые только смог найти в себе, ту самую решимость, что родилась в нем за бессонную ночь у окна и кристаллизовалась во время утреннего побега. Он чувствовал, как по другую сторону провода нарастает напряжение, почти физически ощутимое. — Обсуждать нам особенно нечего, — парировал Сынмин, но в его тоне уже появилась едва уловимая трещинка неуверенности. — Все пункты согласованы, все подписи стоят. Ты прекрасно понимаешь, какие последствия повлекут за собой любые твои необдуманные действия. Репутационные, финансовые… Да, я могу перенести рейс на день, но. Ты готов к этому? — Я готов ко всему, — тихо, но очень четко произнес Хенджин, и эти слова прозвучали как окончательный приговор. — Именно поэтому мне нужно видеть тебя лицом к лицу. Я еду в офис. Жди меня через час. Он не стал ждать ответа, заканчивая разговор, и опустил телефон на сиденье. Ладони снова обхватили руль, и он почувствовал, как по ним бегут мурашки. Этот короткий диалог истощил, вытянув из него все эмоциональные силы, но одновременно наполнил странным, холодным спокойствием. Первый, самый трудный шаг был сделан. Он бросил вызов, и Сынмин, пусть и нехотя, но принял его. Оставался последний рывок по оживленным улицам Сеула, последняя прямая перед решающей битвой, исход которой определит всю его дальнейшую жизнь. Машина плавно въехала в поток, растворившись в бесконечной веренице металлических коробок, спешащих в сердце мегаполиса. Роскошный автомобиль, еще недавно вызывавший восхищенные взгляды, теперь был обычной деталью гигантского механизма, безликой и потерянной. Хенджин сжимал руль, ощущая, как его ладони постепенно становятся влажными. Знакомые дорожные знаки, развязки и небоскребы на горизонте, когда-то символизировавшие успех и принадлежность к элите, сейчас давили на него своей чужеродной громадностью. Он вспоминал бескрайние поля, уходящие за холмы, и тишину, нарушаемую лишь пением птиц и шелестом листвы. Телефон внезапно завибрировал, разрывая напряженную тишину салона. Хван вздрогнул, на мгновение оторвав взгляд от дороги. На экране снова горело имя Сынмина. Вздохнув, он нажал кнопку громкой связи, продолжая следить за дорогой. — Слушаю, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас изменения, — сразу же начал Ким. — Встречаемся в конференц-зале на сорок восьмом этаже. Команда юристов уже здесь, изучает твои контракты. Хенджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Юристы. Сынмин сразу перешел к тяжелой артиллерии, демонстрируя серьезность своих намерений. — Мне не нужны юристы, — парировал Хван, стараясь сохранять спокойствие. — Мне нужен личный разговор с тобой. Без свидетелей. — Это уже невозможно, — в голосе Сынмина зазвучали непривычные стальные нотки. — Я подозреваю, что твои «личные разговоры» теперь касаются репутации всего агентства. Финансовые потери исчисляются девятизначными суммами. Акционеры начнут задавать неудобные вопросы. Он проехал очередную развязку, и здание, возвышающееся над городом, показалось впереди. Оно казалось ему ледяной глыбой, готовой поглотить последние надежды. — Я подъезжаю, — коротко бросил Хенджин, чувствуя, как сердце начинает колотиться чаще. — Буду через пятнадцать минут. — Ждем, — ответил Ким и положил трубку. Хван припарковался в подземном гараже, заглушил двигатель и несколько минут просто сидел, глядя в темноту перед собой. Он собирался с мыслями, вспоминая тепло Минхо, его улыбку. Эти воспоминания придавали ему сил, напоминая, ради чего он затеял эту битву. Выйдя из машины, блондин почувствовал, как прохладный воздух обволакивает его. Шаги по бетонному полу отдавались эхом, сопровождая его к лифту. Поднимаясь на сорок восьмой этаж, он смотрел, как мелькают цифры над дверью, и чувствовал, как с каждым этажом его решимость крепнет. Двери открылись с тихим шелестом, являя перед ним знакомый роскошный холл, наполненный запахом дорогого кофе и свежих цветов. Секретарь за стойкой встретила его подобострастной улыбкой, но в ее глазах читалось любопытство и напряжение. Хенджин прошел мимо, направляясь к конференц-залу. Тяжелая дверь бесшумно отъехала в сторону, впуская его в стерильное пространство, залитое холодным светом хрустальной люстры. Длинный стол из черного дерева, напоминающий глянцевую поверхность реки в лунную ночь, отражал лица собравшихся. Во главе восседал Сынмин, по обе стороны от него расположились два юриста со стопками документов. Хенджин занял место напротив менеджера, опускаясь в кожаное кресло, которое с тихим шипением приняло его форму. — Рад, что ты нашел время для этого визита, — начал Ким без тени улыбки. — Выглядишь… скверно. Волосы нужно привести в порядок, слишком сильно отросли и теперь половина темная. И этот загар. Ты вообще пользовался спф? Ничего, подберем тональный посветлее. Я уже записал тебя на маникюр, все поправим. Хван молча кивнул, окидывая взглядом стопки бумаг. Его пальцы сами собой потянулись к краю папки, отодвигая ее от себя с легким шуршанием. — Давай обойдемся без этих формальностей, — прозвучало тихо, но четко. — Я приехал говорить по существу. Лично с тобой. Один из юристов кашлянул, привлекая к себе внимание. — Господин Хван, мы подготовили детальный анализ последствий разрыва контрактных обязательств, — он произнес это слово с особой весомостью, словно вбивая гвоздь. — Финансовые санкции, репутационные издержки, возможные иски от брендов-партнеров. Мы настоятельно рекомендуем… — Для меня это не имеет значения, — перебил его Хенджин. — Я не хочу больше сниматься. Сынмин медленно покачал головой, сложив руки перед собой на столе. — Не имеет значения, — произнес он, растягивая слова, словно пробуя на вкус и находя их неприятными. — Ты говоришь об уходе, когда отлаженный механизм работает на полную мощность. Ты центральное звено в этой цепи. Замена тебя на данном этапе означает остановку конвейера, простой которого стоит колоссальных денег. — Я понимаю ответственность, — парировал Хенджин, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Но я также понимаю, что не могу больше жить в этом ритме. Мое состояние… мое психическое здоровье требуют изменений. Второй юрист, молодая женщина, щелкнула дорогой ручкой. — В контракте есть пункт о форс-мажорных обстоятельствах, — заявила она, глядя на него через тонкие стекла очков. — Однако стресс или эмоциональное выгорание в них не входят. Юридических оснований для одностороннего пересмотра мы не видим. Хенджин перевел взгляд на Сынмина, игнорируя юристов. Он смотрел прямо в глаза менеджера. — Это не юридический вопрос, — произнес он, вкладывая в каждое слово всю свою искренность. — Это человеческий. Я прошу тебя, как человек человека. Дай мне возможность жить, а не существовать от съемок до съемок. Сынмин замер на мгновение, его взгляд скользнул по лицу Хенджина, будто пытаясь найти там следы игры или манипуляции. Парень чувствовал, как каждый нерв в его теле натягивается струной, готовый лопнуть от этого давящего молчания. Он не отводил взгляда, пытаясь пробить броню его бесстрастия. Ким медленно разомкнул пальцы и откинулся на спинку кресла. Поза выражала расслабленную власть, но в уголках губ пряталась тонкая, как лезвие, усмешка, которую Хван видел только в сторону персонала, плохо выполнявшего свою работу. С ним Сынмин всегда вел себя тепло, поэтому подобное поведение выбивало из колеи. — Жить, — произнес он наконец. — Интересное понятие. У каждого оно свое. Для кого-то жизнь это выращивать виноград в глухой провинции. Для других стоять на вершине индустрии. Ты хочешь променять подиум на грядки? Его голос звучал мягко, но каждое слово било точно в цель, вызывая в воображении Хенджина карикатурный образ его новой жизни, нарочито примитивный и убогий. — Я хочу дышать, — тихо ответил Хван. — Я хочу просыпаться и слышать не будильник, а пение птиц. Хочу чувствовать тепло другого человека, а не холодный экран телефона. — Романтично, — парировал Сынмин, и в его глазах вспыхнули искры презрения. — До боли романтично и до смешного наивно. Ты действительно веришь, что этого достаточно? Что через год тебе не наскучит эта идиллия? Что ты не проснешься однажды утром с мыслью, что променял весь мир на горсть пыльной земли? Он сделал паузу, давая своим словам проникнуть в самое сердце, достичь самых уязвимых уголков души, где таился страх самого Хенджина. — А что ты оставишь после себя? Виноградные лозы? Воспоминания о том, как хорошо ты копал грядки? — голос менеджера становился все тише и оттого еще более опасным. — Ты создан для большего. Твое лицо на обложках журналов вдохновляет миллионы. Твоя улыбка продает продукцию крупнейших брендов. Это ли не смысл? Это ли не наследие? Хенджин слушал, и знакомые формулировки, когда-то составлявшие основу его самооценки, теперь звучали пусто и фальшиво. Он вспоминал глаза Минхо, смотрящие на него без тени расчета или восхищения его славой, а просто потому, что он — это он. Вспоминал тихие вечера, наполненные не громкой музыкой, а шепотом и смехом. — Наследие, — повторил он, и его собственный голос обрел новую, стальную твердость. — Мое наследие это не глянцевые страницы. Оно в глазах человека, который ждет меня домой. В том, чтобы построить что-то настоящее, что переживет и мою славу, и мою молодость. Что-то, что имеет значение только для нас двоих. Он поднялся с кресла, опираясь ладонями о прохладную поверхность стола, и наклонился вперед. — Я не прошу у тебя разрешения, — произнес Хенджин. — Я информирую тебя о своем решении. Я готов обсуждать условия моего ухода. Готов выполнить разумные обязательства, чтобы завершить текущие проекты. Но я ухожу. Мое решение окончательно. Сынмин замер, его бесстрастная маска на мгновение дрогнула, обнажив под ней яростное недоумение и злость человека, привыкшего дергать за ниточки и вдруг обнаружившего, что кукла их оборвала. Он медленно поднялся, встречая его взгляд на одном уровне. Воздух между ними заискрился от непроизнесенных угроз и сломанных договоренностей. Юристы переглянулись, впервые за весь разговор проявляя нечто, похожее на неуверенность. Биться предстояло не на параграфах и пунктах, а на территории принципов и воли, и Ким видел в глазах Хенджина нечто, чего не видел много лет — неподкупную решимость. Напряжение в конференц-зале достигло такой плотности, что, казалось, воздух вот-вот вспыхнет от одной искры. Сынмин медленно опустился в свое кресло, и этот жест, полный показного спокойствия, был красноречивее любой истерики. Он взял со стола серебряную ручку, начав медленно вращать ее в пальцах. Блестящий металл ловил холодный свет люстры, отсвечивая крошечными зайчиками. — Окончательное решение, — повторил он, и его голос снова обрел бархатистую, обволакивающую опасность мягкость. — Ты говоришь так, будто у жизни есть только один путь. Мы всегда шли навстречу твоим… капризам. Создавали комфортные условия, искали твои любимые блюда по всему городу, и ты послушно делал столько снимков, сколько нужно. Наслаждался своими любимыми клубами, одноразовыми интрижками и подарками брендов. А теперь вдруг решил от всего отказаться? В пользу фермера? Именно в этот момент, когда слова менеджера повисли в воздухе, готовые обрушиться новой волной давления, юрист сидевший справа от Сынмина, тихо кашлянул, привлекая к себе внимание. — Прошу прощения за вмешательство, — он перелистывал одну из папок. — Возможно, нам стоит рассмотреть альтернативный вариант, который минимизирует финансовые потери и одновременно учтет… изменившиеся обстоятельства господина Хвана. Он перевел взгляд с Сынмина на Хенджина, и его глаза, умные и проницательные, изучали модель с профессиональным бесстрастием. — Мы можем пересмотреть график съемок, преобразовав его в формат интенсивных рабочих сессий, — продолжил юрист. — Предлагаю объединить все необходимые проекты на определенный период, скажем, на десять дней, раз в несколько месяцев. В это время господин Хван работает в режиме полной отдачи, практически без перерывов, закрывая весь запланированный объем. Это потребует крайнего напряжения сил, безусловно. Однако такой подход оставляет ему длительные промежутки для… личной жизни. Полностью разрывать контракты значит провоцировать колоссальные иски. Этот путь представляется наиболее разумным компромиссом, сохраняющим лицо всех сторон. Господин Ким, подумайте об этом. Предложение юриста било точно в цель. Блондин мысленно представил себе эти десять дней. Изматывающие, бесконечные, выжимающие все соки. А затем месяцы полной свободы. Возможность просыпаться в своем доме, дышать свежим воздухом, чувствовать постоянное присутствие Минхо рядом. Цена выглядела высокой, но достижимой. Это не был полный разрыв, на который он был готов, но это была возможность сохранить хоть что-то, откупиться от прошлого жизни не тотальным уничтожением, а тяжелой данью. И это позволяло ему оставаться финансово независимым. Сынмин, наблюдая за размышляющим Хенджином, медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение хищника, чувствующего, что добыча все же начинает клевать на приманку. — Это… разумное предложение, — произнес менеджер. — Оно демонстрирует гибкость с нашей стороны. Десять дней раз в квартал. Ты отрабатываешь свои обязательства, сохраняешь доход, поддерживаешь присутствие в медиа-поле. А все остальное время ты абсолютно свободен. Живешь в своей глуши, выращиваешь тыквы… или что ты там собрался делать. Хенджин молчал, взвешивая каждое слово. Он смотрел в окно, на далекие очертания города, который когда-то был для него всем, а теперь казался лишь скоплением бетона и стекла. Десять дней ада раз в несколько месяцев ради бесконечного счастья в своем настоящем доме. Парень все еще стоял, обхватив ладонями холодный край стола, мысленно взвешивая все и зная, что не обойдется без подводных камней. — Но одного согласия здесь мало, — менеджер холодно улыбнулся. — Мне нужны гарантии, что ты не сорвешься после первой же тяжелой съемки, не помчишься обратно в свою деревню при первом же признаке усталости. Он сделал паузу, подходя к Хвану почти вплотную. — Мы начнем прямо сейчас, — заявил Сынмин, и его слова прозвучали как приговор. — Сегодня же. С этого момента начинаются твои десять дней. Показной образец новой жизни. Он протянул руку, раскрыв ладонь. Жест был безапелляционным и не терпящим возражений. — Телефон. Ты сдаешь его мне. На все десять дней. Никаких звонков, никаких сообщений, никаких соблазнов. Ты полностью погружаешься в работу. Ты существуешь только здесь, только перед камерой. А через десять дней… мы вернем его. И тогда, только тогда, ты примешь окончательное решение. Соглашаешься ли ты на наши условия или… понимаешь, что не выдержишь, и остаешься в мире, для которого был рожден. Хенджин почувствовал, как кровь стынет в его жилах. Это было гораздо жестче, чем он ожидал. Полная изоляция. Полторы недели без единого шанса связаться с Минхо, предупредить его, объяснить причину своего молчания. Он представил себе лицо мужчины, его нарастающую тревогу, когда Хван не вернется через пару дней. Эта мысль причиняла ему почти физическую боль. — Это жестоко, — вырвалось у него, и голос дрогнул. — Это необходимо, — парировал Сынмин, не убирая протянутую руку. — Проверка на прочность. Испытание твоей новой цельности. Если твоя любовь и твой новый дом так важны, они подождут десять дней. Если нет… то зачем тебе все это? Хенджин смотрел на раскрытую ладонь Сынмина, на свой телефон, лежащий на столе. В этом устройстве заключалась его связь с миром, с любимым человеком, с тем, ради кого он затеял эту битву. Отдать его значит совершить акт насилия над их доверием, над их хрупким, только что построенным миром. Но отказаться значит похоронить любой шанс на компромисс, обречь себя на тотальную войну с агентством, последствия которой могли разрушить все. Его пальцы сами потянулись к телефону, обхватив прохладный корпус. Он чувствовал его вес, словно держал в руках не устройство, а свое сердце. Он представил глаза Минхо, полные любви и доверия. Десять дней. Всего десять дней молчания ради многих лет счастья. Это была невыносимо высокая цена, но альтернатива выглядела еще страшнее. Медленно, почти против воли, он поднял и положил его на раскрытую ладонь Кима. Тот мгновенно сомкнул пальцы, словно захлопнув клетку. — Отлично, — пробормотал Сынмин. — Начинаем. Прямо сейчас. Машина уже ждет внизу, чтобы отвезти тебя в салон. За эти десять дней ты поймешь, кто ты на самом деле. Беглец или профессионал, который просто немного заблудился. Ким бросил беглый взгляд на экран, после чего опустил телефон во внутренний карман своего пиджака. Он кивнул в сторону юристов, и те, быстро собрав свои бумаги, вышли из зала, очевидно, чтобы отдать распоряжения. Хван медленно встал, его ноги казались ватными. Они миновали лифты и свернули к неприметной двери, ведущей к служебным лифтам и запасным выходам. Здесь не было роскошной отделки, лишь голые стены, выкрашенные в практичный серый цвет, и запах чистящих средств. — На эти десять дней ты становишься собственностью агентства, — говорил Сынмин, не оборачиваясь, его голос эхом отдавался в пустом коридоре. — Твой график расписан поминутно. Съемки, примерки, интервью, промо-мероприятия. Сон по остаточному принципу. Мы выжмем из тебя все соки, Хенджин. Покажем тебе, какова цена твоей свободы. Они спустились на подземный паркинг, где их уже ждал черный микроавтобус с тонированными стеклами. Водитель, увидев их, тут же завел двигатель. Ким открыл дверь и жестом указал Хенджину сесть внутрь. — Удачи, — произнес он, и в этом слове прозвучала ледяная насмешка. — Надеюсь, твоя любовь стоит этих десяти дней ада. Дверь захлопнулась, отделив Хенджина от менеджера. Он устроился на сиденье, глядя в тонированное стекло, за которым мелькали бетонные колонны парковки. Микроавтобус выехал на улицу города, жившего своей жизнью, где люди спешили по своим делам, и никто не знал, что внутри этой ничем не примечательной машины происходит медленное убийство надежд одного человека. Хван закрыл глаза, пытаясь мысленно перенестись в тот дом, снова представить звук ветра в виноградных лозах, тепло руки Минхо, его спокойное дыхание во сне. Эти образы становились его единственным убежищем, единственным светом в надвигающемся тоннеле изнурительной работы и полного отчуждения. Спустя полчаса машина остановилась у неприметного служебного входа известной студии. Дверь открылась, и его встретил молодой ассистент с планшетом в руках. — Господин Хван, добро пожаловать! — проговорил он, делая шаг назад, чтобы пропустить модель внутрь. — Прошу следовать за мной. Команда стилистов и косметологов собралась в полном составе и ожидает вашего прибытия. Мы начинаем преображение немедленно. Хенджин молча кивнул, следуя за ним по длинному, ярко освещенному коридору, который пах свежей краской, жжеными лампочками софитов и кофе. Звуки студии сливались в знакомый, оглушительный гимн его прежней жизни. Они вошли в просторную гримерку, где его уже ожидала целая команда специалистов. Яркий свет зеркальных ламп слепил глаза, отражая бледное лицо. — Садитесь, пожалуйста, — мягко, но настойчиво произнес старший визажист, указывая на профессиональное кресло. — Начинаем нашу работу с анализа состояния кожи. Хенджин опустился в кресло и закрыл глаза, позволяя команде профессионалов совершать с ним привычные манипуляции. Сначала косметолог провела бережный, но тщательный пилинг, очищая кожу от ороговевших частиц. Прохладный гель приятно покалывал на лице, а легкие массажные движения пальцев расслабляли напряженные мышцы. Затем на кожу нанесли плотную, насыщенную активными компонентами маску, которая должна была вернуть лицу свежесть и сияние, стершиеся за время жизни в деревне. Пока маска подсыхала, подошла команда стилистов. Они бережно расчесали его волосы, изучая структуру и состояние. — Нам потребуется провести полное обесцвечивание, — констатировал старший специалист, перебирая пряди. — Ваши волосы успели сильно отрасти, и нам нужно вернуть тот самый платиновый оттенок, который стал Вашей визитной карточкой. Они начали наносить на его волосы специальный состав, тщательно промазывая каждую прядь от корней до кончиков. Резкий, химический запах краски заполнил пространство, вызывая легкое головокружение. Этот запах ассоциировался у него с бесконечными часами в подобных креслах, с полной потерей контроля над собственным телом и образом. Параллельно мастер по маникюру устроилась рядом, бережно взяв его руку в свою. Она начала обрабатывать ногти, придавая им идеальную форму, шлифуя и полируя каждую ногтевую пластину до глянцевого блеска. Девушка превращала его немного грубоватые после работы руки в ухоженные, безупречные аксессуары для будущих съемок. После смывки маски и краски для волос наступила очередь массажиста. Сильные, но плавные движения его рук разминали затекшие мышцы спины и плеч, снимая физическое напряжение после дороги и нервного потрясения от разговора с Сынмином. Хенджин пытался расслабиться, но его мысли постоянно возвращались к дому, к Минхо, к тому, что сейчас происходит там, за сотни километров от этой стерильной, шумной студии. Завершал процесс визажист, нанося на его лицо плотный, но естественный тон, подчеркивая скулы, затемняя брови и выделяя губы. Кисточки скользили по коже, возвращая ему тот самый глянцевый, отполированный до совершенства образ, который красовался на обложках журналов. Он смотрел на свое отражение в зеркале и видел не себя, а продукт, идеальную картинку, созданную руками десятков людей. Через час он уже стоял перед камерой, ослепленный софитами, выполняя команды фотографа. Его тело двигалось на автомате, годами натренированная мышечная память брала верх над уставшей душой. Он менял позы, поворачивал голову, замирал с отрепетированным, отстраненным выражением лица. Вспышки камеры ослепляли его, выхватывая из полумрака студии лишь контуры фигур операторов и ассистентов. Он чувствовал, как под плотным слоем макияжа и уходовых средств кожа начинает покрываться испариной, как ноют мышцы, еще не восстановившиеся после интенсивного массажа. — Отлично, Хенджин! Прекрасная работа! — доносился голос фотографа. — Теперь давай попробуем более расслабленную позу. Представь, что ты только что проснулся. Взгляд томный, немного затуманенный. «Проснулся…» — мысленно повторил Хенджин, и его сердце сжалось. Он попытался представить мягкий свет в общей спальне, то самое чувство защищенности и покоя. Но вместо этого перед его глазами вставало другое лицо, лицо Минхо, читающего письмо, и в глазах медленно гасла надежда, сменяясь недоумением и болью. Этот образ преследовал его, мешая полностью отдаться работе, оставляя в душе горький привкус предательства, пусть и вынужденного. Съемка продолжалась несколько часов. Затем последовала быстрая смена локаций, новый образ, новые команды. Его вели из студии в студию, кормили специально приготовленной диетической едой, давали пятнадцать минут передышки, только чтобы снова загнать под слепящий свет. График, предсказанный Сынмином, оказался не пустыми словами. Это была хорошо отлаженная машина по переработке человеческого времени и сил, и он снова стал ее винтиком. С каждым часом физическая усталость накапливалась, сливаясь с душевной опустошенностью, рождая странное, почти отрешенное состояние. Он выполнял свою работу безупречно, его профессиональные инстинкты брали верх, но внутри него зияла пустота, которую не могли заполнить ни аплодисменты команды, ни одобрительные кивки. После студийных портретов микроавтобус умчал команду на съемки в один из фешенебельных районов Сеула. Хенджин, облаченный в дорогой костюм, который идеально сидел на его фигуре, позировал на фоне небоскребов. Ветер, запутанный между высотных зданий, развевал его свежевыкрашенные платиновые пряди, а ослепительное солнце заставляло щуриться его глаза, подчеркнутые искусной работой визажиста. — Прекрасно, Хенджин! Теперь взгляд в объектив! Более глубокий! Да, именно так! — голос фотографа перекрывал гул проезжающих машин. — Теперь обопрись о стену, представь, что ты только что заключил контракт на миллион долларов! После съемки на улице снова последовал стремительный переезд в закрытую студию. Здесь царила совершенно иная атмосфера: приглушенный свет, мягкие ковры, запах дорогого парфюма и ладана. Стилисты помогали ему сменить образ, облачая в струящиеся шелковые ткани нежных, пастельных тонов. Визажист корректировал макияж, делая его более томным и загадочным, под стать новой концепции. — Теперь нам нужна меланхолия, — объяснял арт-директор, расставляя световые акценты. — Легкая грусть в глазах. Отстраненность. Ты вспоминаешь о чем-то прекрасном, но безвозвратно утерянном. Эти слова вонзались в сердце Хенджина острее любого ножа. Он снова закрыл глаза, пытаясь найти в себе нужные эмоции, и снова перед ним возникло лицо Минхо. Только теперь оно было улыбающимся, каким он видел его утром, когда тот готовил завтрак. Эта картина вызывала в его душе такую острую, физическую боль, что ему потребовалось настоящее усилие воли, чтобы не согнуться пополам. Вместо этого он выпрямил спину, поднял подбородок и направил в объектив камеры взгляд, полный такой подлинной тоски, что фотограф замер на мгновение, пораженный. — Божественно, — прошептал он, и затвор камеры защелкал с сумасшедшей скоростью. — Абсолютно божественно. Не меняй ничего! Съемка закончилась далеко за полночь. Хенджина, обессиленного и морально опустошенного, доставили в роскошный отель, забронированный агентством на весь период работы. На столе в гостиной его ждал идеально сбалансированный ужин от шеф-повара — приготовленная на пару рыба, овощи-гриль, свежий салат. Он машинально проглотил несколько кусочков, почти не ощущая вкуса, и упал на огромную кровать, уткнувшись лицом в шелковые подушки. Физическая усталость валила его с ног, но стоило закрыть глаза, как сознание пронзала острая, как игла, мысль. Он представлял, как Минхо заходит в их спальню, как его взгляд скользит по пустой половине кровати, как его рука ложится на холодную простыню. Он представлял, как мужчина подходит к окну и смотрит в темноту, пытаясь разглядеть в ней хоть какой-то знак, хоть какую-то весточку. Эта мысль заставляла его сердце сжиматься так сильно, что он снова садился на кровать, хватая ртом воздух. Он подошел к окну своего номера, находящегося на одном из верхних этажей. Перед ним раскинулся ночной Сеул: море огней, бесконечные проспекты, сияющие неоновые вывески. Этот вид когда-то вызывал в нем восторг и ощущение собственного могущества. Теперь же он видел в нем лишь гигантскую, бездушную машину, скрывающую за своим блеском миллионы одиноких сердец. Блондин простоял у окна почти до самого рассвета, чувствуя, как его безупречно уложенные волосы медленно опадают на лоб, а следы безупречного макияжа размываются предательской влагой, выступившей на глазах. Он с безумной настойчивостью сжимал пластиковую трубку стационарного телефона, прижатую к уху. В нем проснулась новая, лихорадочная решимость найти лазейку, любой способ нарушить навязанное ему молчание. Монотонные гудки в трубке сливались, наконец, на другом конце линии прозвучал женский голос, вежливый и безличный. — Служба размещения, здравствуйте. Чем могу помочь? — Мне нужна внешняя линия, — быстро проговорил Хван, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я не могу дозвониться ни по одному номеру. Наступила короткая, но многозначительная пауза, наполненная лишь легким шипением связи. — Прошу прощения, господин Хван, — голос на том конце сохранял безупречную учтивость, настолько искусственную, что это сразу бросалось в глаза. — Мы действуем согласно строгим инструкциям от Вашего агентства. Ваши коммуникации ограничены внутренней связью с обслуживающим персоналом, в данный момент мы не можем предоставить Вам прямую линию. Эти слова обрушились на него с физической силой, заставляя сердце учащенно забиться в груди. Он чувствовал, как по его спине пробегают ледяные мурашки. Сынмин продумал все до мелочей, превратив этот роскошный номер в изощренную тюрьму, где даже воздух казался фильтрованным и контролируемым. — Понимаю, — с трудом выдавил блондин, ощущая, как ком подкатывает к горлу. — Спасибо. Он медленно опустил трубку на рычаг, и этот негромкий щелчок прозвучал как приговор, окончательно запечатывая его одиночество. Он снова повернулся к окну, и огни города, еще не погасшие с наступлением утра, теперь казались ему насмешкой: миллионы огней, за каждым из которых кипела жизнь, общение, связь, а он был отрезан от всего этого прочной, невидимой стеной. Ровно через час, как по таймеру, раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Хенджин машинально поправил смятый халат и глухо отозвался. — Войдите. Дверь открылась, и в номер вошел тот же повар, что приносил ужин накануне. Молодой человек в безупречно белом кителе катил перед собой сервировочный столик, на котором стояли серебряные крышки, скрывающие содержимое тарелок. Воздух мгновенно наполнился сложным букетом ароматов свежесваренного кофе, идеально пропеченного круассана с лососем, фруктов и овощного салата. — Доброе утро, господин Хван, — повар выставил на стол тарелки, снимая крышки. — Подаю Ваш завтрак. Надеюсь, Вы сочтете его вкусным. Хенджин молча наблюдал, как перед ним появляются блюда, каждое из которых представляло собой маленькое произведение кулинарного искусства. Эта еда кричала о роскоши, о контроле, о безупречности, которая теперь давила на него своей искусственностью. Он вспомнил простую, щедрую еду, которую готовил Минхо. Румяные, немного подгорелые по краям тосты с густым, пахнущим полевыми цветами медом. Вспомнил яичницу с хрустящими краями, которую они вместе ели на кухне, соприкасаясь коленями под столом. Вспомнил терпкий, бодрящий вкус того самого кофе, который мужчина варил специально для него. Те воспоминания наполняли его теплом и чувством дома, а эта безупречная еда лишь подчеркивала одиночество и оторванность от всего настоящего. Он глубоко вздохнул, заставляя себя сделать первый шаг к столу. Садясь на стул, Хван понимал всю необходимость этого действия. Его тело, изнуренное бессонной ночью и вчерашними съемками, требовало топлива. Ему предстояли еще долгие дни такой же изматывающей работы, и отказ от еды становился бы актом самоубийства, глупой и бессмысленной капитуляцией. Хван взял в руки столовые приборы, ощущая их холодную тяжесть, и начал медленно, почти механически, есть. Каждый кусочек безжизненного, но идеально сбалансированного салата, каждый глоток ароматного напитка давались ему с огромным трудом, но он заставлял себя проглатывать все, копя силы для предстоящего дня и для того момента, когда он наконец сможет вернуться домой. Едва Хенджин успел проглотить последний кусок, как стук раздался снова. Дверь отворилась, пропуская его личного стилиста, чьи внимательные глаза мгновенно оценили состояние модели, задержавшись на помятом халате и следах усталости на лице. — Доброе утро! Начинаем готовиться к сегодняшним съемкам, — стилист широко улыбнулся, демонстрируя идеально белые зубы, и указал на чехол в своей руке, где уже висел тщательно подобранный комплект одежды. — Протяните руки, пожалуйста, — попросил стилист, и Хенджин покорно выполнил просьбу, чувствуя, как прохладный, невесомый материал тонкого кашемирового свитера скользит по его коже, мягко облегая торс. Следом последовали брюки из мягкой шерсти, украшенные классическим принтом в клетку, которые идеально сидели на бедрах, подчеркивая стройность его ног. Завершало образ длинное пальто темно-зеленого, почти изумрудного оттенка, сшитое из плотной ткани. Стилист помог Хенджину надеть его, поправляя воротник и отряхивая несуществующие пылинки. — Великолепно! — с искренним восхищением воскликнул он, отступая на шаг, чтобы оценить результат своей работы. — Цвет пальто идеально гармонирует с вашими волосами. Создает нужный акцент. Хенджин молча смотрел на свое отражение в зеркале. Образ выглядел безупречно, дорого, стильно, продуманным до мельчайших деталей. Но тяжелая ткань пальто пропускала холод, не давая телу ни капли настоящего тепла. Оно служило лишь декорацией, частью картинки, так же как и сам он превращался в реквизит для сегодняшней съемки. Их стремительно выпроводили из номера и усадили в ожидающий микроавтобус. Едва двигатель завелся, а двери закрылись, как в салоне засуетился визажист, уже раскрывая свой чемоданчик с кистями и палитрами. — Придется наносить макияж в пути, — прокомментировал он, включая компактную лампу с зеркалом и приступая к тонированию кожи Хенджина. — График сегодня очень сжат, каждая минута на счету. Он быстро и уверенно колдовал над его лицом, но хмурился, изучая результат. — Придется поработать с областью под глазами, — покачав головой, заметил он, набирая на кисть плотный консилер. — Бессонная ночь оставляет такие яркие следы, сразу видно. Ничего, мы справимся, замаскируем. Хенджин сидел неподвижно, подчиняясь этим манипуляциям, пока машина разгонялась в утреннем потоке машин. Синяки под глазами исчезали под слоем профессиональной косметики, кожа приобретала ровный, фарфоровый тон, взгляд становился более выразительным и открытым. Визажист, искусно растушевывая текстуры, создавал иллюзию свежести и бодрости, тщательно скрывая все следы душевных терзаний и физического истощения. Микроавтобус наконец затормозил, двери распахнулись и Хенджин вышел из салона, сразу же замечая знакомую фигуру, ожидающую его у входа. Сынмин стоял, положив руки в карманы дорогого костюма, и его губы растягивались в широкой, удовлетворенной улыбке, которая, однако, не достигала глаз. — Прекрасный вид, — прокомментировал менеджер, делая шаг навстречу. — Утренние процедуры явно пошли на пользу. Но сейчас мне требуется кое-что иное. Нечто более… дикое. Первозданное. Он повернулся к визажисту, который торопливо собирал свои кисти в переносном кейсе, и жестом указал на лицо Хенджина. — Добавь его взгляду больше первобытной мощи, — сформулировал Ким свое требование. — Пусть в его глазах появится вызов, необузданная энергия, нечто животное и притягательное одновременно. Пока визажист, кивая с понимающим видом, снова раскрывал свои палитры в поисках подходящих оттенков, чтобы усилить глубину взгляда, другой стилист энергично толкал перед собой металлический рейл с сегодняшними нарядами. На вешалках висели одежды из мягких, струящихся тканей глубоких, землистых тонов. Однако самым гипнотизирующим объектом в студии, приковывающим к себе внимание с первого же мгновения, стал огромный террариум, установленный прямо посреди белоснежного пространства, на специальном постаменте. За толстым, идеально прозрачным стеклом, среди искусно воссозданных декораций скалистого ландшафта с сухими ветками и грубыми камнями, лежала, медленно извиваясь, большая змея. Ее чешуя переливалась под яркими софитами сложным узором из медных, золотистых и шоколадных тонов, напоминая поток жидкого металла. Существо двигалось с гипнотической, почти невозмутимой плавностью, его плоская голова с немигающими глазами медленно поворачивалась, изучая пространство за стеклом. Хенджин, стоя на месте и позволяя визажисту вносить последние коррективы в свой макияж, не мог оторвать взгляда от этого существа. Собственное дыхание замедлилось, синхронизируясь с неторопливыми движениями рептилии. Он наблюдал, как мощные мускулы играют под блестящей кожей, как ее тело изгибается с грацией. В этом холодном, немигающем взгляде, в этой сосредоточенной мощи скрывалась какая-то пугающая и одновременно завораживающая истина, некая суть природы, столь отличная от придуманной, искусственной дикости, которую сейчас кистями наносили на его лицо. Визажист, работая над его глазами, добавлял темные, дымчатые тени, удлинял стрелки, придавая взгляду хищную раскосость, стараясь воссоздать то самое первобытное выражение, которого требовал Сынмин. Но сам Хван черпал вдохновение не из указаний менеджера, а из созерцания змеи. Он видел в ней воплощение абсолютной уверенности, спокойной силы и безмолвной воли. Это существо не притворялось, не носило масок, не заключало контрактов. Оно просто существовало, полностью соответствуя своей природе. Сынмин, наблюдая за завершающими штрихами в макияже, сделал несколько неторопливых шагов вперед, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул по безупречному образу Хенджина, а затем переместился на террариум. — Концепция сегодняшней съемки требует слияния с природным началом, — заявил менеджер, обращаясь к модели, но его слова явно предназначались для всей команды, заставляя стилистов и ассистентов замереть в ожидании. — Мне нужно, чтобы ты не просто позировал рядом с рептилией. Я требую настоящей химии, полного погружения. Возьми ее на свои плечи. Он произнес это с особым акцентом, и в его глазах мелькнул огонек предвкушения, словно он ожидал протеста, малейшего признака страха или нерешительности. Хенджин, выслушав его, медленно кивнул, сохраняя невозмутимое спокойствие. Стилисты, получив молчаливое согласие, быстро помогли ему завершить переодевание. Теперь на нем были драные джинсы и свободная рубашка из специальной ткани, которая переливалась на свету, имитируя чешую. Полностью подготовленный, Хван направился к террариуму, не проявляя признаков волнения. Специалист, стоявший рядом, уже открывал крышку, готовый ассистировать и контролировать ситуацию, но блондин остановил его. — Я справлюсь сам, — тихо произнес он. Хенджин протянул руку внутрь террариума, плавно обхватил прохладное тело змеи позади головы, обеспечивая безопасный и надежный захват. Рептилия на мгновение замерла, ощущая прикосновение, а затем начала двигаться, повинуясь инстинкту. Она плавно обвила его запястье, мощные кольца мышц мягко сжимались, ощущая опору, и змея, продолжая свое движение, поползла к плечу. Сынмин, наблюдая за этой сценой, застыл на месте. Его самодовольная улыбка медленно сползала с лица, сменяясь выражением неподдельного, ошеломленного изумления. Он намеревался продемонстрировать свою власть, поставив модель в заведомо некомфортные, пугающие условия. Но вместо ожидаемой слабости Ким увидел леденящее душу спокойствие и поразительное самообладание. Эта непредсказуемая реакция выбивала его из колеи, ломая тщательно выстроенный сценарий манипуляции. Не говоря ни слова, Хенджин, с змеей, удобно устроившейся на его плече и частично обвившей его торс, развернулся и направился под свет софитов. Он встал в центр искусственно созданной декорации джунглей, среди бутафорских лиан и гигантских цветов. Яркий свет выхватывал его фигуру, заставляя переливаться ткань рубашки, и подсвечивая каждый мускул его расслабленного тела. Хван на мгновение закрыл глаза, погружаясь в образ, впитывая прохладу рептилии на своем плече и находя в этой связи с дикой природой странное утешение, противопоставление всему искусственному, что его окружало. Затем он открыл их, и его взгляд, полный той самой первобытной дикости, которую требовал Сынмин, устремился в объектив камеры. Фотограф, затаив дыхание, начал съемку. Щелчки затвора камеры звучали глухо и учащенно, словно металлическое сердцебиение. Он отдавал тихие, лаконичные команды, боясь нарушить хрупкое равновесие между моделью и змеей. — Поверни голову чуть левее… Да, именно так… Задержи взгляд, Дай мне эту дикую мощь, эту первозданную силу, — его голос был всего лишь шепотом, вкрадчивым и настойчивым. Тело Хенджина двигалось с невероятной, почти кошачьей плавностью, но его взгляд, усиленный искусно нанесенным макияжем, излучал не сыгранную, а подлинную силу. Он смотрел в объектив, но видел за ним лицо Сынмина, искаженное смесью разочарования и злобного восхищения. Этот взгляд придавал ему сил, наполняя каждую клетку решимостью выстоять, пройти это испытание с высоко поднятой головой. Он чувствовал, как змея медленно поворачивает голову, ее раздвоенный язык на мгновение вырывается наружу, улавливая вибрации воздуха, а затем скрывается обратно. Ее холодное, безразличное спокойствие передавалось ему, помогая глушить внутреннюю дрожь. — Теперь опусти подбородок… Смотри прямо на меня… Заставь меня поверить, что ты и есть самый опасный хищник в этих джунглях, — продолжал шептать фотограф, перемещаясь по периметру, чтобы поймать новый ракурс. В этот момент змея, словно почувствовав смену энергии, слегка сместилась, и ее голова оказалась совсем рядом с его виском, создавая иллюзию смертоносного шепота, тайного сговора между двумя существами, объединенными в этом безумном перформансе. Кадр, который поймал в этот миг фотограф, обещал стать шедевром — лицо человека, отражающее первобытную мощь и бездонную, почти звериную уверенность, и холодное, безразличное великолепие дикой природы, доверчиво прильнувшей к нему. Съемка продолжалась еще долгие минуты, которые казались часами. Пот струился по спине Хенджина мышцы ног горели от долгого стояния, но он продолжал менять положение лишь по команде. Именно в этот момент, переводя взгляд с объектива камеры на затемненную часть студии, он заметил, что Сынмин отошел в дальний угол. В его руке блестел знакомый корпус телефона. Его телефона. Сердце блондина на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной силой, готовое вырваться из груди. Он не слышал слов из-за расстояния и шума, но его взгляд, обостренный до предела, с болезненной четкостью зафиксировал движение губ менеджера. Минхо. Это было похоже на удар током, на внезапный, ослепительный разряд молнии в кромешной тьме. Вся выдержка, собранная по крупицам для этой съемки, мгновенно испарилась, сметенная слепой, животной паникой. Что он ему говорит? Что происходит? Почему он разговаривает с ним по его телефону? Хенджин рванул с места. Он забыл о змее, все еще обвивающей его торс, о софитах, о фотографе, о всей этой безумной съемке. Он не видел ничего, кроме фигуры Сынмина вдали и прямоугольника в его руке. —Хенджин! Стой! Кадр! — отчаянный крик фотографа прозвучал где-то позади, но долетел до его сознания как приглушенный шум из-под толстого слоя воды. Он подбежал к менеджеру и змея, потревоженная резким движением, беспокойно зашевелилась на его плече, издавая тихое шипение. — Что происходит? Ты разговариваешь с Минхо? — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шепот, полный такой отчаянной мольбы, что Сынмин на мгновение оторвал взгляд от экрана. Менеджер медленно, с демонстративной неспешностью, развернул к нему телефон, показывая, что там ничего нет. Хенджин понимал, что тот наверняка отключился, как только заметил движение или услышал окрик. Его лицо оставалось маской ледяного спокойствия, но в глазах плескалось удовлетворение, словно он наконец-то дождался этой реакции, этой потери контроля. — Возвращайся на свое место, Хенджин, — Ким невозмутимо хмыкнул. — Немедленно. Этот разговор тебя никоим образом не касается. Исполняй свои обязанности. Он повернулся к нему спиной, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Блондин представлял ровный голос, что-то говорящий в трубку, и как на другом конце провода Минхо, слушает эти ядовитые речи, не зная правды. Эта мысль была невыносимой. Он сделал шаг вперед, чтобы вырвать телефон, но в этот момент двое ассистентов, догнав его, осторожно, но настойчиво взяли парня под руки. — Пожалуйста, господин Хван, успокойтесь, Вам нужно вернуться. Его отвели обратно под софиты, и этот короткий путь показался ему дорогой на эшафот. Он стоял, опустошенный и дрожащий, а фотограф тщетно пытался вернуть его в рабочее состояние. Но магия разрушилась. В его глазах уже не было дикой мощи, лишь жгучее, всепоглощающее отчаяние и страх за человека, которого он любил, и за хрупкое счастье, которое сейчас намеренно пытались разбить в дребезги. Сынмин, этот ублюдок, мог сказать Минхо что угодно.

***

Ли сладко потянулся, его рука, движимая утренней привычкой, бессознательно потянулась вперед, ища знакомое тепло. Но пальцы встретили лишь прохладную ткань, уже утратившую ночное тепло другого тела. Ладонь легла на смятую впадину, и это прикосновение к пустоте заставило его веки дрогнуть и медленно подняться. Лежа на боку, он какое-то время просто смотрел на незанятую половину кровати, с трудом осознавал эту аномалию. Его внутренние часы, годами отлаженные на подъем с первыми лучами солнца, уже били тревогу, сообщая ему, что он проспал. Он перевел взгляд на циферблат настенных часов, и цифры вызвали в нем легкое недоумение, граничащее с растерянностью. Десять утра. Минхо откинул одеяло и сел на край кровати, коснувшись босыми ногами прохладного пола. В доме стояла непривычная теперь тишина, нарушаемая лишь пением птиц, доносящимся из открытого окна. Он встал и направился на кухню, ощущая как с каждой секундой нарастало чувство необъяснимой тревоги, превращаясь в тяжелый, холодный камень где-то под ребрами. Кухня встретила его все той же неестественной чистотой и порядком. И тогда его взгляд упал на кухонный стол. Посреди столешницы лежала на боку маленькая солонка, которую он всегда ставил в самый центр. Она лежала под странным углом, словно ее кто-то нечаянно задел и не стал поправлять. Минхо подошел к столу, поставив ее вертикально, а затем провел по столешнице ладонью, смахивая крупинки. — Хенджин? — мужчина посмотрел в сторону гостиной, ожидая услышать шаги или сонный отклик. — Ты где? В ответ на его зов донесся быстрый, цокающий звук маленьких коготков по полу. Из-за угла выскочил Муни с возбужденным видом, выражая гордое обладание. Он с энтузиазмом жевал какой-то белый клочок. Хорек, подбежав к ногам Минхо, принялся с воодушевлением трепать свою находку. — Что это у тебя? — тихо спросил Ли, наклоняясь и беря зверька на руки. Муни на мгновение замер, не желая расставаться с трофеем, издавая недовольное ворчание. Минхо бережно, но настойчиво разжал его маленькие зубы, извлекая смятый, влажный от слюны комок бумаги. Он быстро расправил его на ладони, пытаясь разгладить заломы и прочесть хоть что-то. Но бумага оказалась абсолютно чистой, без единой буквы, черточки или пометки. Это был просто случайный обрывок, завалявшийся где-то под мебелью, который нашел себе предприимчивый хорек. Минхо все же заглянул в гостиную, где на диване все еще лежало смятое одеяло, под которым они вчера вечером смотрели фильм, но самого Хенджина там не оказалось. Ли прошел в ванную, но его ждала лишь пустота. Возвращаясь на кухню, он остановился у окна, глядя на залитый солнцем двор. Конечно, блондин просто вышел на улицу. Возможно, он решил проверить сад, полить цветы, которые они посадили вместе еще на прошлой неделе и за которыми он с такой нежностью ухаживал. Или, быть может, он отправился к курятнику, чтобы покормить кур и собрать свежие, еще теплые яйца, зная, как Минхо ценит этот простой ритуал и свежие продукты к завтраку. Эта мысль придала ему уверенности, и он вышел на крыльцо. Утренний воздух, чистый и прохладный, обжег легкие, а солнце слепило глаза, заставляя на мгновение сощуриться и вспомнить, что лето подходило к концу. Он медленно спустился по ступенькам, выискивая знакомую золотоволосую фигуру. Ли подошел к аккуратным грядкам, но сад встретил его безмолвием. Никто не склонился над растениями, никто не поправлял опоры для вьющихся растений, не слышалось ни единого звука, кроме жужжания пчел, деловито облетающих цветущие кусты. Минхо прошел между грядками, и с каждым шагом первоначальная уверенность начинала таять, уступая место нарастающему беспокойству. Он развернулся и быстрым шагом направился к курятнику, небольшому деревянному строению в дальнем углу двора. Куры, заслышав его шаги, встревоженно закудахтали, слетаясь в ожидании корма. Дверь стояла приоткрытой, как он и оставлял ее с вечера. Минхо заглянул внутрь, в полумрак, пахнущий сеном, зерном и перьями. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь щели в досках, выхватывали из темноты пустые насесты и копошащихся на полу кур. Никакого Хенджина, собирающего яйца в корзинку, здесь тоже не оказалось. Может, он пошел на прогулку? Решил подняться на тот холм, с которого открывался такой прекрасный вид? Но тогда почему не предупредил? Почему не оставил записки? Ведь он знал, что Минхо начнет волноваться. Решив проверить комнату, в которой Хенджин раньше жил, Ли ухватился за эту мысль. Может, он просто вернулся туда? Возможно, ему что-то понадобилось из старых вещей? Или, быть может, он просто заснул там случайно, читая или работая над чем-то? Решил записать видео для своих социальных сетей и не хотел его будить? Он почти бегом поднялся по лестнице и резко распахнул дверь в ту самую комнату, которая почему-то была приоткрыта. Воздух, стоявший здесь, был спертым и пыльным, пахнущим одиночеством и забвением, совершенно непохожим на живой, дышащий ароматами кожи и шампуня воздух их общей спальни. Кровать представляла собой хаотичное нагромождение смятой простыни и сброшенного на пол одеяла. Полки комода были выдвинуты, но в них не нашлось ни одной вещи блондина, словно кто-то в спешке рылся в них, а затем так и бросил. Ноги сами понесли его к шкафу, стоявшему в углу. Пальцы, чуть дрогнув, легли на холодную металлическую ручку. Он потянул ее на себя, и створка с глухим скрипом отъехала, открывая внутреннее пространство. Минхо замер, пораженный, словно получив удар в солнечное сплетение. Его легкие перехватило, дыхание остановилось. Шкаф был пуст. Абсолютно и безнадежно пуст. На вешалках не осталось ничего, лишь они сами безжизненно покачивались от движения дверцы. Полки, некогда занимаемые аккуратными стопками футболок и белья, теперь представляли собой гладкие поверхности, освещенные тусклым светом из окна. Эта пустота кричала, она была громче любого звука, оглушительнее любого признания. Она была безмолвным свидетельством того, что человека, заполнившего собой весь его мир, больше здесь нет. Минхо стоял, не в силах оторвать взгляд от зияющей черноты шкафа, и его рука медленно соскользнула с ручки, беспомощно повиснув вдоль тела. Холод, исходивший от пустоты в шкафу, пополз внутрь него, заполняя каждый дюйм пространства, которое всего несколько часов назад согревало присутствие любимого человека. Комната, дом, весь мир вокруг внезапно обрушился, превратившись в гигантскую, беззвучную пустоту, в центре которой остался лишь он один, пытающийся осмыслить масштаб случившейся катастрофы. Его сознание отказывалось воспринимать очевидное, цепляясь за призрачные обрывки надежды, пытаясь найти хоть какое-то логичное, простое объяснение. Может, он просто взял свои вещи, чтобы перестирать? Или разложить по-другому? Но тут же, с леденящей душу ясностью, всплыла в памяти другая картина — сверкающий, низкий силуэт Ламборгини, этот символ другого мира, который вторгся в его тихую жизнь. Имя механика пронеслось в его сознании спасительной соломинкой. Чан. Он всегда знал все, что происходит. Бан ремонтировал тот автомобиль, он наверняка видел Хенджина, говорил с ним, знал о планах. Эта мысль влила в его тело адреналин, сметая оцепенение. Минхо резко развернулся, спускаясь обратно и цепляя взглядом теперь уже очевидное отсутствие чужой обуви. Он бежал по знакомой тропинке, ведущей к дому Чана, его сердце колотилось в такт частым, сбившимся шагам, а в ушах стоял оглушительный гул собственной крови. Каждая секунда промедления казалась вечностью. Он мысленно представлял себе картину, которая ждет его у гаража: вот стоит сверкающий автомобиль, а рядом Чан и Хенджин, объясняющий ему что-то. Эта картина становилась единственной молитвой, единственным, за что его цепляющаяся за надежду душа готова была ухватиться. Минхо, не сбавляя скорости, вбежал во двор, взгляд сразу же устремился к массивным, распахнутым настежь воротам гаража. Он подбежал к ним, его грудь вздымалась от бега и нервного напряжения, и заглянул внутрь, в прохладный, пахнущий маслом, бензином и металлом полумрак. Его надежда, та хрупкая, отчаянная картина, что он так яростно рисовал в своем воображении, разбилась вдребезги о суровую реальность. Гараж тоже был пуст. Минхо замер на пороге, вглядывался в эту пустоту, но его мозг отказывался обрабатывать информацию. Нет машины. Нет Чана. Нет ни единой живой души. Только гудит в ушах, и сжимается ледяной рукой сердце. Он медленно, почти автоматически, сделал шаг внутрь и подошел к тому месту, где стояла машина. Ли опустился на корточки, не в силах пошевелиться. Мысли метались в голове, сталкиваясь и рассыпаясь, не в силах выстроить логичную цепочку. Пустой дом, пустой шкаф, пустой гараж. Эти образы складывались в единую, ужасающую картину, которую его сознание отчаянно пыталось отвергнуть. Спустя пару минут мужчина резко поднялся на ноги, его мышцы пронзила резкая боль от неудобной позы, но он почти не почувствовал ее. Ли большими шагами пересек чужой двор и резко распахнул дверь в сарай. Там, у стола, спиной к нему, стояла Енджу. Она перебирала какие-то детали, методично сортируя их по размеру. Вид ее спокойной, сосредоточенной фигуры в этом хаосе показался Минхо одновременно невыносимо обыденным и зловеще неуместным. — Енджу! — его голос прозвучал так хрипло, что девушка вздрогнула и резко обернулась. — Где Чан? Мне нужно поговорить с ним сейчас же. Девушка, оправившись от неожиданности, медленно опустила деталь на стол и вытерла руки о тряпку. Ее лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась настороженность и глубокая, тяжелая усталость. — Чана нет, Минхо, — ответила она ровно, почти монотонно, что контрастировало с его паникой. — Он уехал еще пару часов назад, сказал, что у него срочные дела. Эти слова, произнесенные с такой убийственной простотой, повисли в воздухе, наполняя его новым, леденящим душу смыслом. «Дела». «Уехал». Эти обыденные слова в данной ситуации приобретали зловещее, невыносимое значение. — Дела? — Минхо сделал шаг вперед, его голос зазвучал низко и опасно. — Какие у него могут быть дела? Его дела это увезти Хенджина? Это его «срочные дела»? Когда они починили эту чертову машину? Ты знала? Ты знала об этом? Он сыпал вопросами, полными боли и гнева. Он впился взглядом в Енджу, пытаясь найти в ее глазах хоть каплю правды, хоть тень вины или сочувствия. Девушка выдержала его взгляд, но ее губы сжались в тонкую, упрямую линию. Она видела его отчаяние, видела, как он разваливается на части, и это заставляло ее собственное сердце сжиматься от жалости. — Я не знаю, о чем ты говоришь, Минхо, — произнесла она, снова принимаясь перебирать детали на столе, пытаясь создать видимость занятости. — Чан уехал по своим делам. Я не в курсе насчет машины. И не в курсе насчет Хенджина. Но ее избегающий взгляд, ее неестественная сосредоточенность на никому не нужных болтиках выдали ее с головой. Минхо видел эту ложь, он чувствовал ее каждой клеткой своего существа. Он понял, что стоит перед стеной, возведенной против него самыми близкими людьми, и это осознание причиняло ему почти физическую боль, боль предательства, боль полного, абсолютного одиночества в ситуации, которая касалась его больше, чем кого-либо другого. Повисло тяжелое, гнетущее молчание, разрываемое лишь прерывистым, хриплым дыханием мужчины. Он стоял, сжимая кулаки, и его взгляд, полный немого требования и невыносимой боли, впивался в спину Енджу, которая с преувеличенным усердием продолжала свое занятие. Каждая секунда казалась ему вечностью, наполненной звенящим гулом собственного отчаяния. Вид ее спокойной, отстраненной позы, ее попытка укрыться за ширмой ложного безразличия, окончательно сорвали в нем последние предохранители. — Енджу, — его голос прозвучал тихо, но с такой сконцентрированной, стальной мощью, что девушка вздрогнула и снова обернулась, встретившись с его горящим взглядом. — Хватит лгать. Скажи мне правду. Сейчас же. Я заслуживаю знать, что происходит. В его глазах плескалась такая животная тоска, что защитные стены, которые Енджу пыталась возвести, мгновенно рассыпались в прах. Она видела, как он дрожит, как его сильное, привыкшее к тяжелому труду тело выглядело вдруг таким хрупким и надломленным. Она понимала, что продолжать этот фарс значит совершать настоящее преступление против человека, который был ей почти братом. Девушка глубоко вздохнула, опуская глаза на свои испачканные пальцы, и снова медленно вытерла их. Когда она подняла на него взгляд, в ее глазах уже не было и тени прежней отстраненности, лишь тяжесть от знания, которое ей теперь предстояло обнародовать. — Ладно, — выдохнула она приглушенно. — Ладно, Минхо. Машину… машину починили вчера. Вечером. Чан закончил работу прямо перед закатом. Она сделала паузу, сглатывая комок в горле, собираясь с духом, чтобы произнести самые тяжелые слова. — Я видела его, — продолжила она, глядя куда-то в пространство за его плечом, словно вновь переживая ту сцену. — Я видела его вечером, когда он стоял там и смотрел на эту машину. И я видела его лицо, Минхо. Ты бы видел его лицо… Это был не побег. Это было… решение. Самое тяжелое решение в его жизни. Он выглядел так, будто его разрывают на части. Будто он сам себе вырывает сердце. Он плакал, Минхо. Он стоял и плакал, глядя на этот блестящий автомобиль. Она снова замолчала, давая ему впитать ее слова, увидеть ту же картину, что стояла перед ее глазами. Минхо слушал, не двигаясь, и кажется, даже не дыша. Его лицо стало маской из боли, каждое слово вонзалось в него, как нож, но одновременно приносило странное, горькое облегчение. Хенджин хотя бы сожалел о своем бегстве. — Он любит тебя, — тихо, но очень четко произнесла Енджу. — Он любит тебя так сильно, что это пугает. Она сделала шаг к нему, и ее рука легла на его сжатый кулак, пытаясь разжать окостеневшие пальцы. — Я уверена в этом, — прошептала она, глядя прямо в его глаза, полные слез, которые он отчаянно пытался сдержать. — Я уверена, что твоя принцесса вернется. Он обязательно вернется. Потому что его дом здесь. Его сердце здесь. С тобой. Слова Енджу, полные жалости и надежды, пытались проникнуть сквозь броню отчаяния, которой Минхо окружил свое разбитое сердце. Он чувствовал тепло ее руки, видел искреннее сострадание в глазах, и именно эта жалость становилась для него последней каплей, окончательным унижением. Его гордость, его самолюбие, истерзанные и растоптанные самим фактом исчезновения Хенджина, теперь восставали против любого проявления снисхождения. Он не желал становиться объектом чьей-либо жалости, не желал, чтобы его боль, такая личная и всепоглощающая, выставлялась на всеобщее обозрение, становилась темой для утешений. Сама мысль о том, чтобы снова открыть свою душу, позволить кому-то другому увидеть эту кровоточащую рану, казалась ему невыносимой. Он не мог пережить это снова. Не мог позволить себе надеяться, чтобы снова оказаться разбитым. Ли резко отдернул руку, и его лицо застыло в суровой, непроницаемой маске. Он молча, с тяжелым, ледяным достоинством, покачал головой, отвергая и ее утешения, и ее веру. Развернувшись, он тяжелыми шагами направился к выходу из сарая. Минхо шел, глядя прямо перед собой, не видя ничего, кроме пыльной тропинки, ведущей прочь от этого места, где ему вскрыли душу и предложили пластырь, который он отказывался принять. — Минхо, подожди! — донесся до него взволнованный голос Енджу, но ее слова разбивались о его спину. Он просто шел, оставляя за собой и сарай, и девушку, и груз ее откровений, желая остаться наедине со своей болью, с этой новой, ужасающей реальностью, в которой он снова оказался один. Мужчина вышел на улицу, и яркий солнечный свет, веселое щебетание птиц и идиллическая картина спокойной деревенской жизни показались ему насмешкой. Он шел, опустив голову, его плечи были ссутулены под невидимым грузом, а в ушах стоял оглушительный гул собственных мыслей. Внезапно его путь преградила небольшая, но шумная группа местных женщин, возвращавшихся, судя по корзинам в их руках, с утреннего рынка. Увидев его, их лица озарились оживленными, доброжелательными улыбками. Они сразу же окружили его, наперебой задавая вопросы, их голоса сливались в оживленный, щебетливый хор. — Господин Ли, доброе утро! Скажите, а вашей второй половинке понравились наши пирожки с прошлой недели? — донесся один голос. — Мы хотим сегодня собраться и испечь что-то новенькое! Что он больше любит? Сладкое или, может, с мясом? — перебивала другая. — Расскажите, чем он увлекается? Может, ему понравится присоединиться к нашему кружку вышивания? У нас сегодня как раз занятие с госпожой Ли! — доносился третий вопрос. Их заботливые, полные участия лица, искреннее желание угодить, стать частью жизни того, кого они считали «госпожой Ли», обрушились на Минхо с такой силой, что он на мгновение замер. Эти простые, бытовые вопросы, эта картина нормальной жизни, в которой есть место пирожкам, кружкам по интересам и заботе о новом жителе деревни, с болезненной ясностью показали ему всю глубину его потери. Он смотрел на их улыбающиеся лица, и каждая улыбка становилась уколом в самое сердце. Он поднял на них взгляд, и его собственные глаза были пустыми и безжизненными, как два куска темного стекла. Когда он заговорил, его голос прозвучал плоским, отстраненным тоном, лишенным каких-либо эмоций, словно он зачитывал давно заученный, бессмысленный текст. — Вы больше не увидите Хенджина.