summer adventure in the village

Хенджин лежал на спине, подложив руку под голову, и блаженно жмурился, все еще цепляясь за ускользающие обрывки сновидения. Минхо приподнялся на локте, подмяв под себя подушку, и смотрел на него сверху вниз, не произнося ни слова. Взгляд, глубокий и слегка затуманенный, оставался нечитаемым: он смотрел на своего любимого так, как смотрят на произведение искусства, которое видел уже тысячу раз, но каждый раз находишь в нем что-то новое. — Доброе утро, принцесса, — прошептал он, понижая голос до интимного тона. — Я знаю, что ты не спишь. Хенджин не успел ответить. Он даже не успел сделать вдох, потому что Ли наклонился к нему, сокращая расстояние, и накрыл губы своими. Поцелуй вышел ленивым, тягучим, как расплавленный мед, со вкусом обещания чего-то большего. Ладонь скользнула под одеяло, прохладная после сна, нашла обнаженное бедро блондина, и пальцы, грубые от постоянной работы с деревом и землей, слегка сжали нежную, податливую кожу. Хван вздохнул, приоткрывая губы, и мужчина с готовностью принял это приглашение, прижимаясь теснее. — Минхо... — выдохнул парень, выгибаясь навстречу прикосновениям, чувствуя, как тепло разливается по всему телу от каждого прикосновения этих умелых пальцев. — Утро только началось... весь день впереди... — Вот именно, — пробормотал Ли, спускаясь губами по его шее к ключице, оставляя влажную, горячую дорожку поцелуев там, где кожа была особенно чувствительной. — Целое море времени. И я намерен потратить каждую его секунду с максимальным удовольствием для нас обоих. Ласки становились все более настойчивыми, дыхание все более прерывистым, и пальцы Хвана запутались в волосах Минхо, притягивая его ближе. Он тихонько постанывал, изнывая от того как ладонь обхватила его член, медленно скользя по всей длине, и раздвинул ноги. Ли охотно провел большим пальцем по уздечке и потер, заставив его плаксиво вздохнуть и попросить большего. А потом тишину разорвал оглушительный автомобильный гудок. Звук был настолько чуждым, что поначалу мозг Хенджина просто отказался его воспринимать, списав на какой-то случайный шум с дороги. Но гудок повторился и этот звук вонзился в их уединение, словно осколок стекла. Хван замер, его тело, только что отзывчивое, напряглось, а пальцы безвольно соскользнули на подушку. Минхо застыл одновременно с ним, подняв голову, и выражение его лица переменилось в долю секунды. Гудок не умолкал, становясь все более настойчивым, будто тот, кто сидел сейчас за воротами в своей машине, обладал каким-то врожденным правом нарушать чужой покой и ждал, что к нему выбегут немедленно. Муни, спавший на подоконнике, свернувшись в теплый меховой клубок, подпрыгнул от неожиданности с возмущенным писком, и с громким стуком свалился на пол. Он тут же юркнул под кровать, в самое темное и безопасное место, и продолжал издавать оттуда серию негодующих, ворчливых звуков, которые были хорьковой версией весьма нецензурных ругательств. — Какого черта? — прорычал Ли с металлическими нотками, которые Хван за почти что год научился распознавать как безошибочные предвестники надвигающейся бури. В глазах Минхо, еще секунду назад полных нежности, желания и теплоты, теперь горел огонь, направленный на невидимого, но уже глубоко ненавистного нарушителя его планов. Он встал с кровати и блондин невольно залюбовался тем, как мышцы перекатываются под загорелой, гладкой кожей, когда мужчина наклонился за джинсами, брошенными накануне на стул. Но раздраженный вид хозяина дома, его плотно сжатые губы, нахмуренные брови и напряженная челюсть быстро вернули к реальности. — Кого это могло принести в такую рань? — пробормотал Хван, садясь на постели и потирая глаза. Он слышал, как тяжелые, быстрые шаги Минхо простучали по деревянным ступеням лестницы и хлопнула входная дверь. Ли, босиком, в одних только джинсах, даже не потрудившись накинуть какую-нибудь футболку, и с совершенно зверским, не предвещающим ничего хорошего выражением лица, вышел на крыльцо. Мужчина на мгновение замер, прищурившись от яркого утреннего солнца, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы залить весь двор своим ослепительным, радостным светом. Гудок наконец смолк, и в наступившей тишине отчетливо слышалось возмущенное, переполошенное кудахтанье кур, бегающих по двору и выражающих свое неодобрение нежданному шуму. Минхо прошел по дорожке, вымощенной крупным гравием, который безжалостно впивался в босые ступни, но он, казалось, даже не замечал дискомфорта, полностью сосредоточенный на том, чтобы увидеть источник шума и заставить его замолчать навсегда. Он с силой отодвинул тяжелый металлический засов, и рывком распахнул массивные створки ворот. У его забора, прямо на фоне нежно-зеленых полей, простирающихся до самого горизонта волнами молодой пшеницы, и цветущих яблонь, утопающих в бело-розовой, благоухающей пене лепестков, стоял автомобиль. Он был низким, блестящим, серебристо-серым, настолько чуждый и инородный в этом пейзаже, что казался пришельцем из другого мира. Водительская дверь распахнулась почти беззвучно, демонстрируя совершенство инженерной мысли, и из прохладного, пахнущего дорогой кожей салона выпорхнуло... существо. Иначе описать это Минхо не мог, сколько бы ни рылся в памяти в поисках подходящего слова. Молодой мужчина, стройный до хрупкости, с мягкими, почти девичьими чертами лица, с фарфоровой кожей, которая, казалось, никогда в жизни не знала грубого прикосновения солнечных лучей, был облачен в объемную меховую шубу неестественного розового цвета, которая доходила ему до пояса и вызывающе контрастировала со всем, что его окружало. В сочетании с облегающими кожаными брюками и высокими ботинками на массивной подошве создавался образ, который в каком-нибудь модном квартале Сеула, возможно, и привел бы в восхищение законодателей мод, но здесь, среди коров и кур, незнакомец выглядел настолько неуместно, что это было почти смешно. В зубах у пришельца, сверкая тонкой золотой полоской, была зажата длинная, тонкая сигарета, из которой поднималась тонкая струйка дыма, тут же безжалостно разрываемая легким ветерком. Минхо медленно оглядел это великолепие с головы до ног, отмечая каждую деталь. Выражение лица, в котором читалось любопытство, смешанное с едва заметным удивлением при виде полуголого и хмурого хозяина дома. Человек-фламинго. Иначе не скажешь. Розовое существо, заметив его стоящим в проеме распахнутых ворот, вынуло сигарету изо рта, и окинуло хозяина дома таким же прямым, оценивающим взглядом. Он скользнул по босым ногам Минхо, прошелся по голому торсу, и, наконец, остановился на его глазах. На лице пришельца не отразилось ни малейшего дискомфорта от того, что он переполошил весь дом на рассвете. — Доброе утро, — сказало оно голосом, который оказался неожиданно низким, глубоким, абсолютно не соответствующим эфемерной внешности. — Я так понимаю, Вы Минхо? Позвольте представиться. Меня зовут Ли Феликс, и, боюсь, я вынужден нарушить Ваше уединение, потому что мне срочно нужен Хван Хенджин. Минхо открыл было рот, чтобы ответить что-то резкое, что поставило бы этого наглеца в розовой шубе на его законное место и объяснило бы ему всю глубину и необъятность его неуместности здесь, но за спиной внезапно скрипнула входная дверь, и этот звук заставил обернуться, отвлекшись от гостя. Он увидел Хенджина, вышедшего на крыльцо, осторожно ступающего в резиновых сапогах на босу ногу. Парень кутался в огромный, бесформенный кардиган, который был ему на несколько размеров велик и доходил почти до колен. Блондин зябко повел плечами, запахивая полы на груди, а его светлые волосы, все еще не до конца отросшие после последней стрижки, были безнадежно растрепаны после сна. Он выглядел так по-домашнему, уютно, совершенно и безнадежно не по-модельному, что Минхо на одно мгновение забыл о своем раздражении. Но затем мужчина увидел, как лицо блондина стремительно меняется, и это вернуло его к реальности быстрее, чем любой гудок. Сонное недоумение, застывшее в приподнятых бровях и слегка приоткрытых губах, сменилось чем-то тревожным. — Феликс? — выдохнул Хван, и его глаза широко распахнулись. Феликс, все еще стоящий у своей машины с дымящейся сигаретой в руке, склонил голову набок. Его идеально очерченные, тронутые прозрачным блеском губы изогнулись в легкой, чуть ироничной улыбке, в которой, однако, сквозь налет светского цинизма пробивалась искренняя радость от встречи. Он оглядел блондина с головы до ног, и в его глазах, слегка подведенных тончайшей линией карандаша, мелькнул шок. — Ну и ну, — парень приблизился к воротам, демонстративно игнорируя хмурый, предупреждающий взгляд Минхо. — Хван Хенджин. Собственной персоной. Я не могу поверить своим глазам, хотя глаза меня еще никогда не обманывали. Ты выглядишь... интересно. Хенджин, все еще пытаясь осознать всю сюрреалистичность происходящего, неловко переступил с ноги на ногу. Его щеки порозовели, и он невольно улыбнулся в ответ на это неожиданное, но, несомненно, искреннее замечание, поправляя сползающий с плеча кардиган. — Феликс, — повторил он, на этот раз более твердо и уверенно. — Что ты здесь делаешь? Как ты вообще меня нашел? Сынмин сказал тебе? Феликс сделал еще один шаг к воротам, и Минхо немедленно преградил ему дорогу, выставив руку вперед и почти уперевшись ладонью в розовый мех шубы. — Сигарету потуши, — сказал он ледяным, не терпящим возражений тоном. — Здесь везде дерево. И куры, которые, в отличие от некоторых, имеют полное право на спокойное утро без риска задохнуться в твоем никотиновом облаке. Феликс замер на полушаге, и в его глазах промелькнула целая гамма эмоций: удивление, легкое возмущение и быстрая холодная переоценка человека, стоящего перед ним. Он явно не привык к подобному тону, но, будучи человеком умным, проницательным и умеющим мгновенно просчитывать ситуацию, принял единственно верное решение. Парень подчеркнуто послушно кивнул и с удивительной грацией затушил сигарету о массивную подошву своего дизайнерского ботинка, а затем спрятал окурок в маленькую серебристую пепельницу. — Приношу свои самые искренние извинения, — хмыкнул он. — А теперь, когда все формальности наконец соблюдены, может быть, ты пригласишь своего старого друга в дом? Нам предстоит серьезный разговор, Хенджин, и, поверь мне, он не терпит отлагательств. Хван перевел взгляд на Минхо, и сердце болезненно сжалось. Ли стоял, скрестив руки на груди, и буравил гостя тяжелым взглядом, не делая ни малейшего движения, чтобы пропустить его. Но затем плечи мужчины едва заметно расслабились, и он сделал шаг в сторону, освобождая проход. — Заходи, — бросил он сквозь зубы, и это короткое, резкое слово прозвучало скорее как предупреждение. Феликс просиял ослепительной, белозубой улыбкой, которая, казалось, на мгновение осветила весь двор ярче солнца, и с царственным, невозмутимым видом, прошествовал мимо. — Милый у вас дом, — донесся его голос. — Очень... аутентично. Минхо повернулся к Хенджину, все еще стоящему на крыльце. Его взгляд был красноречивее любых слов, и в нем явно читался вопрос, и требование объяснений, помимо с трудом сдерживаемоего желания выставить этого наглеца за ворота. Хван лишь виновато пожал плечами, чувствуя, как внутри нарастает напряжение, и прошептал одними губами, так тихо, чтобы Феликс не мог его услышать: — Я все объясню, обещаю. Когда мы останемся одни. Минхо ничего не ответил, лишь многозначительно хмыкнул, и этот короткий звук сказал все, что он думает о происходящем. Хенджин проследил, как родная до боли фигура пересекает двор и направляется к курятнику. Хван отметил про себя, как солнечные лучи играют на темных волосах мужчины, как они запутываются в прядях и заставляют их слегка отливать медью. Затем парень заставил себя переключить внимание на гостя и повернулся к Феликсу, ощущая, как напряжение, отпущенное на мгновение, возвращается, стягивая мышцы. Ли уже сидел за столом на кухне, закинув ногу на ногу. Его розовая шуба висела на спинке стула, а сам парень, оставшись в безупречно отглаженной, розовой рубашке, выглядел так, будто только что сошел со страниц модного журнала. Контраст между его глянцевой внешностью и грубоватой деревянной мебелью, был настолько разительным, что Хенджин, несмотря на все свое напряжение, почувствовал легкий укол веселого изумления, Примерно такое же чувство он испытал, когда впервые сам оказался в этой реальности, которая тогда казалась ему чужой и враждебной, а теперь стала единственным местом на земле, где он чувствовал себя по-настоящему дома. — Лимонад? — спросил Хван, направляясь к холодильнику. — Домашний, по рецептуре Минхо. — Не откажусь, — отозвался Феликс. — Судя по всему, разговор будет долгим и непростым, а я предпочитаю вести долгие и непростые разговоры с чем-то освежающим в руке. Хван достал из холодильника тяжелый стеклянный кувшин, в котором лимонад переливался мягким, золотисто-желтым оттенком, украшенный кружочками лимона, веточками свежей мяты и даже парой ягод земляники. Он наполнил два высоких стакана и поставил один перед Феликсом, а второй взял себе и сел напротив. Ли проводил взглядом его руки, отметив про себя отсутствие привычного маникюра, легкий, ровный загар, который был заметно темнее, чем у стандартной сеульской модели, и заметные следы физической работы. Затем снова обвел глазами кухню, словно пытался считать с этих стен историю, которая привела его старого друга сюда, в эту глушь, и изменила до неузнаваемости. Деревянные полки, уставленные аккуратными, ровными рядами банок с вареньем. Горшочки с душистой зеленью, выстроившиеся на широком подоконнике. Связка чеснока, свисающая с крюка у двери. Простая, но чистая, выглаженная занавеска в мелкий цветочек, слегка колышущаяся от легкого сквозняка, проникающего через приоткрытую форточку. — Знаешь, — сказал Феликс, делая пробный глоток, после которого его идеально очерченные брови едва заметно приподнялись в знак одобрения, — когда Сынмин сказал мне, что ты переехал в деревню, я поначалу подумал, что это какая-то метафора. Ну, знаешь, из тех, которыми любят бросаться уставшие модели: «Я уехал в деревню», «Я нашел себя», «Я теперь живу на природе». Обычно это означает, что человек купил загородный дом для уикендов, что-то вроде стилизованного шале с панорамными окнами от пола до потолка, с дизайнерским ремонтом в бежевых тонах и бассейном с подогревом. Я даже представил себе эту картину: ты сидишь в шезлонге, потягиваешь что-то модное из высокого бокала, вокруг тебя идеально подстриженный газон и белые розы. Но теперь я вижу... Он обвел кухню красноречивым жестом. — Это не метафора. Ты, Хван Хенджин, топ-модель, лицо брендов, человек, чье фото висело на билборде в Каннаме, живешь в доме, где есть видеомагнитофон. И куры. — И с Минхо, — добавил парень, делая глоток лимонада. — Еще с Муни, нашим хорьком. — Знаешь, за свою карьеру я повидал достаточно много моделей, которые в какой-то момент решали, что им нужно «сбежать от славы». Устали от камер, бесконечных вечеринок, необходимости улыбаться, когда хочется плакать, от диет, сплетен и давления. Обычно это заканчивается через месяц. Через два, если у них есть хороший запас выпивки, понимающий партнер и достаточно денег на счету, чтобы ни в чем себе не отказывать. Я видел, как они уезжают на Бали и возвращаются через три недели посвежевшие, но с тем же самым затравленным выражением в глазах, потому что от себя не убежишь, — Феликс покачал головой. — Но ты... выглядишь иначе. Счастливым. — Так и есть, — просто ответил Хван. — Тогда почему, — голос Феликса внезапно стал значительно серьезнее, утратив всю прежнюю светскую легкость, — ты игнорируешь звонки и сообщения своего менеджера уже вторую неделю? Двенадцать звонков, Хван. Восемь сообщений, три из которых с пометкой «срочно». Сынмин места себе не находит. Он пришел в мой кабинет вчера вечером, когда я уже собирался уходить домой, и положил передо мной распечатку. Он выглядел так, будто готов сесть за руль и поехать в эту твою глушь, чтобы вытащить тебя из курятника за шкирку и притащить обратно в Сеул. И я, как видишь, сделал это вместо него, потому что ты мне не чужой человек. Хенджин замер. Феликс, с которым они вместе закончили модельную школу, несмотря на свой милый вид, кое-чем отличался от него. Он был директором агентства Хвана. — Я не игнорирую, — тихо сказал парень, глядя в свой стакан. — Я просто... не готов ответить. — Не готов? — Ли приподнял бровь. — Хван, давай говорить прямо, без этих твоих уклончивых формулировок. Мы с тобой знакомы слишком давно, чтобы играть в дипломатию. Ты знаешь, о чем хочет поговорить Сынмин. Ты прочитал концепцию съемки. И как только ты все это увидел, ты просто... замолчал. Исчез с радаров. Хенджин опустил глаза еще ниже, разглядывая дольку лимона в стакане так пристально, будто в ее полупрозрачной мякоти мог скрываться выход из лабиринта, в который он сам себя загнал. — Я знаю, о чем он хочет поговорить, — пробормотал блондин. — О новом контракте. — О бренде нижнего белья, — устало кивнул Феликс. — Очень крупный международный бренд с многомиллионным бюджетом. Съемки парные, ты и приглашенная модель. В кадре вы должны выглядеть как любовники, которые только что провели ночь вместе и с трудом сдерживаются, чтобы не сорвать друг с друга эту самую рекламируемую одежду. — Я знаю, — выдохнул Хван. — И ты знаешь, кто будет твоим партнером в кадре. Сынмин прислал тебе портфолио. Я лично проверял, что оно доставлено и прочитано. — Его зовут Ким Сонхо. Ему двадцать пять лет. У него отличная фигура, правильные черты лица, выразительные глаза и томный, тяжелый взгляд, который, по замыслу креативного директора, должен заставить всех поверить в реальность происходящего между нами. Он хорош собой, профессиональный актер и модель. И я должен изображать с ним... — Хенджин запнулся, подбирая правильное слово. Хван наконец поднял на него глаза, и в его взгляде не было ни страха перед последствиями, ни попытки оправдаться. Только уверенность человека, который принял решение, знает ему цену и готов заплатить. — Я не могу, Феликс. Ни за какие деньги. — Почему? — спросил директор, хотя по его тону было совершенно ясно, что он уже знает ответ. Хенджин повернул голову к окну, и его взгляд потеплел, когда он увидел во дворе Минхо. Сквозь чисто вымытое стекло было видно, как Ли во дворе насыпает зерно в деревянную кормушку, находя в этой простой рутине недоступный городскому жителю покой. Куры суетились вокруг него, хлопая крыльями, издавая смешные звуки, к которым блондин успел привыкнуть за эти месяцы и которые теперь ассоциировались у него с домом. Даже в старой, выцветшей от стирок футболке, с ведром в руке, стоя по щиколотку в курином пуху и пыли, Минхо выглядел так, что у Хвана перехватывало дыхание. — Потому что это неправильно, — сказал Хенджин, не отрывая взгляда от окна. — Я не хочу изображать страсть с кем-то другим. Даже если это просто рекламная кампания, которая забудется через месяц. Я не хочу, чтобы кто-то видел меня в кадре в объятиях другого мужчины, и думал, что это может быть правдой. Я не хочу, чтобы Минхо когда-нибудь увидел эти фотографии. А он увидит. Они будут на билбордах в Сеуле, в журналах, в интернете, в социальных сетях. От них невозможно будет спрятаться. И даже если его разум примет объяснение, даже если он скажет себе, что это всего лишь съемка... что-то внутри него надломится. Я знаю, через что он прошел и через что мы прошли вместе, чтобы быть здесь и сейчас. Он повернулся к Феликсу и посмотрел ему прямо в глаза с такой обнаженной искренностью, что даже видавший виды, закаленный в корпоративных битвах директор агентства на мгновение отвел глаза. — У нас с Минхо был трудный путь. Ты даже не представляешь насколько. Мы чуть не потеряли друг друга из-за того, что я уехал, не сумев объяснить, что вернусь, а он остался здесь и думал, что я бросил его. Я провел десять дней в Сеуле, отрезанный от связи, с отобранным телефоном, работая на износ, чтобы выполнить условия контракта и вернуться, а он тут сходил с ума. Мы поклялись друг другу, что больше никогда не допустим ничего подобного. Я лучше потеряю карьеру, все контракты, чем позволю этому случиться. Феликс молчал несколько долгих секунд, изучая его лицо. Он видел перед собой не капризную модель, закатывающую истерику из-за неудобных условий контракта, и не уставшую знаменитость, ищущую предлог, чтобы разорвать обязательства и сбежать от ответственности. Только человека, который обрел нечто настолько хрупкое и драгоценное, что готов защищать это даже ценой собственного будущего. — Я понимаю, — Ли медленно кивнул. — Как директор агентства я должен сказать тебе, что ты нарушаешь условия договора. Он сделал паузу, медленно обвел взглядом кухню, и наконец, остановился на окне, за которым все еще был виден Минхо. — Как человек, который видит тебя сейчас, я не могу тебя за это винить. Хван прерывисто выдохнул и с облегчением опустил напряженные плечи. — Значит, ты не будешь настаивать? — осторожно спросил он. — Я этого не говорил, — Феликс снова взял стакан с лимонадом, поднес к губам и сделал долгий глоток, явно наслаждаясь вкусом. — Я сказал, что понимаю тебя. Но я не сказал, что проблема решена и мы можем просто забыть обо всем. Контракт есть контракт. Он подписан и имеет юридическую силу. И если ты не хочешь сниматься с Ким Сонхо в откровенной парной съемке нижнего белья, нам нужно найти другой выход. Какой-то компромисс, который устроит и тебя, и заказчика, и агентство, и твоего менеджера, который, напоминаю, сейчас сидит в Сеуле и закипает от ярости. Он поставил стакан на стол и посмотрел на Хенджина долгим, оценивающим взглядом, от которого у блондина по спине пробежал холодок. — Скажи мне, Хван... — вкрадчиво начал Феликс. — А твой Минхо когда-нибудь думал о карьере модели? Потому что у меня перед глазами стоит картинка, и она мне, признаться, нравится. Настоящая пара в кадре, никакой симуляции или «встань сюда и сделай томное лицо». Только реальная химия, которую невозможно подделать. Как ты думаешь, твой Минхо согласился бы хотя бы выслушать это предложение? Хенджину потребовалось несколько долгих секунд, чтобы смысл слов полностью проник в его сознание. — Что? — переспросил парень. — Я спросил, — повторил Феликс, откидываясь на спинку стула, — не думал ли твой Минхо о карьере модели. Разумеется, я понимаю, что сам он вряд ли задумывался о чем-то подобном, учитывая его образ жизни. У него отличная фактура, Хван. Широкие плечи, узкие бедра, классическая пропорция, которую так любят фотографы. Выразительные, резкие скулы, которые ловят свет под правильным углом и создают игру теней, ради которой осветители часами выставляют оборудование. Я видел его всего минуту, но поверь моему профессиональному опыту, камера таких ждет годами. Хенджин открыл рот, собираясь что-то сказать, но слова застряли где-то на полпути между мозгом и языком, и он снова закрыл его. — Ты серьезно? Минхо, который морщится каждый раз, когда я пытаюсь сделать с ним совместное селфи? Ты приехал сюда, чтобы уговорить меня на съемки с Ким Сонхо, а в итоге сидишь и предлагаешь мне снимать вместо профессиональной модели моего парня, который никогда в жизни не стоял перед профессиональной камерой? — В качестве твоего партнера, — терпеливо уточнил Феликс. — Вы же настоящая пара, а не просто два человека, которых поставили рядом перед объективом и сказали изображать влечение. Это будет выглядеть... убедительно. — Ты многого не понимаешь, Феликс, — Хван покачал головой. — Минхо не модель. Он стопроцентная противоположность всему, что представляет собой модельный бизнес. Он не умеет позировать, работать на публику и держать лицо, когда ему говорят «сделай томный взгляд» или «прими расслабленную позу». — И тем не менее, — Феликс подался вперед, положив локти на стол и сцепив пальцы в замок, — он согласился на твои условия. На десять дней раз в квартал. Ты уезжаешь в Сеул, снимаешься и возвращаешься к нему. Он не звонит с претензиями, не ставит ультиматумов, не требует, чтобы ты бросил карьеру и сидел с ним в деревне. Он принял эту часть твоей жизни, связанную с разлуками и с миром, который он терпеть не может. Может быть, пришло время и тебе принять что-то от него? Попросить его о помощи? Хенджин снова повернул голову к окну, и его взгляд, до этого сосредоточенный на собеседнике, уплыл куда-то вдаль, где Ли уже закончил кормить кур, отставил пустое ведро и теперь стоял, опершись на деревянную изгородь. Ветер, легкий и теплый, трепал его волосы, играл с ними, и даже с этого расстояния было видно, как уверенно он держится. Человек, который нашел свое место в мире и который не променяет его ни на что. — Я даже не знаю, как ему это предложить, — неуверенно пробормотал блондин. — Я просто представляю себе этот разговор: «Дорогой, помнишь, как ты говорил, что терпеть не можешь камеры и что скорее согласишься провести месяц в сеульском торговом центре, чем позировать перед фотографом? Так вот, у меня к тебе предложение. Не хочешь сняться в рекламе эротического нижнего белья, где мы должны будем изображать страсть перед кучей незнакомых людей с осветительными приборами?» Это звучит как начало очень плохой шутки, Феликс. — Звучит, — согласился директор с легкой, понимающей улыбкой, в которой, однако, сквозила непоколебимая уверенность человека, который уже все продумал и просчитал. — Но я здесь не для того, чтобы шутить, Хван. Я проделал четыре часа пути по вашим ужасным проселочным дорогам, встал в несусветную рань, и все это не ради того, чтобы рассказывать анекдоты за твоим кухонным столом. Возможно, мы могли бы договориться иначе, услуга за услугу. У меня к тебе есть деловое предложение. — Какое? — Хенджин мгновенно насторожился. Феликс опустил глаза, и на мгновение его обычная уверенность куда-то исчезла, уступив место чему-то уязвимому. Он покрутил стакан с остатками лимонада в тонких пальцах, заставляя дольку лимона медленно кружиться на дне, и заговорил тише. — По дороге сюда, — начал он, — у меня сломалась машина. Прямо посреди этих ваших бескрайних полей, где на многие километры вокруг нет ни души, ни заправки, ни даже нормального дорожного указателя. Я стоял на обочине и думал, что это будет самый позорный день в моей жизни. Я даже прикидывал, сколько времени пройдет, прежде чем меня найдут и опознают, и какие заголовки появятся в желтой прессе. А потом, откуда-то из-за горизонта, появился он. Хенджин прищурился, и в его глазах, только что полных напряжения, мелькнул огонек живого любопытства. — Кто? У тебя такой тон, будто ты описываешь явление божества или, как минимум, героя какого-то романа. — Сначала я услышал звук, — продолжил Феликс с мечтательным выражением, словно заново переживал тот момент. — Ужасный, грохочущий, совершенно невыносимый звук. Я обернулся и увидел огромный красный трактор. Я смотрел на это приближающееся чудовище, и в голове крутилась одна-единственная мысль: «Боже, сейчас какой-нибудь местный деревенщина в заляпанном комбинезоне будет предлагать мне помощь, а я даже не знаю, как открыть капот этой чертовой машины». Трактор остановился прямо напротив меня, и с него спрыгнул парень. Широкоплечий, загорелый с такими... руками. Он подошел ко мне, улыбнулся и спросил, не нужна ли мне помощь. Феликс замолчал, и его пальцы, до этого крутившие стакан, замерли. — Я смог только кивнуть. Представляешь? Я, Ли Феликс, директор одного из крупнейших модельных агентств Сеула, человек, который может заболтать любого продюсера, выбить многомиллионный бюджет из самого жадного спонсора, убедить совет директоров принять абсолютно безумное решение и заставить их думать, что это была их собственная идея. Я просто стоял и кивал, как китайский болванчик, а он уже подошел к моей машине, открыл капот и начал в нем копаться. А потом... — директор сглотнул, и его кадык дернулся, — потом ему, видимо, стало жарко. И он просто взял и снял рубашку. Хенджин поднес стакан к губам и сделал глоток лимонада, не сводя глаз с лица Феликса, на котором сейчас отражалась целая гамма чувств. — И? — подтолкнул он, не в силах больше ждать продолжения. — И я забыл, как дышать, — признался Феликс. — Он что-то объяснял мне, а я стоял и смотрел на его грудь, и не слышал ни единого слова. Кажется, он в какой-то момент обернулся, увидел мое лицо и решил, что я глухонемой, потому что начал объяснять все заново, медленнее и с какими-то жестами. А я просто смотрел и… не мог отвести взгляд. Хенджин искренне, громко расхохотался, запрокинув голову и откинувшись на спинку стула. — О боже, — выдохнул Хван, вытирая выступившие от смеха слезы. — Великий и ужасный Ли Феликс, гроза всех модных домов Сеула, человек, перед которым трепещут продюсеры, пал жертвой деревенского тракториста без рубашки. Это лучшее, что я слышал за последний год. Я запомню эту историю на всю оставшуюся жизнь. — Смейся-смейся, — Феликс скрестил руки на груди. — Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда я изложу свое предложение до конца. Потому что у меня, в отличие от некоторых, есть не только забавная история, но и четкий, продуманный план действий. — Ну так излагай, — Хван все еще улыбался. — Судя по твоему лицу, это будет нечто грандиозное. — Ты помогаешь мне завоевать его, а я... — Феликс сделал драматическую паузу, — я уговорю твоего Минхо стать второй моделью и мы в расчете. Более того, ты можешь даже пропустить одну съемку в будущем и тебе ничего за это не будет. Хенджин перестал смеяться. Он смотрел на Феликса долгим, изучающим взглядом, взвешивая каждое возможное последствие этого безумного предложения. — Ты предлагаешь мне сделку, — повторил он медленно. — Я помогаю тебе с этим парнем, а ты делаешь так, чтобы мы с Минхо снимались вместе. Я правильно тебя понял? — Именно, — кивнул Феликс. — Я директор агентства, Хенджин. У меня есть полномочия утверждать замену модели, особенно если эта замена улучшает конечный продукт. А я гарантирую тебе и заказчику, что твой Минхо в кадре с тобой даст результат в десять раз лучше, чем любая приглашенная модель, даже такая талантливая, как Ким Сонхо. Если я скажу совету директоров, что твоим партнером будет твой реальный парень и что это первая в истории бренда кампания с участием настоящей пары, никто не посмеет возразить. Хенджин какое-то время молчал, переваривая услышанное. — Ты понимаешь, что Минхо может просто отказаться? — спросил он. — Я не могу его заставить и даже не уверен, что он дослушает это предложение до конца, прежде чем выставит нас обоих за дверь. Минхо самый упрямый человек из всех, кого я встречал. — Понимаю, — кивнул директор. — Но ты хотя бы попробуешь поговорить с ним, объяснить ситуацию и попросить о помощи. А я, со своей стороны, сделаю все, что в моих силах и даже немного сверх того, чтобы съемки прошли максимально комфортно. Даю слово. Хенджин глубоко вздохнул, и снова повернулся к окну. Минхо как раз возвращался к дому, неся пустое ведро. Он выглядел так, будто ничто во всем мире не могло выбить его из равновесия. «Интересно, — подумал блондин, — сохранит ли он это выражение лица, когда я предложу ему раздеться перед профессиональной камерой и стать лицом рекламной кампании эротического нижнего белья?» Он повернулся к Феликсу, и в его глазах читалась решимость. — Дай мне время, — кивнул Хван, вставая. — Я поговорю с ним. Хенджин вышел на крыльцо, осторожно прикрыв за собой входную дверь. Деревянные половицы крыльца, нагретые солнцем, скрипнули под босыми ступнями. Блондин поежился, запахивая на груди кардиган, и попытался приготовиться к тому, что должно было произойти. Мужчина стоял у мастерской, и изучал какую-то широкую, длинную доску. — Минхо, — позвал он слегка напряженно. Ли обернулся мгновенно и на его губах мелькнула знакомая до дрожи нежная усмешка, которая всегда появлялась на его лице, когда он смотрел на любимого. — Что, принцесса? Твой фламинго уже уехал восвояси? — Нет, — Хенджин спустился с крыльца и подошел ближе. — Сидит на кухне, допивает наш лимонад, заедает его земляничным вареньем и, кажется, составляет в уме сложный план по завоеванию сердца, внимания и, желательно, телефона Со Чанбина. Но это все неважно. Нам нужно поговорить. Минхо отложил доску, прислонив ее к верстаку, и вытер руки о джинсы. — Звучит серьезно, — Ли приподнял бровь. — У тебя такое лицо, принцесса, будто ты собираешься сообщить мне, что на наш виноградник напала какая-нибудь жуткая, невиданная болезнь. — Потому что это серьезно, — ответил Хван, и его голос, несмотря на все титанические усилия сохранить твердость и ровность, предательски дрогнул. — Я прошу тебя, просто выслушай меня, не перебивая и не комментируя. А когда я закончу, ты скажешь мне, что думаешь. Хенджин рассказал абсолютно все, ничего не утаивая, потому что знал, что с этим человеком невозможно иначе, и любая попытка что-то скрыть будет мгновенно распознана и отвергнута. Он поделился деталями о контракте, бренде с репутацией, которую невозможно переоценить, и с клиентской базой, охватывающей десятки стран. Об откровенных, провокационных съемках, где две модели должны изображать не просто симпатию, а настоящую химию, и именно поэтому блондин не хотел изображать ее ни с кем, кроме одного-единственного человека. — Я не могу, — закончил Хван. — Я знаю, через что ты прошел до меня. Я знаю, как долго ты залечивал эти раны в одиночестве, в этой глуши, отгородившись от всего мира. И я знаю, как легко ранить твое сердце снова. Минхо молчал. Его лицо, еще несколько минут назад открытое, освещенное предназначенной только для блондина улыбкой, превратилось в непроницаемую, неподвижную маску. Но Хван слишком хорошо знал этого человека, чтобы купиться на каменную невозмутимость. Он видел, как напряглась челюсть мужчины, а пальцы, до этого расслабленно лежавшие на поверхности верстака, медленно сжались в кулаки. — И что ты предлагаешь? — негромко спросил Ли. — Разорвать контракт? Похоронить твою карьеру, ради которой ты жертвовал здоровьем, сном и нервами? — Я предлагаю тебе занять его место, — едва слышно пробормотал Хван. Пауза, повисшая после этих слов, была долгой. Настолько, что блондин успел услышать, как где-то далеко-далеко протяжно замычала корова. Должно быть, Енджу вывела ее на утреннюю дойку, и животное выражало свое недовольство задержкой. — Ты шутишь, — сказал Минхо, пытаясь убедить самого себя в том, что происходящее вокруг него лишь дурной, кошмарный сон, который обязательно закончится пробуждением. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Я не шучу. Я никогда в жизни не был более серьезен, чем сейчас. Я предлагаю тебе стать моим партнером по съемкам. — Ты предлагаешь мне, — мужчина приподнял брови, — сняться в рекламе трусов перед кучей посторонних людей, которые будут говорить мне как встать, как повернуться, куда посмотреть и как дышать. Чтобы на меня потом пялилась вся страна. Ты это мне предлагаешь? Всерьез? — Я предлагаю тебе сняться со мной, — тихо поправил блондин. — Только мы с тобой и камера, которая будет просто фиксировать то, что между нами происходит каждый день. — Это ничего не меняет, — отрезал Ли. — Какая разница, где будут проходить эти съемки и сколько именно человек будет стоять за камерой? Я должен буду раздеться перед посторонними людьми, принимать какие-то дурацкие позы, изображать из себя кого-то, кем я никогда не был, никогда не хотел быть и никогда не стану. Это все равно что предложить рыбе взобраться на дерево и сделать вид, что она всю свою жизнь только об этом и мечтала. Рыба не сможет взобраться на дерево, сколько ее ни уговаривай. — Для меня меняет все, — Хван сделал шаг вперед и коснулся его плеча. — Потому что если ты будешь рядом, мне не придется притворяться, что я хочу человека, которого я на самом деле не хочу. Я просто буду смотреть на тебя так, как смотрю каждое утро, когда просыпаюсь, и каждую ночь, когда засыпаю. И все, кто потом будут смотреть на эти снимки, увидят не двух профессиональных манекенов, отрабатывающих свой гонорар, а двух живых, настоящих людей, которые любят друг друга. И мне не придется тебя предавать. Минхо покачал головой и Хенджин увидел в его глазах не гнев. Нет, гнев был бы проще, привычнее, с гневом он знал, как бороться. В этих темных глазах плескалось что-то гораздо более темное и болезненное. — Ты знаешь, что я думаю об этом мире, Хенджин, — Ли устало потер переносицу. — Я мирюсь с его существованием и позволяю ему вторгаться в мою жизнь только потому что ты его часть. Потому что ты это ты, а не абстрактная «топ-модель Хван Хенджин» с билборда в Каннаме. Я люблю тебя, а не твою профессию. И отпускаю тебя в Сеул каждые три месяца потому, что это твой выбор и твое право. Но сам я туда не пойду. Я не могу. Понимаешь? — А если я попрошу? — Хван осторожно сжал его плечо. — Как человек, который стоит перед тобой и говорит: «Мне страшно и трудно, я не справлюсь один»? Если я скажу, что без тебя я либо потеряю карьеру, либо потеряю себя, потому что не смогу смотреть в зеркало после того, как изображу страсть с чужим мужчиной? — Ты можешь просить о чем угодно, — Ли взял доску и положил ее обратно. — О чем угодно на этом свете и даже за его пределами. Я отдам тебе все, что у меня есть: дом, землю, мое сердце. Но не об этом. Хенджин вернулся в дом один, оставив за спиной залитый солнцем двор, старое ведро, небрежно прислоненное к деревянной изгороди, и человека, который стоял у мастерской с таким выражением лица, будто весь мир вокруг него только что раскололся. Феликс сидел ровно в той же позе, в какой Хван оставил его четверть часа назад, допивая уже второй или, возможно, третий стакан домашнего лимонада. Директор поднял глаза на вошедшего блондина, и одного короткого взгляда на его лицо оказалось достаточно, чтобы понять все без единого слова. — Отказался, — просто констатировал парень. — Он даже слушать не хочет, — ответил Хван, механически проходя к столу и опускаясь на стул. — Я правда пытался. Я объяснил ему, почему для меня это так важно, но он сказал, что может дать мне все, что угодно, но только не это. Феликс вздохнул, допил последние, оставшиеся на самом донышке капли лимонада, и поставил пустой стакан на стол. — Тогда позволь мне попробовать, — сказал он, поднимаясь на ноги. Хенджин хотел остановить его, но не успел: пальцы схватили лишь воздух, а Феликс уже пересек кухню и вышел на крыльцо. Минхо все еще стоял на том же самом месте, где блондин оставил его несколько минут назад. — Господин Ли, — позвал Феликс без привычной светской игривости. Мужчина обернулся и его взгляд, темный, как грозовая туча, готовая вот-вот разразиться ослепительной молнией и оглушительным раскатом грома, уперся в директора агентства. — Я услышал Ваш ответ от Хенджина, — продолжил Феликс, не отводя внимательных глаз. — И я хочу, чтобы Вы знали с самого начала, прежде чем я скажу что-либо еще: я уважаю Ваше решение. Я понимаю, что просить человека, который никогда в жизни не стоял перед камерой, и сознательно выбрал жизнь вдали от города… сняться в откровенной рекламной кампании, это, мягко выражаясь, за гранью разумного. И я не собираюсь давить на Вас или манипулировать. Но прежде позвольте объяснить Вам эту ситуацию с совершенно другой стороны. С той, которую Хенджин, при всей его самоотверженной любви к Вам, не сумел или не захотел донести до Вас достаточно ясно. — Валяй, — бросил Ли скорее как предупреждение о том, что он готов слушать из уважения к партнеру, но совершенно не готов идти на какие-либо компромиссы. Феликс достал из внутреннего кармана рубашки сложенный лист бумаги и протянул его мужчине. — Это официальная, заверенная нотариусом и подписанная всеми сторонами копия контракта Хенджина с нашим агентством. Пункт семь дробь три. Я бы настоятельно посоветовал прочитать этот пункт, потому что в вопросах такой важности гораздо разумнее доверять тому, что ты видишь сам. Минхо взял лист, но читать не стал, даже не опустил взгляд на строчки, заполненные мелким шрифтом. — Я не юрист и не специалист по контрактам. Говори прямо, без этих профессиональных, заумных терминов. — Если Хенджин отказывается от съемок без уважительной причины, подтвержденной медицинской комиссией и признанной таковой обеими сторонами договора в установленном законом порядке, он обязуется выплатить полную сумму неустойки, прописанную в этом договоре, — Феликс выдержал паузу. — Триста тысяч долларов. Даже куры, которые до момента суетливо кудахтали и деловито рылись в мягкой, податливой земле у изгороди, казалось, разом замолчали. Ветер, еще минуту назад беззаботно игравший с бело-розовыми лепестками цветущей яблони, перебиравший высокую траву у забора и разносивший по всему двору тонкий, сладкий аромат цветения, замер в кронах деревьев. Минхо медленно перевел взгляд с спокойного лица Феликса на лист в своей руке. — Это блеф, — сказал Ли, сдерживая желание скомкать бумагу. — Вовсе нет, — ответил Феликс. — Поверьте мне, господин Ли. Это абсолютно реальная, юридически обязывающая, подкрепленная всеми необходимыми подписями и печатями сумма. Это стандартный контракт для моделей уровня Хенджина. И заказчик имеет полное право потребовать эту неустойку в случае срыва утвержденных еще до вашего романа съемок. — И ты приехал сюда, в такую несусветную рань, — повторил мужчина слова своего любимого, — чтобы сообщить мне, что если я не соглашусь раздеться перед незнакомыми людьми и позировать в нижнем белье, мой любимый человек, ради которого я готов на все, потеряет триста тысяч долларов? Либо я переступаю через свои принципы, либо он становится должником? — Господин Ли, — Феликс говорил все так же спокойно, но в его низком, бархатистом, голосе вдруг зазвенела сталь. — Хенджин был моделью задолго до вашего знакомства и у нас никогда не было с ним проблем. Даже когда случился тот скандал, где его обвинили в интрижках и взятках, а он рванул в неизвестном направлении вместо того, чтобы связаться с юристами. Мы пошли ему навстречу, когда он захотел остаться с Вами. Но это очень серьезный проект и мы не можем его потерять. Поэтому я предлагаю сняться вместе с ним, заменить приглашенную модель собой и превратить эту съемку из фальшивой, постановочной истории в настоящую. — Мне нужно подумать, — сказал Минхо, и это были первые слова за весь их долгий, напряженный, вымотавший обоих разговор, в которых не прозвучало ни агрессии, ни сарказма. — Отлично, — кивнул Феликс. — Я даю Вам три полных дня на размышление. Три дня это достаточный срок, чтобы все взвесить. А пока... я, с Вашего позволения, останусь здесь. — Нет, — коротко сказал Ли. — Всего на три дня, — повторил Феликс. — Я обещаю, что не буду мешать и нарушать привычный распорядок жизни. — Я буду думать над решением в тишине. Без посторонних людей в моем доме, — отчеканил мужчина. — Я не посторонний, — поправил Феликс, легко улыбнувшись. — Я директор агентства Вашего любимого человека. Я тот, кто может решить все проблемы с этим злополучным контрактом, если Вы в итоге согласитесь на мое предложение. Минхо перевел взгляд на окно кухни, где за стеклом стоял Хван, и их взгляды встретились. Блондин стоял у окна, скрестив руки на груди, в своем огромном, бесформенном, невероятно уютном кардигане. Он, черт возьми, любил его. — Гостевая комната наверху, в самом конце коридора, сразу за лестницей, — пробормотал Минхо едва слышно. — Там чистое постельное белье, полотенца в шкафу и, кажется, даже запасная зубная щетка. Если ты устроишь в моем доме пожар, или потоп, или еще какую-нибудь катастрофу, я выгоню тебя немедленно. Все ясно? Хенджин, наблюдавший за этой сценой из окна кухни и слышавший каждое слово сквозь приоткрытую форточку, закатил глаза. Он поспешил к входной двери, чтобы проводить их неожиданного, но теперь уже официально утвержденного и временно прописанного гостя в его временное обиталище. Гостевая комната, расположенная напротив их с Минхо спальни, была маленькой, компактной, но на удивление светлой и по-своему комфортной. Квадратное окно выходило прямо на сад, и в ярком солнечном свете каждая, даже самая скромная и непритязательная деталь интерьера, казалась наполненной уютом. — Очень мило, — сказал Феликс, оглядывая комнату. — Честное слово, это удивительно напоминает мне домик моей бабушки в провинции, куда меня каждое лето отправляли на каникулы. Только у бабушки, насколько я смутно помню из детства, был хотя бы телевизор. — Телевизор есть в гостиной, внизу, — Хван подошел к окну и поправил сбившуюся в сторону занавеску. — Но Минхо смотрит по нему только выпуски вечерних новостей, иногда прогноз погоды на завтра, чтобы знать, когда ждать дождь, и совсем редко футбольные матчи, когда играет его любимая команда. Если ты вдруг захочешь посмотреть что-то другое, тебе придется договариваться с ним лично. — Я умею договариваться, — Феликс сел на кровать, расправив покрывало. — Вообще-то, если разобраться, это моя основная работа. Можно даже сказать, что я профессионал мирового класса именно в умении договариваться с кем угодно, о чем угодно, в любых, даже самых неблагоприятных обстоятельствах. — Твоя работа договариваться с продюсерами, спонсорами, заказчиками рекламных кампаний и членами совета директоров, — блондин прислонился плечом к дверному косяку. — Все эти люди говорят с тобой на одном языке и понимают правила игры, потому что сами играют в нее каждый день. Они знают, что такое неустойка, эксклюзивный контракт и расторжение договора. С Минхо это не сработает. С ним вообще мало что срабатывает из того, что работает с обычными, нормальными людьми. Феликс приподнял бровь и его взгляд мгновенно стал острым. — Кстати, — сказал он. — Ты обещал мне помочь, Хван. Я свою часть сделки выполняю прямо сейчас, рискую быть в буквальном смысле вышвырнутым из этого дома за ворота, но все равно пытаюсь достучаться до твоего упрямого партнера. Теперь твоя очередь. — Я помню, — Хенджин оттолкнулся от косяка и прошел к окну, выглядывая во двор. — И я намерен его выполнить, чего бы мне это ни стоило. Но сначала давай кое-что проясним, просто для того, чтобы потом между нами не возникло никакого недопонимания. Скажи мне честно: ты умеешь общаться с людьми, которые не имеют ни малейшего отношения к миру высокой моды, светского гламура и больших денег? С простыми, обычными людьми, которые никогда в жизни не были в Сеуле дальше автовокзала? — Я умею общаться с кем угодно, — Феликс пожал плечами. — Я вырос в семье потомственных дипломатов, Хван. Мой дед вел переговоры с японцами, отец с американцами, а мать с кем угодно, включая разъяренных соседей и капризных подрядчиков. Я с пеленок умею находить общий язык с людьми любого происхождения, социального статуса, уровня образования и знака зодиака. — Тогда ответь мне на один простой, чисто гипотетический вопрос, — Хван повернулся от окна и посмотрел на директора. — Представь себе такую картину: ты встречаешься с тем парнем. Все идет просто прекрасно, даже лучше, чем ты ожидал. Он улыбается тебе той самой обезоруживающей улыбкой, от которой у тебя, по твоему признанию, подкашиваются ноги и отнимается речь. А потом он, все так же непринужденно и доброжелательно, предлагает тебе прокатиться на его тракторе к сеновалу. Что ты будешь делать? — Соглашусь, разумеется, — Феликс пожал плечами с искренним недоумением. — Трактор же, насколько я понимаю, такая большая, красная, внушительная, шумная... штука. С огромными, выше человеческого роста колесами. С кучей непонятных, но наверняка очень важных рычагов, кнопок и педалей. Я видел их на картинках в детских книжках про ферму, и один раз в каком-то старом кино, в мелодраме про любовь на фоне сбора урожая. Что там может быть принципиально сложного? Сидишь себе, держишься за что-нибудь устойчивое и наслаждаешься живописными видами. Хенджин закрыл глаза и сделал глубокий вдох, посчитав про себя до десяти, мысленно попрощался со своей нервной системой и только потом открыл глаза. — Нам предстоит очень, очень много работы, — сказал он. — Я даже не знаю, с чего начать. Возможно, с объяснения того, что такое трактор и почему сидеть на нем в рубашке от кутюр не самая лучшая идея. — Я готов к чему угодно, — с вызовом отозвался директор. Уже на следующее утро он был готов взять свои слова назад. Феликса разбудили в семь, и пробуждение, обрушившееся на него подобно внезапному стихийному бедствию, оказалось далеко не таким, каким он привык устраивать его в своей роскошной сеульской квартире. В ней, с тяжелыми, не пропускающими ни единого лучика шторами, первые лучи солнца никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в какой день недели не касались его лица раньше полудня. Сначала он услышал настойчивый стук в дверь, достаточно решительный, чтобы вырвать его из теплых объятий сновидения, в котором он, кажется, танцевал с тем парнем на цветущем лугу под аккомпанемент тракторного двигателя. Затем дверь, протяжно скрипнув, приоткрылась, и в образовавшуюся щель хлынул целый водопад яркого, безжалостного света, заставившего директора судорожно зажмуриться и инстинктивно натянуть одеяло на голову. — В деревне встают рано, — сообщил Хенджин тоном, не терпящим возражений. — Это тебе не Сеул с его круглосуточными кофейнями, ночными клубами и возможностью заказать завтрак в постель в любое время суток. Если ты действительно хочешь произвести хоть какое-то впечатление на свое божество, ты должен быть морально, физически и психологически готов к тому факту, что этот человек начинает свой рабочий день ровно в шесть часов утра. — В шесть утра? — Феликс выглядел так, будто ему только что сообщили о неминуемом конце света, о падении гигантского, размером с половину Корейского полуострова метеорита. Его глаза, еще секунду назад полузакрытые, затянутые пеленой сна, широко распахнулись. — Что вообще можно делать в шесть часов утра? Нормальные, цивилизованные, психически здоровые люди спят и видят самый сладкий сон. — Чинить тракторы, например, — ответил Хван с чуть злорадной улыбкой. — Или доить коров, которые не ждут, пока ты выспишься и примешь душ. Или проверять моторы, менять масло в двигателях, смазывать шестеренки, подкручивать гайки. Чанбин, а его зовут именно так, встает с рассветом каждый божий день, включая выходные, праздники и дни своего рождения, и к семи часам он уже полностью готов к работе. Так что, если ты планируешь появиться в его жизни и при этом выглядеть так, будто ты только что спустился с обложки глянцевого журнала, а не сбежал из сумасшедшего дома, тебе придется научиться просыпаться раньше, чем ты привык за всю свою предыдущую жизнь. Феликс издал душераздирающий, полный вселенского отчаяния стон, и рухнул обратно на подушку. Однако Хенджин, закаленный в общении с куда более упрямыми личностями, не дал ему и секунды на то, чтобы снова погрузиться в спасительную, манящую дрему. Он безжалостно стянул с директора теплое, уютное одеяло, оставив его лежать на простыне, дрожащего от утренней прохлады, безмерно несчастного и оскорбленного в лучших чувствах. Процесс подбора подходящей одежды, в которой предстояло впервые за долгое время выйти в люди не в качестве директора агентства, а как обычного человека, желающего понравиться другому обычному человеку, занял целый час. Феликс, повинуясь многолетней привычке и своему врожденному чувству стиля, перемерил практически все, что привез с собой из Сеула, по счастливой случайности оставив в машине свои недавние покупки. И Хенджин, выступавший в этой импровизированной сцене в роли придирчивого и совершенно беспощадного стилиста, забраковал каждую вещь, которая была извлечена на свет из недр дизайнерского багажа. Шелковые рубашки нежно-голубого, персикового и лавандового оттенков, струящиеся в пальцах подобно жидкому серебру. Узкие, облегающие, подчеркивающие каждую линию фигуры брюки из тончайшей итальянской шерсти и плотного японского денима. Дизайнерские ботинки на высокой, массивной подошве с фирменной, узнаваемой за километр красной строчкой и с тисненым логотипом на заднике. Кашемировый свитер мягчайшего плетения, который стоил примерно столько же, сколько подержанный трактор в хорошем состоянии. Кожаная куртка-косуха, черная, матовая, с серебристой фурнитурой, в которой Ли был похож на рок-звезду, которая случайно, по трагической ошибке навигатора забрела в деревню. В конечном итоге, после изнурительных, почти дипломатических по своему накалу споров, когда казалось, что компромисс невозможен и миссия обречена на провал еще до своего начала, Феликс сдался. Он стоял перед зеркалом в спальне Хенджина и Минхо, куда его привел блондин, и смотрел на свое отражение с сложным выражением лица. На нем была простая, слегка выцветшая футболка, которую Хван без угрызений совести позаимствовал из шкафа своего парня. Ли натянул приличные джинсы, которые сам Хенджин носил в первые, самые трудные и неуклюжие месяцы своей деревенской жизни. И, наконец, удобные, разношенные и готовые к любым испытаниям кроссовки, которые блондин купил на местной ярмарке за смешные деньги. — Я похож на обычного человека, — удивленно сказал Феликс. — Поздравляю, — Хенджин обошел его по кругу. — «Выживание в деревне для чайников», урок номер один: не выглядеть как инопланетянин, случайно приземлившийся посреди поля и отчаянно пытающийся замаскироваться под местного жителя. Но осанка все еще выдает тебя с головой. Стой... проще, что ли. Не так, будто ты сейчас выйдешь на подиум, поймаешь луч софита и пойдешь отрабатывать свой баснословный гонорар. Представь, что тебе никуда не надо спешить. Феликс попытался расслабить плечи, слегка опустить их и убрать привычную, въевшуюся в позвоночник идеальную осанку. Получилось, мягко говоря, не очень: плечи опустились слишком резко, спина едва заметно ссутулилась, и в зеркале отразился человек, который выглядел не столько расслабленным и естественным, сколько безмерно уставшим, слегка потерянным и не до конца понимающим, что именно от него требуется. — Ладно, над осанкой и общей презентацией себя в пространстве мы поработаем позже, — вздохнул Хван. — Будем решать задачи по мере их поступления. А теперь пошли завтракать. На кухне их уже ждал Минхо, слегка развалившись на стуле, широко расставив ноги и обхватив обеими ладонями большую чашку с горячим кофе. Взгляд мужчины медленно прошелся по всей фигуре гостя. — Почему он в моей футболке? — спросил Ли, приподняв бровь. — Потому что его собственная одежда напугает местных жителей, — ответил Хван, ставя перед Феликсом большую чашку и тарелку с дымящейся, источающей божественный аромат яичницей с поджаренным беконом. — Ладно, пусть ходит. Я сам боюсь его куска меха, — хмыкнул мужчина. Директор, проявив чудеса дипломатической выдержки, самообладания и способности игнорировать провокации, демонстративно проигнорировал эту довольно болезненную колкость. Он церемонно отрезал идеально ровный кусочек яичницы, подцепил его на вилку вместе с кусочком бекона и отправил в рот. Но уже через секунду парень вдруг замер. — Это... — Феликс запнулся на полуслове, судорожно сглотнул, сделал спасительный глоток кофе и попробовал снова. — Это просто невероятно, умопомрачительно вкусно. Я пробовал завтраки в самых престижных отелях мира, от Парижа до Нью-Йорка, и ни один из них даже близко не стоял рядом с тем, что я сейчас ем. Что Вы сюда добавили? Какой-то особый, передающийся из поколения в поколение ингредиент? Трюфельное масло? Редкие, экзотические специи, привезенные с другого конца света? — Соль и перец, — с ухмылкой отозвался Минхо. — Это называется загадочным и древним искусством «готовить». Ну, знаешь, брать сырые продукты, смешивать их в определенной пропорции, подвергать термической обработке на огне. Люди на этой планете занимаются этим уже несколько тысяч лет, и, представь себе, у некоторых из них со временем начинает получаться довольно сносно. Хенджин, сидевший рядом с ним и мирно пивший свой лимонад, толкнул его локтем в бок. — Не будь вредным, — укоризненно-ласково сказал блондин. — Феликс наш гость. И он только что, между прочим, сделал искренний, абсолютно заслуженный комплимент твоим кулинарным способностям. — Я не вредный, а честный, — Минхо потер ушибленный бок ладонью. — Некоторые люди даже считают честность достоинством, а не недостатком. Он допил остатки кофе одним большим глотком и поднялся со стула, потягиваясь всем телом. — Ладно, я в мастерскую. У меня там незаконченный шкаф, который ждет своей очереди и моих рук уже вторую неделю. Постарайтесь в мое отсутствие не сжечь дом дотла, не затопить подвал, не выпустить всех кур на волю и не накормить Муни тем, чем его кормить категорически, ни в коем случае нельзя. Когда тяжелые шаги хозяина дома стихли где-то во дворе, Феликс наклонился к Хенджину через весь стол, едва не опрокинув локтем солонку, и понизил голос до шепота. — Он меня ненавидит? Скажи честно. — Он всех ненавидит, — спокойно ответил Хван. — Кроме меня, Муни и кур. И, наверное, кроме Чана с Енджу, наших ближайших соседей. Ладно, если уж быть совсем точным, он просто не любит незнакомцев. Но это пройдет, я уверен. Через пару лет. Может быть, чуть быстрее, если ты будешь хорошо себя вести и не давать ему поводов для лишнего ворчания. После завтрака, когда посуда была убрана, остатки кофе допиты, а крошки смахнуты со стола, Хенджин устроил Феликсу то, что он сам с легкой, чуть ироничной улыбкой называл «теоретической частью подготовки». Директор агентства же окрестил «курсом молодого деревенского бойца, интенсивная программа». Они устроились на старой веранде, выходящей прямо на цветущий сад, и Хван, заняв позицию проводника в новый, неизведанный мир, рассказывал нюансы. — Самое главное, что ты должен усвоить: здесь, в деревне, люди очень не любят, когда перед ними выпендриваются, — начал блондин. — Они чувствуют фальшь за километр. Твой Чанбин простой парень, понимаешь? Он любит свою работу, трактор и эту деревню. Если ты действительно хочешь ему понравиться, покажи, что тебе это тоже интересно. Что ты хочешь понять его мир. — Интересоваться трактором, — медленно повторил Феликс. — Да, — ответил Хван. — Спрашивай его о том, что он делает. О его работе, как устроен двигатель и почему он так громко тарахтит. Не пытайся впечатлить его своим статусом, образованием или количеством нулей на твоем банковском счету, все это здесь не работает. Вместо этого пытайся понять его мир. — А о чем мне с ним говорить? — Феликс беспомощно развел руками. — Я катастрофически не разбираюсь в тракторах. Я даже не знаю, с какой стороны к ним подходить, и подозреваю, что у них нет той стороны, с которой можно подойти. И в деревне я тоже не разбираюсь. И вообще, если уж быть до конца честным, среди этих полей все мои навыки бесполезны. — Не бесполезны, — Хван сделал глоток лимонада и улыбнулся. — Когда я только приехал сюда, я тоже ничего не умел. Не знал, как собирать яйца, чтобы куры не клевали руки и петух не гонял меня по всему двору. Не умел разговаривать с местными жителями, которые смотрели на меня как на пугало. Я был абсолютно потерян в незнакомом мире. Но постепенно всему научился и стал здесь своим. Феликс слушал молча, не перебивая и боясь пропустить хоть слово. — Ты тоже научишься, — сказал Хенджин. — Я знаю тебя достаточно давно, чтобы понимать: ты способен на гораздо большее, чем тебе кажется. Просто дай себе время, не требуй от себя невозможного с первой же попытки. — Ладно, — Феликс решительно расправил плечи. — Я готов, расскажи мне про трактор все, что ты знаешь. — Боюсь, я тебя сейчас разочарую, но я тоже, признаться честно, совершенно не разбираюсь в них, — признался Хван с виноватой улыбкой. — Я знаю только, что они большие и громкие. — Это я и сам уже выяснил, — вздохнул директор. — Полезной информации примерно ноль целых ноль десятых процента. — Тогда, считай, ты уже на полпути к успеху, — улыбнулся блондин. — Ты знаешь о тракторах ровно столько же, сколько знаю я. А я, между прочим, умудрился прожить здесь целый год. Так что проще всего будет выйти в люди и самому на все посмотреть. Они вышли за ворота, оставив за спиной уютный двор, и направились по широкой, пыльной дороге в сторону центра деревни. Хенджин шел впереди, на автомате перепрыгивая через заполненные мутной водой рытвины. Его привычка поднимать руку в приветственном жесте каждому встречному, даже если тот находился на другом конце поля, выдавали в нем человека, который уже давно освоился в этом мире. Феликс следовал за ним, стараясь не отставать. и попутно отчаянно, но безуспешно пытался запомнить дорогу, которая пока что казалась совершенно одинаковой на всех участках. Они прошли мимо нескольких домов и Хван на ходу показывал и объяснял как вести себя с другими. — Добрый день, госпожа Ким! — окликнул блондин пожилую женщину, которая возилась в своем огороде, стоя на коленях на старой, подстеленной под них мешковине. — Как ваши дела? — Ой, Хенджин-а! — женщина подняла голову, и ее лицо, загрубевшее за многолетнюю работу под открытым небом, осветилось искренней радостью. — А это кто с тобой? Я этого молодого человека раньше в наших краях не видела. — Это мой друг из Сеула, — ответил Хван, положив ладонь на плечо парня. — Приехал погостить на несколько дней, отдохнуть от городской суеты, подышать свежим воздухом. Хочет познакомиться с нашей деревней и с нашими людьми, посмотреть, как мы тут живем. Феликс, свято помня все наставления, поклонился достаточно низко, чтобы выразить уважение к возрасту и труду хозяйки. — Очень приятно познакомиться, госпожа Ким, — сказал он. — У Вас чудесный огород. Я редко видел такую ухоженную, пышущую жизнью рассаду. Сразу видно, что Вы вкладываете в эту землю очень много души и любви. Госпожа Ким расцвела окончательно и заулыбалась еще шире. — Какой вежливый мальчик! — воскликнула она, всплеснув руками. — Вот, возьмите, угощайтесь, пожалуйста, не отказывайтесь. И она, даже не дожидаясь ответа, развернулась и вытащила из корзины белую редьку — Сама растила, без всякой химии! На чистой родниковой воде и на натуральном навозе от своих же коров. Сладкая, как мед, хрустящая, как лучшее яблоко. Вот, держите, держите, не стесняйтесь. Феликс принял этот неожиданный подарок с таким искренним благоговением, с каким привык принимать только контракты на многомиллионные суммы. — Спасибо Вам огромное, госпожа Ким, — взволнованно сказал он. — Я обязательно попробую. Сегодня же. Когда они отошли на достаточно безопасное расстояние, туда, где их уже никто не мог услышать, Хенджин покосился на Феликса. Тот шел по пыльной, разбитой тракторами дороге, прижимая к груди обеими руками три огромные, тяжелые, все еще хранящие прохладу и влагу корнеплоды. — Она подарила мне редьку, — сказал он так, словно только что стал свидетелем чуда. — Я заметил, — отозвался Хван, улыбнувшись. — Она тебе еще и отборные дала, самые крупные. — Я просто сказал ей, что у нее чудесный огород, — продолжал Феликс, все еще не в силах до конца осознать произошедшее. — Я сказал то, что видел, и даже не пытался ей польстить. — Люди здесь очень ценят искренность, — Хенджин пожал плечами. — Я же тебе говорил об этом. Феликс задумчиво, почти завороженно посмотрел на свои дары. — В Сеуле, — сказал он, — я каждый божий день подписываю контракты на десятки и сотни миллионов вон. Я провожу сложнейшие, многочасовые переговоры, на которых решаются судьбы брендов и карьеры моделей. Я пожимаю руки людям, чьи имена знает вся индустрия, чьи фотографии печатают на обложках журналов. И знаешь что? Никто, ни один из этих людей, ни разу за все эти годы не подарил мне что-то кроме денег и брендовых вещей. А я, вообще-то, люблю поесть. — В этом и заключается вся разница между этими мирами, — Хенджин улыбнулся. — Пойдем, нам еще нужно зайти к Чану. Познакомлю тебя с нашим механиком. День катился дальше, и солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая небо над полями в нежнейшие, почти акварельные тона. Хенджин и Феликс успели за это долгое, наполненное событиями, открытиями и новыми знакомствами время обойти почти половину деревни и поздороваться с десятком местных жителей. Они выпили по кружке теплого, сладкого молока у Енджу, которая на этот раз встретила их без своей обычной ревнивой враждебности, и послушали последние новости и сплетни от дедушки Сухо, который знал все и обо всех. Когда они наконец вернулись домой, уставшие, проголодавшиеся, но довольные и умиротворенные, Минхо уже стоял на крыльце, скрестив руки на широкой груди и прислонившись плечом к косяку. — Вы что-то принесли, — сказал Ли, с интересом глядя на то, как Феликс тащит забитые доверху корзинки. — Это подарок! — гордо сообщил директор, выставляя перед собой свои трофеи. — Я понравился местным. Они сказали, что я очень приятный молодой человек. — Я вижу, — Минхо перевел взгляд с Феликса на Хенджина. — Ты, значит, обучаешь его добывать еду? Я оставил вас одних всего на полдня, на каких-то несколько часов, а ты, уже превратил директора крупнейшего модельного агентства в собирателя корнеплодов, бродящего по огородам и выпрашивающего подаяние. Впечатляет. У тебя явно скрытый, незамеченный ранее педагогический талант. Тебе надо было идти работать в школу. — Я обучаю его выживать в деревне, — поправил Хван, поднимаясь на крыльцо. — Это гораздо более широкий курс, чем просто охота и собирательство. В него входит и общение с местными жителями, и ориентирование на местности, и базовые навыки взаимодействия с окружающей средой. Минхо хмыкнул и снова перевел взгляд на Феликса, который все еще стоял посреди двора. — Прогресс, — сказал Ли. — Вчера этот человек пугал моих кур одним своим видом и вынуждал несчастного петуха забиваться под крыльцо в приступе паники и отказываться от корма, а сегодня он уже приносит в дом отборный урожай. К концу третьего дня, глядишь, сам огород вскопает, посадит картошку и начнет давать советы соседям по агротехнике. А там и до дойки коровы недалеко. — Я не пугал кур, — подал голос Феликс. Хенджин фыркнул, не сдержавшись, и тут же попытался замаскировать предательский смех под приступ внезапного кашля. Феликс открыл рот, собираясь защитить свое право носить любую одежду в любое время суток, но тут же осекся. — Ладно, хорошо, я признаю свое поражение в этом раунде, — смирился он. — Куда мне положить это все? Им нужно какое-то специальное, прохладное место, или подойдет самая обычная кладовка? — В кладовку, — Минхо посторонился, освобождая проход в дом. — Там, сразу под лестницей, слева, стоит специальный деревянный ящик. И передай, пожалуйста, своему уважаемому учителю, что ужин сегодня готовит он. Раз уж он теперь официальный инструктор по выживанию и обладатель скрытого педагогического таланта, пусть отрабатывает свой хлеб. — Я все слышал, — отозвался Хван, даже не пытаясь скрыть улыбку. — И я, так уж и быть, согласен. При одном небольшом, но крайне важном условии, которое ты должен выполнять неукоснительно. — Я весь внимание и даже немного больше, — Минхо повернулся к нему всем корпусом. — Условие очень простое и незамысловатое: ты не будешь комментировать каждое мое действие, пока я стою у плиты. Ни одного твоего фирменного «ценного указания», основанного на многолетнем опыте. — Я никогда не комментирую, — возразил Ли с оскорбленной, почти ангельски-невинной интонацией. — Я просто время от времени даю указания. — «Ты опять пересолил суп», — процитировал Хван, в точности передразнивая его ворчливую интонацию, — это не ценное указание, Минхо. — Это констатация факта, — парировал Ли. — Но, так уж и быть, постараюсь держать свое бесценное мнение при себе. Он даже не предпринял никакой попытки помочь пыхтящему Феликсу дотащить продукты. Этот фламинго сам виноват, что заявился. Опыт воспитания одной звезды у него уже был.