summer adventure in the village

Феликс ворочался в постели уже который час, потеряв счет времени где-то между полуночью и моментом, когда луна переползла из левого угла окна в правый. Он переворачивался с бока на бок, подкладывал ладонь под щеку, закрывал глаза и пытался представить что-нибудь расслабляющее, но мысли упрямо возвращались к одному и тому же. К Чанбину. Ли вспоминал как тот стоял у капота сломавшейся машины, уперев руки в бока, и солнечный свет скользил по его телу, очерчивая мышцы под загорелой кожей, словно кто-то специально выставил освещение для обложки журнала. Он улыбнулся, вытирая руки о промасленную тряпку, и в его улыбке не было ни капли фальши, только искреннее желание помочь незнакомому человеку, застрявшему посреди поля на дорогой иномарке, которая оказалась совершенно беспомощной перед деревенскими ухабами. Где-то далеко ухнула сова. Звук разнесся в ночной тишине протяжно и одиноко, и Феликс, никогда в жизни не слышавший совиного крика иначе как в документальных фильмах о природе, вздрогнул и сел на постели, прижимая одеяло к груди. Сердце испуганно колотилось, и он несколько секунд сидел неподвижно, пытаясь понять, не померещилось ли ему. Но сова ухнула снова и этот звук окончательно прогнал остатки сонливости. Феликс откинул одеяло и опустил босые ноги на деревянный пол. Он посидел так еще минуту, обхватив плечи руками и глядя в окно на серебристый от лунного света сад, тени яблоневых ветвей, качающиеся от слабого ночного ветра. Ему нужно было молоко. Старая привычка, доставшаяся от матери, которая в детстве поила его им всякий раз, когда ему не спалось, и рассказывала истории о далеких странах, где вела переговоры с иностранными дипломатами. «В Токио цветет сакура в марте, — говорила женщина, помешивая молоко в маленькой кастрюльке, — а в Париже снег ложится на крыши так аккуратно, будто кто-то специально посыпает их сахарной пудрой с большой высоты, и весь город становится похож на рождественскую открытку». Феликс слушал, пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, и засыпал, убаюканный ее голосом. Мать сейчас была где-то в Женеве, на очередном дипломатическом саммите, посвященном урегулированию какого-то затяжного международного конфликта, и звонить ей посреди ночи из глухой корейской деревни, чтобы попросить рассказать сказку, было, мягко говоря, неуместно. Феликс натянул длинную толстовку, заботливо оставленную Хенджином на спинке стула, и вышел в коридор. Половицы отзывались на шаги долгим, скрипучим стоном, и парень морщился после каждого шага, понимая, что производит достаточно шума, чтобы разбудить весь дом, включая хорька и, возможно, кур во дворе. Он старался ступать осторожно, почти на цыпочках, придерживаясь рукой за стену, но старый деревянный дом жил своей жизнью и отзывался на любое прикосновение целой симфонией. Спускаясь по лестнице, Феликс заметил, как темнота постепенно отступает, сменяясь тусклым, желтоватым светом, пробивающимся из кухни. Он замедлил шаг, вглядываясь в полумрак первого этажа, и ожидал увидеть Хенджина. Возможно, тому тоже не спалось, и он спустился попить воды или полистать что-нибудь на телефоне, устроившись в уголке дивана с ногами и пледом. Но за кухонным столом сидел Минхо. Феликс замер на пороге, все еще невидимый в тени коридора, и несколько мгновений просто смотрел, не решаясь обнаружить свое присутствие. Ли склонился над раскрытым блокнотом, исписанным цифрами, и в свете настольной лампы его лицо казалось старше и суровее, чем днем. Под глазами залегли глубокие тени, челюсть была плотно сжата, а между бровей пролегла задумчивая складка. Рядом лежал калькулятор с выцветшими, стертыми от долгого использования кнопками, и время от времени Минхо что-то считал, сверяясь с написанным, а затем снова брался за карандаш и выводил новые цифры. Вся эта картина дышала такой затаенной тревогой, что Феликс на мгновение почувствовал себя посторонним, подсматривающим за чем-то глубоко личным, не предназначенным для чужих глаз. Он уже хотел развернуться и уйти обратно наверх, пожертвовав молоком ради сохранения хотя бы видимости приличий, когда раздался голос. — Проходи, — сказал Минхо, не поднимая головы от и не прекращая писать. — Третья ступенька скрипнула. Я слышал, как ты спускался, еще с самого верха. — Я не хотел мешать, — сказал Феликс, все еще стоя в дверях. — Просто не спалось, и я подумал, что, может быть, на кухне найдется немного молока. — В холодильнике, — коротко бросил Минхо, кивая в сторону техники, урчащей в углу. — Третья полка. Бери и садись, раз уж пришел. Феликс принял это приглашение, звучавшее скорее как команда, и прошел на кухню, стараясь идти как можно тише, что было совершенно бессмысленно, учитывая, что хозяин дома все равно слышал каждый его шаг. Холодильник открылся с протяжным, почти жалобным вздохом, обнажая свои недра: аккуратно расставленные банки с вареньем, на которых рукой Хенджина были наклеены этикетки с датами, горшочек с домашним маслом, пучок свежей зелени в стеклянном стакане и несколько стеклянных бутылок молока. Феликс взял одну, взвешивая в ладони ее приятную тяжесть, и на мгновение задержал взгляд на пробке, улыбнувшись тому, насколько все здесь было иным. Он налил себе полный стакан, глядя, как белая жидкость заполняет прозрачное стекло и оставляет на стенках разводы. Сливочный запах ударил в нос мгновенно и Феликс на секунду прикрыл глаза, потому что этот запах перенес его в детство. Так пахло молоко, которое они покупали на рынке у старой женщины в платке, когда он был еще маленьким и они жили в пригороде, до того, как отца назначили послом и они переехали в столицу. Женщина наливала молоко из большого бидона в стеклянную банку, и Феликс, совсем еще ребенок, завороженно смотрел на этот процесс, как на колдовство. Он зажмурился, прогоняя непрошеное воспоминание, и забрался на стул с ногами, обнимая колени руками и устраивая подбородок на сцепленных пальцах. Поза выходила почти детской, беззащитной, совершенно не подобающей директору модельного агентства, но на этой кухне казалось, что можно было не соблюдать приличия. Только теперь, устроившись за столом, парень заметил движение у ворота футболки Минхо. Из складок ткани выглядывала мордочка с блестящими глазами и смешно подрагивающим носом. Муни, разбуженный то ли голосами, то ли просто решивший проверить, что происходит в его владениях, высовывался наружу медленно и осторожно, словно разведчик. Он прищурился на свет лампы, смешно поморщился и издал короткий вопросительный писк. Вид сурового, уставшего мужчины с крошечным зверьком, который явно считал себя полноправным хозяином человека, дома, и, вероятно, всей деревни в придачу, вызвала в нем волну неожиданной нежности. — Можно его погладить? — спросил Феликс. Минхо поднял на него глаза и несколько секунд смотрел изучающе, будто взвешивая, достоин ли этот городской гость прикоснуться к его питомцу. Затем плечи мужчины едва заметно опустились, и он кивнул, коротко и скупо, но без прежней враждебности. Феликс медленно протянул руку через стол, давая хорьку время привыкнуть к движению и не делая резких жестов, которые могли бы напугать зверька. Муни проводил его палец настороженным взглядом, принюхался, шевеля усами, а затем позволил коснуться своей макушки. Шерстка оказалась теплой, почти бархатистой на ощупь, и Ликс на секунду задержал дыхание от того, насколько приятным было это прикосновение. Муни на мгновение приоткрыл глаза, обнюхал палец, определяя, с кем имеет дело и стоит ли этот человек его внимания, а затем, видимо, удовлетворившись результатом проверки, снова устроился поудобнее. — Теплый, — прошептал Феликс, убирая руку. — Я почему-то думал, что хорьки колючие или шершавые. Наверное, пересмотрел в детстве документальных фильмов, где их путали с какими-то другими зверьками. — Это не хорек, — Минхо снова опустил взгляд в блокнот, но уголок его губ едва заметно дрогнул. — Это замаскированный дракон. Он просто ждет подходящего момента, чтобы отрастить крылья и спалить дом дотла вместе со всеми, кто посмеет его гладить без разрешения. Феликс издал короткий смешок, и этот звук получился неожиданно громким в ночной тишине. Он тут же прикрыл рот ладонью, испугавшись, что разбудит Хенджина, но Минхо лишь покачал головой, давая понять, что бояться нечего: Хван спал так крепко, что его не разбудил бы и дракон, если бы тот действительно решил отрастить крылья и устроить огненное шоу прямо на кухне. Парень сделал глоток, чувствуя чуть сладковатое послевкусие, совершенно не похожее на стерилизованное молоко из картонных пакетов, которое он привык покупать в сеульских супермаркетах. Где-то за окном мерно стрекотали сверчки, и этот звук наполнял кухню ощущением покоя, который совершенно не вязался с той тревогой, что все еще читалась на лице Минхо. Феликс крепился целых пять минут. Он допил молоко, налил себе еще полстакана, поправил толстовку, посмотрел на Муни, снова задремавшего, и в конце концов понял, что больше не выдержит. Любопытство, всегда бывшее его главным профессиональным качеством и главным же личным недостатком, пересилило и вежливость, и страх показаться навязчивым. — Что ты считаешь? — спросил он, подаваясь вперед и ставя локти на стол. — В такое время суток нормальные люди либо спят и видят десятый сон, либо смотрят какой-нибудь старый фильм по телевизору. Минхо поднял голову, и в свете лампы его глаза казались почти черными, глубокими, как колодезная вода в безлунную ночь. Он смотрел на гостя долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде читался все тот же вопрос: стоит ли этот человек доверия? Затем его плечи опустились на какой-то миллиметр, но Феликс, привыкший за годы работы в модельном бизнесе считывать малейшие изменения в языке тела, заметил это и понял, что проверку прошел. — Считаю сколько бутылок вина нужно продать, чтобы выплатить неустойку Хенджина, — спокойно ответил Ли. Он повернул блокнот так, чтобы Феликс мог видеть столбцы цифр, и придвинул его через стол. Лист был исписан аккуратным, почти каллиграфическим почерком, который никак не вязался с образом грубоватого деревенского мужчины, привыкшего орудовать топором и лопатой. В левой колонке значились статьи расходов: удобрения для виноградника, закупленные в прошлом году по безналичному расчету, оплата труда наемных сборщиков на время сбора урожая, закупка новых бочек взамен трех старых, ремонт дренажной системы, которую прошлогодние затяжные ливни превратили в месиво из глины, щебня и обломков корней. В правой колонке выстроились цифры предполагаемой выручки, рассчитанные исходя из средней цены бутылки, прошлогоднего объема продаж через оптовых закупщиков и частных клиентов, и примерного прогноза на урожай этого года, который еще даже не начинали собирать и который мог преподнести любой, самый неприятный сюрприз. Разница между двумя колонками, обведенная жирной чернильной рамкой, выглядела как приговор, вынесенный без права на обжалование. Минхо не просто прикинул сумму долга. Он подсчитал, сколько лет урожая потребуется, чтобы закрыть этот долг после вычета всех необходимых расходов на поддержание хозяйства в рабочем состоянии. Выходило пять полных циклов без права на неурожайный год, закупки нового оборудования и единой непредвиденной траты. — Ты серьезно, — выдохнул Феликс. — Триста тысяч долларов это огромные деньги, я не спорю. Но у Хенджина они есть. У него квартира в Сеуле, в самом центре, с панорамными окнами и дизайнерским ремонтом, который обошелся ему в сумму, сопоставимую с бюджетом небольшого фильма. Еще ювелирные украшения, которые дарили бренды на закрытых показах и частных вечеринках, там одни только запонки от Картье потянут на годовую зарплату хорошего менеджера. У него есть инвестиционный портфель, который я лично помогал ему формировать, когда он только начинал получать первые серьезные гонорары и понятия не имел, куда их вкладывать, чтобы они не съедались инфляцией. Он может покрыть эту сумму за пару дней, просто позвонив своему финансовому консультанту и попросив продать что-нибудь ненужное из долгосрочных активов. Минхо молча выслушал эту тираду, не перебивая и не пытаясь возразить. Когда Феликс замолчал, переводя дыхание после своей пламенной речи, Ли просто сказал: — Нет. Феликс открыл рот, собираясь возразить, но мужчина поднял руку, останавливая его, и заговорил, глядя в темное окно, за которым серебрились в лунном свете ветви яблонь. — Я не собираюсь отнимать у него то, что он заработал честным трудом. Квартиру, которую он купил на свои первые большие гонорары после того, как годами впахивал как проклятый. Украшения, которые ему дарили не за красивые глаза, а за то, что он отработал двенадцать часов подряд без единой жалобы и все равно выглядел так, будто только что вышел из спа-салона. Инвестиции, которые он делал с умом, советуясь с тобой и с финансовыми аналитиками, вместо того чтобы тратить все на развлечения, как делают многие в вашей индустрии. Все это его, и только его. Я не имею права это трогать. Феликс смотрел на него во все глаза, и в голове со скрипом, как несмазанная шестеренка, проворачивалась мысль, которая еще несколько минут назад показалась бы абсурдной. Он вспомнил их первую встречу, тот момент, когда Минхо вышел на крыльцо в одних джинсах, босой, с совершенно зверским выражением лица, и окинул его взглядом, в котором читалось только одно желание: чтобы парень провалился обратно в ту дыру, из которой вылез. Тогда Феликс решил, что перед ним типичный деревенщина, презирающий все городское и гламурное, считающий профессию Хенджина несерьезной, а всех моделей избалованными куклами, получающими деньги за то, что они просто хорошо выглядят. — Я думал, — сказал блондин, подбирая слова, — что ты воспринимаешь нашу профессию легкой. Ну, знаешь, как все обычно думают: модели просто рождаются с красивым лицом, а потом всю жизнь только и делают, что позируют перед камерой, улыбаются и получают за это баснословные деньги, не прилагая никаких усилий. Я был уверен, что ты относишься к Хенджину как к исключению из правил, мол, твой парень молодец, а все остальные модели просто бездельники и дармоеды. Минхо издал короткий смешок, в котором не было веселья. — Раньше так и было, — сказал он. — До того, как он заставил меня пройтись в женских босоножках на шпильке. Феликс моргнул, переваривая услышанное, а затем представил себе эту картину: Минхо, суровый, широкоплечий, с вечно нахмуренными бровями, ковыляет на каблуках, хватаясь за стены и проклиная все на свете, и едва не поперхнулся молоком. — Он заставил тебя... что? — Сказал, что быть привлекательным это тоже труд, — продолжил Ли. — Что стоять на каблуках по восемь часов, улыбаться, когда у тебя болит спина, и выглядеть так, будто ты только что вернулся из рая, когда на самом деле мечтаешь только о том, чтобы снять эту чертову обувь и лечь в горизонтальное положение, это работа. Тяжелая, изнурительная, ничуть не легче, чем колка дров или прополка огорода. Я тогда чуть не рухнул и понял, что он прав. И что все мои представления о его работе были просто предрассудками, не имеющими ничего общего с реальностью. Минхо замолчал, и в наступившей паузе снова стали слышны сверчки и далекое, едва различимое уханье совы, переместившейся куда-то ближе к саду. Затем он заговорил снова, и его голос стал мягче, утратив стальную ноту, которая звучала в нем на протяжении всего разговора. — Когда он возвращается из своих десятидневных марафонов в Сеуле, он спит почти сутки. Проваливается в сон так глубоко, что я не могу его разбудить. Ни я, ни Муни, который скачет по нему, как по батуту, и требует лакомства и внимания, возмущенно пища и тыкаясь мокрым носом. А потом он еще день лежит на диване, прижимая к себе этого мехового паразита, и просто смотрит в потолок, приходя в себя. И все время порывается вскочить и помочь мне по хозяйству, говорит, что ему совестно лежать без дела, пока я работаю. Мне приходится силой удерживать его на месте, укладывать обратно и требовать, чтобы он отдыхал, пока не восстановится хотя бы до такого состояния, чтобы не падать в обморок. Феликс слушал, и по мере того, как Минхо говорил, что-то в нем самом начинало словно подрагивать. Он знал Хвана много лет. Видел его на пике карьеры и на спаде, уставшим после изнурительных съемок и сияющим после успешных показов, в моменты триумфа и в те, когда тот был готов все бросить и уехать куда глаза глядят. Но он никогда не видел, чтобы кто-то говорил о Хенджине так, как говорил сейчас этот суровый, колючий, нелюдимый человек, который посреди ночи считал на калькуляторе, сколько бутылок вина ему нужно продать, чтобы спасти любимого от долга. — Хенджин всегда был таким, — сказал Феликс. — Ответственным, трудолюбивым, доводящим себя до полного изнеможения ради результата. Таким он был еще в модельной школе, когда мы вместе учились, и все вокруг говорили, что ему не место в этой индустрии, потому что он слишком нервный, эмоциональный и ранимый для мира, где нужно держать лицо даже тогда, когда тебе хочется плакать. А он просто работал больше, чем кто-либо. И доказал всем, кто в него не верил, что они ошибались. Он сделал глоток молока и продолжил, глядя в пространство. — Журналы слепили из него образ легкомысленной капризной блондинки, которая только и умеет, что хлопать ресницами и улыбаться на камеру. Это был его рыночный образ, так называемая ниша. Знаешь, как это работает: если ты блондин и умеешь выглядеть так, будто у тебя в голове ни одной мысли, кроме как о новой шмотке, тебя записывают в эту категорию и продают именно так. Редакторы, маркетологи, пиарщики, всем удобно, чтобы у каждой модели была своя коробочка с этикеткой. Но это всего лишь маска, причем довольно неудобная, из тех, которые натирают и мешают дышать. Под ней скрывается человек, который пашет как проклятый и не позволяет себе жаловаться. Даже когда ему действительно больно. — Я знаю, — просто сказал Минхо, и в этих двух коротких словах поместилось больше понимания, чем в иной многочасовой беседе. — Поэтому я не хочу, чтобы он выплачивал этот долг один. К тому же, век модели короткий и в любой момент может появиться новичок, который сместит его с пьедестала. Для меня он всегда будет самым красивым и нежным, но ваш мир гораздо суровее, чем я. Точно так же и я знаю, что если что-то случится с виноградником, Хенджин вложится в нашу жизнь без раздумий. Так мы видим семью. Муни, убаюканный теплом и мерным дыханием хозяина, тихо посапывал, высунув кончик розового языка. Феликс, сам того не замечая, начал раскачиваться на стуле, обхватив колени руками и прижимаясь щекой к сгибу локтя. Молоко, выпитое почти до дна, сделало свое дело, и веки начали наливаться приятной, теплой тяжестью. — А теперь скажи мне вот что, — вдруг сказал Ли. — Зачем ты носишься по всей деревне, донимаешь Хенджина расспросами о том, как тут все устроено, и пытаешься вникнуть в вещи, которые тебе, по идее, должны быть совершенно безразличны? Чанбин простой парень. Он из тех людей, кто легко относится к физической близости и не ищет в ней какого-то скрытого, сакрального смысла. Если тебе нужен просто секс, ты можешь предложить ему напрямую, без всех этих обходных маневров с изучением тракторов и деревенского быта, и он, скорее всего, согласится. Без лишних церемоний и без необходимости притворяться, что ты интересуешься устройством карбюратора. — Секс это круто, — Феликс пожал плечами. — Я люблю секс. Я совершенно не против него, и если бы дело было только в нем, я бы, наверное, уже давно перешел к активным действиям, не тратя время на прогулки по деревне и разговоры с местными жителями, которые, вероятно, считают меня городским сумасшедшим. Но дело не только в нем. Он замолчал, подбирая слова, и рассеянно поправил рукав толстовки. — Чанбин понравился мне с первого взгляда. Когда он снял рубашку и начал копаться в моторе моей машины, я забыл, как дышать. Я смотрел на него и чувствовал себя абсолютным идиотом, потому что со мной такого никогда не случалось. Ни на одном показе, вечеринке или деловой встрече. Но дело даже не в том, как он выглядит, хотя выглядит он, безусловно, впечатляюще. Мне хочется узнать его получше: понять, о чем он думает, когда чинит двигатель и смотрит так, будто читает книгу на языке, который знает только он один. Что ему снится по ночам? Почему он улыбается именно так, а не иначе? Мне хочется услышать его смех, понять привычки, узнать, как он пьет кофе и что говорит, когда просыпается утром. Это, наверное, звучит глупо и по-подростковому, но я правда так чувствую. Феликс перевел дыхание и, заметив, что Минхо продолжает слушать, не перебивая и не вставляя колкостей, решился продолжить. — А еще люди здесь оказались довольно милыми. Я ничего для них не сделал, просто поболтал с ними, рассказал пару историй из сеульской жизни, которые, скорее всего, показались им рассказами о другой планете, выслушал пару историй в ответ. И они угостили меня редькой, молоком и домашним клубничным вареньем, которое, честно говоря, было вкуснее всего, что я пробовал за последние пять лет, включая десерты в мишленовских ресторанах. В Сеуле за такой теплый прием пришлось бы выстраивать деловые отношения месяцами, обедать в дорогих ресторанах, подписывать контракты о сотрудничестве и проходить через тысячу рукопожатий, каждое из которых ничего не стоит. А здесь просто так, просто потому, что я пришел и поговорил. Он отвел взгляд от лица Минхо и посмотрел в свой стакан, на дне которого оставалось еще немного молока, подернутого тонкой пленкой сливок. — Ты можешь считать меня наивным дураком, который никогда не жил в реальном мире и не знает, с какой стороны браться за лопату. Наверное, так оно и есть. Но мне здесь даже понравилось. Мне нравится этот дом, сад, звезды, которых в Сеуле никогда не видно из-за смога и неоновой подсветки. И Чанбин часть всего этого. Может быть, самая важная часть. Минхо молчал несколько долгих мгновений, и выражение его лица оставалось непроницаемым, как у игрока в покер, привыкшего никогда не показывать своих карт до самого последнего, решающего хода. — Тогда спроси у меня, — сказал мужчина. — О чем? — Феликс моргнул, не поняв. — Я же видел, как ты крутился вокруг Хенджина целый день и забрасывал его вопросами. Но он знает Чанбина всего год, а я намного дольше. Если тебе действительно нужен совет, спрашивай у меня, а не у него. Феликс набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул, словно перед прыжком в холодную воду. — Ладно. Тогда я спрашиваю. Как мне завоевать Чанбина? И, решив, что отступать уже некуда и терять ему, в сущности, нечего, добавил с легкой, немного нервной улыбкой: — Хенджину же как-то удалось завоевать тебя. А это, судя по тому, что я наблюдаю последние сутки, задача не из легких. Возможно, самая сложная в его жизни. И он ее решил. Значит, и у меня есть шанс. Каким богам он молился? Дары? Жертвоприношения? Пальцы Минхо замерли на калькуляторе. В его глазах мелькнуло что-то похожее на иронию над тем, что он выступает в роли любовного консультанта для директора модельного агентства, который еще вчера казался ему ходячим воплощением всего, что он презирал. — Хенджин не пытался меня завоевать, — задумчиво сказал Ли. — Он просто был собой и делал то, что считал правильным. Спорил со мной, когда я был не прав, а я был не прав довольно часто, хотя никогда бы в этом не признался. Не боялся моих колючек и не пытался их обойти, просто шел напролом, потому что считал, что за ними есть что-то стоящее. Он закатил мне истерику в первый же день, когда обнаружил, что горячей воды нет и ему придется мыться в ледяном душе. И знаешь что? Именно эта истерика сказала мне о нем больше, чем любые попытки понравиться, которые он мог бы предпринять. Он был настоящим. Даже если поначалу я считал его капризной звездой. Минхо помолчал, покрутил в пальцах карандаш, отложил его в сторону и закончил, глядя прямо в глаза Феликсу. — Попробуй то же самое. Не пытайся казаться тем, кем ты не являешься. Не изображай фермера, если ты директор модельного агентства. Не притворяйся, что разбираешься в тракторах, если не знаешь, что с ними вообще делают. Чанбин чует фальшь за версту получше моего, потому что он, в отличие от меня, никогда не был циничным. Он все еще верит людям и ждет от них искренности. Просто будь собой, и тогда посмотрим, что из этого выйдет. Феликс задумчиво кивнул, допил последний глоток и поднялся из-за стола, разминая затекшие от долгого сидения в одной позе ноги. Он поставил пустой стакан в раковину, помыл его и уже повернулся, чтобы идти наверх, когда Минхо снова заговорил. — Ты хоть знаешь, где искать своего любовника? Феликс замер на полпути. Одна нога уже стояла на первой ступеньке, ладонь лежала на перилах, и он обернулся через плечо. Минхо закрыл блокнот, убрал калькулятор в ящик стола, и его движения оставались такими же спокойными, как и весь этот долгий ночной час. — По субботам он обычно в клубе, — продолжил Ли, задвигая ящик до щелчка. — Внутри шумно, душно, играет музыка, которую ставит кто-то из местных, что принесут на флешке, то и будет играть, никаких диджеев и программы. Чанбин там танцует, знакомится с кем-нибудь, выпивает пиво и в целом хорошо проводит время. Если хочешь поговорить с ним, то иди туда. В голове Феликса крутилось множество вопросов, но первым с губ сорвался самый простой: — Почему ты мне помогаешь? Минхо поднял голову, и их взгляды встретились. В темных глазах мужчины плясали отблески лампы, и Феликс не мог прочитать в них ничего определенного: ни симпатии, ни враждебности, ни скуки, ни участия. — Потому что тогда ты переключишься на Чанбина и оставишь нас в покое, — Ли пожал плечами. — Мне не нужны гости, которые шарахаются по дому по ночам, пьют мое молоко и задают слишком много вопросов. А Чанбину не помешает кто-то, кто будет отвлекать его от бесконечных знакомств в клубе. Все в выигрыше, включая тебя. Феликс узнавал этот язык. Он сам говорил на нем в переговорных, когда нужно было сохранить лицо после неожиданной уступки, запрятать добрый жест за сухой формулировкой и сделать вид, что помощь это всего лишь взаимовыгодная сделка. Он узнавал эту манеру прятать доброту за сухостью и заботу за колкостью, и от этого узнавания на душе становилось неожиданно легко, словно он наконец нашел в чужом мире кого-то, кто говорит на одном с ним языке. — Спокойной ночи, Минхо, — сказал он, поднимаясь по лестнице и стараясь не наступать на третью ступеньку. — Иди уже, — донеслось из кухни. — И не споткнись в темноте. Когда Феликс добрался до двери гостевой комнаты и оглянулся, он увидел, как из полумрака коридора на него смотрят два блестящих глаза. Муни сидел на верхней ступеньке лестницы, свесив маленькие лапки, и провожал его взглядом: то ли проверял, дойдет ли гость до постели без происшествий, то ли просто решил составить компанию в ночном путешествии. Феликс присел на корточки, протянул ладонь, и хорек, немного помедлив, ткнулся в нее мокрым носом. — Твой хозяин только притворяется суровым, — прошептал парень, почесывая зверька за ухом. — На самом деле он мягкий и добрый. Просто он никогда в жизни этого не признает, даже под страхом смертной казни. Муни широко зевнул, демонстрируя крошечные, но довольно острые зубы, а затем принялся деловито умываться, давая понять, что разговор исчерпан, и гостю пора отправляться в постель, пока хорек лично не проводил его до подушки. Утром Феликс проснулся от солнечного света, пробивавшегося сквозь тонкие занавески. Свет казался ярким, настойчивым, совершенно не похожим на тусклый, приглушенный плотными шторами полумрак, в котором он привык просыпаться в своей квартире. Здесь солнце не спрашивало разрешения, оно просто врывалось в комнату и заполняло его до краев. Где-то далеко, со стороны мастерской, доносился мерный стук молотка. Феликс прислушался к этому звуку, и перед глазами сама собой возникла картина: Ли склонился над верстаком, зажав в зубах карандаш, на лбу выступила испарина, а грубые руки двигаются с отточенной годами сноровкой. Парень поймал себя на мысли, что просыпаться под такой шум гораздо приятнее, чем под вой будильника или звонки от менеджеров. Феликс натянул домашнюю одежду, умылся и спустился по лестнице, стараясь прислушаться к третьей ступеньке просто для того, чтобы проверить, действительно ли она скрипит, или Минхо блефовал. Ступенька скрипнула, едва он перенес на нее вес, и Феликс улыбнулся уголком губ. На кухне уже хозяйничал Хенджин. Хван стоял у плиты спиной к двери, и Феликс на секунду задержался в проеме, разглядывая его. Домашний, немного растрепанный после сна, блондин помешивал что-то на сковороде и тихо напевал себе под нос какую-то старую песню, которую Феликс смутно помнил еще с модельной школы. Солнечный свет падал на светлые волосы, и в них вспыхивали золотые искры. — Доброе утро, — парень прошел к столу и сел на стул, поджав под себя ногу. Хенджин обернулся, и на его лице расцвела теплая улыбка, отличающаяся от той, которую он демонстрировал перед камерами. — Доброе. Садись, завтрак почти готов. Минхо сегодня сам не свой, с утра ушел в мастерскую и даже не выпил кофе. Просто встал, буркнул что-то неразборчивое в ответ на мой вопрос и ушел, а я даже не успел спросить, в чем дело и почему он выглядит так, будто не спал всю ночь напролет. — Не выпил кофе? — переспросил Феликс, поджимая под себя вторую ногу и устраиваясь поудобнее. — Это на него совершенно не похоже. Я думал, он у вас кофейный маньяк и без своей утренней чашки способен убить любого, кто попадется под руку. — Вот именно, — Хван ловким движением перевернул яичницу на сковороде, и она зашкворчала, распространяя по кухне умопомрачительный аромат сливочного масла и свежих яиц. — Обычно он выпивает две чашки еще до того, как я успеваю продрать глаза и доползти до кухни. А тут все пошло наперекосяк с самого утра. Феликс промолчал, но внутри шевельнулось что-то похожее на укол совести. Он знал, что Минхо провел полночи за подсчетами, а после неожиданно помог ему. Мужчина, вероятно, отсыпался бы до обеда, если бы не привычка вставать в шесть утра, вбитая годами деревенской жизни, и шкаф, ждавший своего часа в мастерской. — Я вчера спускался на кухню, — сказал Феликс. — Мне не спалось, и я пошел за молоком. Застал его за столом. Он сидел с калькулятором и считал, сколько бутылок вина нужно продать, чтобы выплатить твою неустойку. Знаешь об этом? Хенджин замер и лопатка застыла на полпути к сковороде. Улыбка, только что освещавшая лицо, медленно погасла, сменяясь удивлением, нежностью и болью. Парень медленно поставил тарелку на стол, потому что пальцы внезапно ослабели и удерживать ее больше не оставалось сил. Затем блондин опустился на стул напротив Феликса, провел ладонью по лицу, задержав ее на несколько секунд у глаз, и только после этого заговорил. — Нет, — тихо выдохнул Хван. — Он ничего мне не сказал. Просто встал утром и ушел в мастерскую, как будто все в порядке и ничего не произошло. — Он подсчитал, что потребуется пять лет урожая, — продолжил Феликс, не отрывая взгляда от яичницы. — Я сказал, что ты с легкостью покроешь сумму сам, но он отказался наотрез. Сказал, что это твое и он не имеет права это трогать, потому что ты заработал все это честным трудом, а не получил в подарок. Хван слушал, не перебивая, и по мере того, как друг говорил, его лицо становилось то растерянным, то сердитым. Блондин отвел взгляд к окну, за которым цвели яблони и куры деловито рылись в земле у забора, и несколько долгих секунд просто молчал, справляясь с собой и собирая мысли воедино. — Он никогда не говорит мне о таких вещах, — сказал блондин. — Просто делает, а я узнаю об этом случайно. Прошлой осенью, когда я болел и лежал с температурой почти неделю, он сказал мне, что я не доставил ему проблем. Я тогда был слишком слаб, чтобы спорить или задавать вопросы, и просто принял это как данность. А потом, когда мне стало лучше, я узнал от Енджу, что ей пришлось выгонять его поспать, потому что он не отходил от меня ни на шаг. Хенджин замолчал на секунду, прикусив губу, а затем продолжил. — Иногда мне кажется, что если бы мир рушился, он бы просто молча строил вокруг нас стены, и я бы заметил это только когда небо перестало бы падать на голову. — Твой Минхо не так прост, как кажется, — хмыкнул Феликс. Хенджин поднял на него глаза. В них еще блестела влага, но парень уже взял себя в руки. — Я знаю. Он всегда был таким, прячет заботу за колкостями, а любовь за ворчанием. Просто нужно научиться это видеть. Они позавтракали в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Яичница оказалась идеальной: с мягким, растекающимся желтком, который янтарной лужицей расплывался по тарелке, и хрустящим луком. Хенджин явно научился готовить у Минхо, и это становилось еще одним маленьким, почти незаметным штрихом к портрету их совместной жизни. Когда тарелки опустели, а чашки с кофе наполнились по второму разу, Хван глубоко вздохнул и потер переносицу. Феликс решил действовать сразу, пока его друг не вздумал загрузиться по полной программе. — Ладно, — сказал Ли. — У нас есть неотложное дело, потому что сегодня суббота и Минхо рассказал мне о клубе. Что будем делать? — Клуб это громко сказано, — усмехнулся Хван. — Люди приходят туда, чтобы выпить, потанцевать и пообщаться, а не для того, чтобы показать себя или произвести на кого-то впечатление. Феликс задумчиво покрутил чашку в пальцах, глядя, как кофейная гуща медленно оседает на дно и образует там узоры. — Что-то мне подсказывает, что ты знаешь это по собственному опыту, а не просто пересказываешь чьи-то слова. — Знаю, — Хван снова усмехнулся. — Мой первый поход в этот клуб закончился тем, что мы с Минхо, ммм… сблизились. Он допил кофе, поставил чашку на стол и посмотрел на Феликса с хитрой искоркой в глазах. — Я пойду с тобой, — сказал Хенджин. Феликс моргнул, не сразу осознав услышанное и пытаясь переварить это неожиданное заявление. — Серьезно? Ты пойдешь со мной в клуб? Вот так просто возьмешь и пойдешь? — Вполне. И Минхо пойдет с нами. Ему жизненно необходимо развеяться, а то он слишком много времени проводит в мастерской. Я не могу на это спокойно смотреть, и, кроме того, ему полезно иногда выбираться в люди, а то он совсем одичает среди своих кур, хорьков и виноградных лоз. — Ты уверен, что он согласится? — Феликс с сомнением покосился в сторону окна, откуда все еще доносился мерный, ритмичный стук молотка, ни на секунду не прекращающийся. — Сейчас узнаем, — Хенджин поднялся со стула и, запахивая на груди кардиган, направился к выходу. Феликс остался на кухне, допивая кофе и прислушиваясь к разговору, который доносился со двора сквозь приоткрытую форточку. Сначала зазвучал оживленный голос Хвана с чуть капризными нотками, против которых Минхо никогда не мог устоять, сколько бы ни пытался. — Ты не можешь сидеть в мастерской вечно. У тебя уже спина скоро станет деревянной, и тогда мне придется буквально отскребать тебя от верстака. Пойдем, развеемся, выпьем по пиву, посмотрим, как Феликс будет краснеть перед Чанбином. Это будет весело, обещаю тебе. Голос Ли донесся глухо и неразборчиво, но явно скептически. Феликс разобрал только отдельные слова, долетевшие до него сквозь шелест яблоневых ветвей: «не люблю», «шумно», «дурацкая музыка», «зачем мне это». — Всего на пару часов, — вкрадчиво продолжал Хенджин. — Я даже не буду заставлять тебя танцевать. И я могу что-нибудь сделать для тебя, мм? Повисла долгая, напряженная пауза, наполненная только стуком молотка, который наконец прекратился. Феликс задержал дыхание, боясь пропустить ответ и чувствуя себя шпионом, подслушивающим чужие секреты. — Ладно, уговорил. Но только на пару часов, и никаких «еще по одной», ты меня знаешь. Если кто-то попытается затащить меня на танцпол, я уйду немедленно, даже не попрощавшись. И завтрак в постель на неделю, с кофе, яичницей и никаких отговорок. Это не обсуждается, и торговаться я не намерен. — Договорились, — промурлыкал Хван. — Я люблю тебя, ты знаешь об этом? — Знаю, принцесса, — буркнул Ли. — Иди уже, пока я не передумал и не заперся в мастерской до конца дня. Через минуту Хенджин вернулся с победным блеском в глазах, который мог бы осветить целый стадион. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и улыбнулся Феликсу заговорщической улыбкой: миссия выполнена, враг повержен, можно праздновать. Парень невольно улыбнулся, представив себе эту сцену во всех подробностях: Хенджин, стоящий посреди мастерской в своем нелепом, бесформенном кардигане, среди опилок и стружек, уговаривающий Минхо пойти в клуб, и Ли, соглашающийся с таким видом, будто это величайшая жертва в его жизни и он идет на нее исключительно из большой и светлой любви. В этой паре проглядывало что-то бесконечно трогательное и настоящее: то, как они дополняли друг друга, как спорили и мирились, как заботились друг о друге, не произнося громких слов. — Значит так, — сказал Хенджин деловым тоном. — До вечера у нас куча времени, и я намерен потратить его с пользой. Я помогу тебе выбрать в чем пойти. Феликс, оставшись на кухне один после того, как Хван умчался наверх за какой-то загадочной коробкой с вещами, снова повернулся к окну. Солнце уже поднялось высоко и заливало сад ярким, почти обжигающим светом, от которого нагревались деревянные половицы и воздух в кухне стал сладким от запаха яблонь. Деревья стояли в полном цвету, и ветер, пробегавший по их ветвям, срывал бело-розовые лепестки и уносил их куда-то в сторону поля, где они кружились в воздухе, прежде чем опуститься на землю. Куры, закончив утренний рацион, устроились в тени у забора и лениво поглядывали на петуха, который крутился вокруг какой-то рыжей несушки, отчаянно предлагая то червей, то зерно, а та капризно отворачивалась. В итоге они устроились в гостевой комнате и принялись перебирать его пакеты с покупками заново. Вещи, аккуратно сложенные консультантами перед выездом из Сеула, спустя всего пару дней в деревне выглядели свидетельствами какой-то другой жизни, которая осталась за поворотом пыльной проселочной дороги. — Я знаю, что тебе подойдет, — сказал Хван, ставя коробку на кровать. — У нас одинаковый размер плеч, и рост почти совпадает. Садись, я помогу с укладкой. Феликс не стал спорить. Он послушно сел на стул перед зеркалом, сложив руки на коленях, и друг, достав из коробки расческу с редкими зубьями и маленький флакончик с каким-то средством, принялся за работу. — Когда я только начал здесь жить, я выглядел как одуванчик после урагана. Волосы торчали во все стороны, лицо обветрилось так, что кожа шелушилась и трескалась на ветру. Минхо, глядя на меня, говорил, что я похож на курицу, которая по ошибке забрела в чужой курятник и теперь не знает, как выбраться обратно. Но потом я научился обходиться без косметики и не падать в обморок при виде паука размером с ладонь. И знаешь, что оказалось самым сложным? Перестать бояться выглядеть несовершенным. Разрешить себе быть не идеальной картинкой, а живым человеком, который имеет право на усталость, ошибки и мятую одежду. Феликс открыл глаза и посмотрел на отражение Хенджина в зеркале. Лицо парня оставалось спокойным и сосредоточенным, а в уголках губ пряталась легкая улыбка. — Ты не жалеешь? — спросил Ли. — О том, что теперь приходится разрываться между Сеулом и деревней, мотаться на съемки каждые три месяца, проводить десять дней в безумном ритме, а потом возвращаться сюда и сутками отсыпаться, приходя в себя? Хван на секунду замер, держа расческу на весу, и его взгляд стал задумчивым, устремленным куда-то вглубь себя. — Иногда мне кажется, что это самое трудное, с чем я сталкивался в жизни. Труднее, чем съемки по двенадцать часов подряд и скандалы в прессе. В Сеуле я должен быть Хваном Хенджином, топ-моделью, лицом брендов, человеком, который не имеет права на плохое настроение. А здесь я просто Хенджин, который собирает яйца в курятнике, поливает цветы, спит в обнимку с хорьком и ходит в старом кардигане. Когда я возвращаюсь, Минхо не трогает меня пару дней, просто приносит еду и находит дела поблизости. Он никогда не говорит об этом, но ждет, пока я вернусь к себе. И это, наверное, и есть причина, по которой я справляюсь. Он закончил прическу, отступил на шаг и критически оглядел результат, поправляя последнюю, непокорную прядь кончиком расчески и удовлетворенно кивая. Еще час ушел на мягкий макияж, который подчеркивал нежную красоту Феликса, и Хенджин, кажется, получал от всего процесса искреннее удовольствие. — Ну вот, теперь ты готов покорять деревенский танцпол и разбивать сердца местных трактористов. Пошли, покажу, что у меня есть для тебя еще, а то мы так до вечера не управимся, а Минхо уже начинает нервничать. Хенджин улыбнулся, легонько хлопнул друга по плечу и уже открыл рот, чтобы ответить, когда на пороге комнаты возник Ли. Черная футболка и темные джинсы сидели на нем так, будто были сшиты специально для него, хотя Феликс подозревал, что эта футболка куплена на местном рынке лет пять назад, а джинсы видали еще те времена, когда мужчина учился в старшей школе и понятия не имел ни о какой моде. На плече у него сидел Муни, который при виде Феликса издал короткий вопросительный писк. Он явно не понимал для чего все эти глупые люди собрались. — Вы еще долго? — спросил Минхо, обводя взглядом комнату. — Я понимаю, что подготовка к походу в клуб требует определенных усилий, но мы рискуем опоздать к самому интересному и пропустить все веселье. А мне бы хотелось занять хороший столик до того, как их разберут. — Мы готовы, — ответил Хенджин, подходя к Ли и поправляя воротник его футболки. — Только успокой своего мохнатого пассажира, иначе он решит, что мы его бросаем навсегда, и в отместку сгрызет мои красные съемочные ботинки. А они мне нужны для следующей поездки в Сеул. Минхо осторожно снял хорька с плеча и Муни немедленно завозился в его ладонях, издавая серию протестующих писков, которые в переводе с хорькового языка явно означали что-то вроде «оставлять меня одного на целый вечер это предательство, достойное самого сурового наказания». — Я знаю, что ты недоволен, — сказал мужчина, глядя в блестящие глаза и почесывая зверька за ухом. — Но мы вернемся через несколько часов, и я дам тебе что-нибудь вкусное. А пока веди себя хорошо и не грызи ножки стульев, они старые и держатся исключительно на честном слове. Не залезай в мою мастерскую, там повсюду острые инструменты, и если ты поранишься, я себе этого никогда не прощу. Он посадил хорька в плетеную корзинку в коридоре, выстеленную мягкой фланелевой тканью и лоскутками старого одеяла. Мужчина поправил подстилку, проверяя, удобно ли зверьку, и Муни, все еще ворча и выражая недовольство, покрутился на месте, улегся калачиком и демонстративно отвернулся к стене, всем своим видом показывая, что он смертельно обижен, ужин сегодня есть не будет и вообще не разговаривает с этими предателями. — Идем, — сказал Минхо, поднимаясь с корточек и отряхивая колени. — Если мы простоим здесь еще пять минут, Муни решит, что мы никуда не ушли, и начнет требовать угощение прямо сейчас. Хенджин, проходя мимо Феликса, легонько подтолкнул его локтем. — А ведь Муни действительно понимает, вот что самое удивительное. Я проверял, причем не один раз. Если сказать ему, что он самый красивый зверь в деревне, он будет ходить с важным видом до самого вечера, задрав хвост и поглядывая на всех свысока. Если сказать, что он толстый, то обидится, перестанет есть и будет демонстративно лежать на диване, изображая умирающего лебедя, пока Минхо не извинится и не принесет ему лакомство. И Минхо всегда ему потакает и балует. Он только притворяется суровым.

***

Приземистое кирпичное здание без вывески встречало посетителей глухим, ритмичным басом, доносившимся сквозь толстые, потемневшие от времени и дождей стены. У входа, прислонившись к облупившейся стене, на которой еще угадывались остатки какой-то старой, выцветшей побелки, стояли двое парней с банками пива в руках. Они лениво перебрасывались короткими фразами, обсуждая улов на реке и новый материал от дедушки Сухо, но при виде приближающейся троицы заметно оживились и приветственно подняли жестянки над головами. — О, Ли Минхо! — воскликнул тот, что был повыше, расплывшись в удивленной улыбке. — Ты к нам? Вот это сюрприз! Ты же в прошлый раз говорил, что лучше проведешь вечер в обществе кур, чем еще раз придешь в это заведение, и что ноги твоей здесь больше не будет, даже если тебе начнут доплачивать за каждое посещение! — Я передумал, — коротко бросил Минхо, проходя мимо парней и даже не замедляя шага. — И друзей привел! — второй парень с искренним любопытством уставился на Хенджина и Феликса. — О, госпожа Ли, добрый вечер! Вы сегодня прекрасно выглядите, просто сияете! А это, стало быть, тот самый гость из Сеула, о котором вся деревня судачит? Хенджин закатил глаза, но улыбнулся: это прозвище все еще жило в деревне, но в последнее время почти ни от кого не звучало. — Добрый вечер, мальчики, — отозвался Хван. — Надеюсь, пиво сегодня холодное, а не как в прошлый раз, когда мне пришлось пить теплую бурду и делать вид, что я наслаждаюсь каждым глотком, хотя на самом деле я мечтал вылить его в ближайшую канаву. — Для Вас все самое лучшее! — хором отозвались парни, и их смех прокатился по вечерней улице. — Как-никак после Ваших советов моя старшая сестра замуж вышла! Матушка каждый вечер молится за благополучие госпожи Ли и велит младшей тоже к Вам сходить. Хенджин покраснел и махнул рукой, хватаясь за локоть мужчины, который потянул его внутрь, чтобы спасти. Феликс, шагнув через порог вслед за ними, на мгновение замер, оглушенный и ослепленный. Гулкий удар басов, который снаружи ощущался лишь как вибрация под ногами, здесь обрушился на него всей своей мощью, прокатываясь по телу от макушки до пят. Свет, тусклый и прерывистый, бил в глаза, и ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы проморгаться и начать различать очертания предметов, фигуры людей и детали обстановки. Внутри было шумно, душно и сумрачно настолько, что лампочки под потолком, свисавшие на перекрученных проводах, казались не источниками света, а скорее островками сияния в море темноты. Разноцветная гирлянда, обмотанная вокруг массивной колонны в самом центре зала, мигала с таким нерегулярным, сбивчивым ритмом, что у непривычного человека могла бы вызвать головокружение, но местные, казалось, давно перестали ее замечать, принимая это беспорядочное мельтешение как часть интерьера. На импровизированном танцполе, который представлял собой просто свободное пространство между столиками, покрытыми липкими кругами от бесчисленных банок и стаканов, двигалось с десяток человек. Одни танцевали, полностью отдаваясь ритму, закрыв глаза и позабыв обо всем на свете, другие неуверенно переминались с ноги на ногу, поглядывая на более опытных и пытаясь скопировать их движения, третьи просто стояли и раскачивались в такт. Еще примерно столько же посетителей сидели за столиками, попивая пиво из банок и перекрикиваясь сквозь музыку. Кто-то смеялся, запрокинув голову, кто-то стучал кулаком по столу, доказывая свою точку зрения в каком-то бесконечном споре, кто-то рассказывал историю, размахивая руками и расплескивая напитки, и капли летели на пол, смешиваясь с пылью и опилками. Когда Минхо, Хенджин и Феликс зашли внутрь, на них обратили внимание и по залу пробежала едва заметная волна интереса. Появление Ли в клубе само по себе было событием: мужчина не жаловал шумные сборища и предпочитал проводить вечера либо в мастерской, либо в гостиной, с книгой и хорьком на коленях. А уж в компании двух городских, один из которых был его знаменитым партнером, а второй незнакомцем, восхваляемым госпожой Ким, и подавно. Какая-то женщина в углу, из тех, что помнили времена, когда деревня была вдвое меньше, а вместо тракторов использовали волов, поджала губы и что-то прошептала своей соседке, но тут же замолчала, поймав на себе короткий, предупреждающий взгляд Минхо. Две девушки, сидевшие за столиком у самой гирлянды, зашептались и захихикали, поглядывая на Феликса с оценивающим любопытством. Хван поставил банки на стол с тихим стуком и жестом пригласил спутников устраиваться. Они сели за маленьким, круглым столиком, с исцарапанной столешницей, на которой кто-то когда-то вырезал ножом признание в любви, датированное прошлым десятилетием и уже почти стершееся от времени. Три стула вокруг него выглядели так, будто пережили не одну драку и не один десяток шумных вечеринок, но все еще держались. Оглядывая зал, Феликс заметил Чанбина в центре танцпола: тот двигался свободно и раскованно, его глаза были закрыты, а на лице застыло выражение удовольствия. Белая футболка прилипла к телу от пота, обрисовывая мышцы, и это явно способствовало тому, что вокруг парня уже собралась небольшая толпа. Среди них крутилась девушка с высокой прической и яркими серьгами-кольцами, явно пытавшаяся привлечь внимание. Она то клала руку ему на плечо, то заходила с другой стороны, то пыталась поймать его взгляд, но парень, казалось, не замечал никого вокруг, намереваясь для начала повеселиться. Феликс, все еще стоя у стола и не решаясь сесть, не мог отвести от него взгляда. Он смотрел на то, как парень двигается, как его бедра покачиваются в такт басам, а капли пота срываются с кончиков волос и летят в стороны, сверкая в свете гирлянды подобно крошечным осколкам стекла. Хенджин легонько толкнул друга локтем и кивнул на свободный стул. — Садись, — сказал Хван, открывая свою банку с характерным шипением. — Ты так и будешь стоять столбом весь вечер, разглядывая его издалека? Выпей пива, расслабься, осмотрись. Чанбин никуда не денется до самого закрытия, если, конечно, не заприметит кого-то. Феликс послушно опустился на стул, взял банку, которую Хенджин пододвинул к нему, и сделал глоток. Пиво оказалось действительно холодным, и это было приятно. Он обхватил банку обеими ладонями, чувствуя, как алюминий холодит пальцы, как конденсат собирается в капельки и стекает вниз, и опустил взгляд на стол, на полустертое признание в любви, вырезанное ножом. «Юна + Сухо, 2013», прочитал он, с трудом разбирая буквы в полумраке. Парень припоминал, что в центре деревни жила пожилая госпожа Сон Юна, и похоже, что старик пару десятков лет назад был знатным кавалером. — Ты нервничаешь так, что у тебя банка дрожит в руках, — заметил Минхо, продолжая потягивать свое пиво с невозмутимым видом. — Расслабься, выдохни, сделай еще глоток. Пиво дешевое, но холодное, а для этого места это уже большая удача. Феликс заставил себя разжать пальцы, которые и вправду вцепились в банку с такой силой, что костяшки побелели. Он сделал еще глоток, затем еще, и вскоре банка наполовину опустела, а сердце постепенно, удар за ударом, замедляло свой бешеный бег. Хенджин покосился на Минхо и легонько толкнул его локтем в бок. — Не дави на него, — сказал Хван. — Ты сам, между прочим, в первый раз тоже не был образцом уверенности. Я прекрасно помню, как ты делал вид, что тебе все равно. — Я не делал вид, что мне все равно, — возразил Ли. — Мне действительно было все равно. По крайней мере, я пытался убедить себя в этом, и у меня это получалось настолько хорошо, что я сам почти поверил. — Конечно, — Хван фыркнул и закатил глаза. — Именно поэтому ты был готов взвалить меня на плечо и унести. Минхо, не найдясь с достойным ответом, сделал большой глоток пива и демонстративно уставился на танцпол. Но уголок губ едва заметно дрогнул, и это движение выдало его с головой. Феликс допил первую банку и открыл вторую. Он снова поднял глаза, и взгляд, миновав толпу, уперся в Чанбина и замер. Музыка сменилась, теперь играло что-то более медленное, с обволакивающим ритмом. В этот момент Феликс едва не поперхнулся пивом: Чанбин смотрел на него. А потом парень улыбнулся и снова закрыл глаза, возвращаясь в свой танец, как будто ничего не произошло. — Ты видел? — спросил Феликс, облизывая губы. — Ну, иди, — сказал Ли, отставив свою банку в сторону. — Только не стой столбом, как в прошлый раз, когда ты увидел его без рубашки и потерял дар речи. Ты пришел сюда не для того, чтобы весь вечер пить пиво за мой счет и прятаться за нашими спинами. И, судя по тому, как он на тебя посмотрел, он ждет, что ты подойдешь. Феликс допил уже до дна, запрокинув голову и чувствуя, как последние капли холодной жидкости скатываются по горлу. Затем он поднялся со стула, поправил рубашку на плечах и направился к танцполу, прокладывая себе путь. Хенджин и Минхо остались за столиком, провожая его взглядами. — Как думаешь, у него получится? Я волнуюсь, хотя, казалось бы, мне-то что волноваться, это не моя личная жизнь стоит на кону. — Получится. Я же дал ему совет, мои советы всегда работают, — Минхо снова взял банку и сделал долгий, неторопливый глоток. — Ты дал ему совет «будь собой», — Хван фыркнул и легонько толкнул его локтем в бок. — Это самый банальный совет в истории человечества. Его дают герои романтических комедий, старушки на лавочках у подъезда и случайные попутчики в поездах дальнего следования. Я ожидал от тебя чего-то более оригинального, честное слово. — Он работает, — возразил Ли, перехватывая руку Хенджина и задерживая ее в своей ладони. — Ты сам был собой и посмотри, где ты теперь. Сидишь со мной в этом дурацком клубе, пьешь относительно холодное пиво, держишь меня за руку и критикуешь мои советы. По-моему, результат отличный, и мне совершенно не на что жаловаться. Просто смотри. Феликс подошел ближе к Чанбину и увидел детали, которые не мог разглядеть со столика: капельку пота, медленно стекающую по виску, жилку на шее, и эти чертовы мускулистые руки, которыми хотелось себя обвить. Со заметил его не сразу, но взгляд цепко сфокусировался на Феликсе. На лице, разгоряченном и влажном от пота, мелькнуло удивление, и Ли успел заметить. Парень явно узнал его, хотя сейчас Феликс выглядел совершенно иначе без своей шубы и кричащей, почти агрессивной элегантности, которая в тот день заставила Со подумать, что перед ним сбежавший со съемочной площадки актер, случайно забредший в их глушь. Парень начал танцевать ближе. Он приближался постепенно, почти незаметно, сокращая расстояние между ними. Его взгляд, темный и слегка затуманенный, не отпускал Феликса ни на секунду, изучая его с сосредоточенным вниманием, пока между ними не осталось всего лишь несколько сантиметров. — Привет! Один тут? — прокричал Чанбин сквозь музыку. — Привет! Я вообще-то пришел поговорить с тобой, но говорить здесь невозможно! — Феликс прокричал это в ответ, подавшись вперед и почти касаясь губами чужого уха, чтобы его могли расслышать. Чанбин хмыкнул и кивнул в сторону задней двери, что вела во внутренний дворик, где в перерывах между танцами курили и обсуждали последние новости. Он явно оценил прямоту и решил ответить на нее тем же, и это веселье оказалось настолько заразительным, что Феликс поймал себя на том, что улыбается, сам того не замечая. Они стали пробираться через толпу, лавируя между танцующими парами, обходя столики и переступая через чьи-то ноги, вытянутые в проход. Чанбин шел первым, прокладывая дорогу, и Феликс следовал за ним, облизываясь от предвкушения. Чья-то рука задела его плечо, кто-то толкнул в бок, извиняясь сквозь музыку одними жестами и движением губ, но Феликс почти не замечал этого, сосредоточенный только на широкой спине впереди, и на том, чтобы не потерять эту спину из виду в мельтешении тел и цветных огней. Они выскользнули на улицу, в прохладную, напоенную ароматом свежескошенной травы ночь. Внутренний дворик представлял собой небольшое пространство, замкнутое между задней стеной клуба и старым кирпичным забором, увитым плющом. Пара деревянных скамеек стояла у стены, и на одной из них кто-то забыл пустую пачку из-под сигарет. Музыка здесь все еще была слышна, но говорить можно было не срывая голоса, и это казалось Феликсу величайшей роскошью после грохота танцпола. Они сели на скамейку, и дерево тихо скрипнуло под их общим весом. Чанбин опустился первым, вытянул ноги, скрестил лодыжки и с видимым удовольствием откинулся спиной к прохладной кирпичной стене. Со достал из кармана джинсов помятую пачку, вытряхнул из нее сигарету, прикурил от старой зажигалки с выцветшим логотипом какого-то завода, и в воздухе поплыл знакомый, чуть горьковатый запах табака. Парень затянулся, и кончик вспыхнул оранжевым, осветив на секунду его уставшее, но довольное лицо. Он протянул пачку Феликсу, но тот покачал головой с почти виноватой улыбкой, которая на его лице смотрелась неожиданно трогательно и совершенно не по-директорски. — Спасибо, но я, пожалуй, воздержусь, — сказал он. — В первый день моего приезда Минхо отчитал меня за сигарету так, что я до сих пор помню каждое слово. Я с тех пор курю только в машине, и то с открытым окном, чтобы ни одна курица не пострадала от моего никотинового облака. — Минхо умеет быть убедительным, — Со коротко хмыкнул. — Я как-то раз попытался закурить у него в мастерской, когда пришел заказать мебель. Он посмотрел на меня таким взглядом, что я потушил сигарету раньше, чем осознал, что делаю. У него этот взгляд вырабатывался годами, и, кажется, передается по наследству вместе с виноградником. Дед у него был такой же, одного взгляда хватало, чтобы сборщики начинали работать вдвое быстрее и прекращали жаловаться на жару и усталость. Разговор явно начинался неловко, с пауз, полувзглядов и фраз, которые они оба начинали и не заканчивали. Эта неловкость была мучительной и сладкой одновременно, как все, что происходит впервые. Феликс разглаживал ладонями ткань своих джинсов, переводя дыхание. Чанбин докурил, затушил сигарету о кирпичную стену, оставив на ней едва заметный серый след, и спрятал окурок обратно в пачку, чтобы выбросить позже при первой же возможности. — Я пришел сюда специально, чтобы увидеть тебя, — сказал Феликс, глядя прямо перед собой. — Я приехал в вашу деревню, чтобы уладить дела с Хенджином, но остался здесь еще и потому, что хотел познакомиться с тобой поближе. Я не мог уехать обратно в Сеул, не сделав этого. — Зачем? — Чанбин повернул голову и удивленно посмотрел на Феликса. — Потому что первая встреча вышла скомканной, — сказал парень. — Я уехал, даже не успев толком поблагодарить тебя за помощь. Мне хотелось это исправить, пока я еще здесь и пока у меня есть такая возможность. — Я помню ту встречу, — кивнул Чанбин. — Она меня позабавила, если честно. Я никогда не видел, чтобы человек так терялся при виде голого торса. Ты стоял и смотрел на меня так, будто я был не механиком, который полез чинить твою машину и снял рубашку просто потому, что было жарко, а как минимум ожившей статуей греческого бога. В жизни не видел, чтобы у человека так смешно ползли брови вверх. Феликс почувствовал, как краска приливает к щекам. Он не отвел взгляда, хотя ему отчаянно хотелось провалиться сквозь скамейку. Вместо этого он глубоко вдохнул, чувствуя, как ночной воздух заполняет легкие, и улыбнулся. — Ты понравился мне с первого взгляда. Не просто как красивый человек, я в своей жизни видел столько красивых людей, что меня, честное слово, трудно удивить, и красота для меня давно перестала быть чем-то исключительным. Мне понравилось как ты улыбался, хотя видел меня впервые, и полез помогать, даже если тебе ничего за это не заплатили, и это... — Феликс задумался, подбирая правильное слово, — меня обезоружило. Если это звучит глупо или по-подростковому, то пусть. Я слишком стар, чтобы притворяться, что мне все равно, и слишком молод, чтобы жалеть о том, чего не сделал. Чанбин молчал несколько долгих секунд, и эти секунды показались Феликсу вечностью. — Не глупо. Неожиданно, признаюсь честно, но совершенно не глупо. Я слышал много разных признаний за свою жизнь, но такого никогда. И, знаешь... — он сделал паузу, посмотрев ему в глаза, — мне это нравится. Ли подался вперед первым, пусть и медленно, давая Чанбину время отстраниться. Но парень смотрел на Феликса, и в его взгляде читалось такое же предвкушение, которое пульсировало сейчас в крови у обоих. Губы Со пахли табаком и пивом, и кожа у него оказалась горячей, чуть солоноватой на вкус от запекшегося пота, и Феликс закрыл глаза, погружаясь в этот поцелуй полностью. Хенджин, потягивая остатки уже порядком согревшегося пива, рассеянно скользил взглядом по танцполу, выхватывая из мельтешения цветных огней знакомые и незнакомые лица, и где-то на границе между вторым и третьим глотком до него дошло, что парочка исчезла уже довольно давно. Он вытянул шею, вглядываясь в темные углы зала, где свет гирлянды уже почти не достигал стен, но ни Феликса, ни Чанбина среди танцующих не обнаружил. Задняя дверь, ведущая во внутренний дворик, была чуть приоткрыта, и сквозь щель в зал просачивалась тонкая струйка прохладного ночного воздуха, смешиваясь с духотой и создавая едва заметный сквозняк. Гирлянда на колонне начала раскачиваться чуть сильнее, а ее разноцветные отблески мерцали на лицах танцующих еще более беспорядочно. — Они там уже довольно давно, — сказал блондин. — Я начинаю волноваться. Феликс, конечно, взрослый и самостоятельный, он провел сотни переговоров и выходил победителем из таких ситуаций, из которых другие выходят с седыми волосами, но… он впервые в этом клубе и впервые имеет дело с Чанбином, который, при всем моем к нему уважении, иногда ведет себя совершенно непредсказуемо. Минхо закатил глаза, но поднялся со стула, нисколько не скрывая собственного любопытства, запрятанного под маской невозмутимости. — Ладно, пойдем, проверим, как там твой директор справляется с местным населением, — сказал Ли. — Заодно убедимся, что Чанбин не решил показать ему устройство трактора прямо посреди ночи. Они стали пробираться к задней двери, лавируя между столиками и обходя танцующие пары. Хенджин сделал несколько шагов в темноту, щурясь и пытаясь разглядеть что-нибудь за пределами круга, очерченного фонарем, и его кеды мягко ступали по утоптанной земле, смешанной с мелким гравием, который хрустел под подошвами и разлетался в стороны крошечными осколками. Блондин вглядывался в полумрак, а затем замер как вкопанный. Хван замер настолько резко, что Минхо, шедший следом, едва не врезался в его спину и вынужден был остановиться в шаге позади, выглядывая из-за плеча партнера. Феликс прижимал Чанбина к кирпичной кладке. Одна рука директора запуталась в волосах парня, слегка сжимая пряди и притягивая его ближе. Вторая лежала на заднице, и пальцы медленно сминали грубую джинсовую ткань в недвусмысленном жесте. Со, в свою очередь, обхватил ладонями лицо Феликса, и отвечал на поцелуй так, будто ждал этого весь вечер, а может, и всю жизнь. Минхо несколько секунд смотрел на открывшуюся картину, затем издал короткий смешок и скрестил руки на груди, едва слышно цокнув. — Ну вот, — сказал мужчина. — А ты боялся, что ему нужна помощь. По-моему, он справляется просто великолепно. Даже слишком великолепно для человека, который еще утром не знал, с какой стороны подходить к трактору, и боялся наступить в куриный помет. Хенджин, все еще не в силах отвести взгляд от парочки, которая, казалось, совершенно растворилась друг в друге и не замечала двух зрителей, застывших у двери, тихо присвистнул. — Когда он говорил, что хочет узнать Чанбина получше, — сказал Хван, — я представлял себе разговоры на скамейке, прогулки под луной, может быть, совместное распитие пива и неловкие паузы, которые они оба будут заполнять вежливыми вопросами о погоде и ценах на бензин. А тут, кажется, совсем другой метод. Гораздо более... прямой и, я бы даже сказал, радикальный. — Ну, за разговорами он к нам пришел, — Минхо пожал плечами. — А Чанбин, как мы знаем, человек действия. Он не любит долгих предисловий и хождений вокруг да около. Если ему что-то интересно, он берет это сразу. И, судя по тому, с каким энтузиазмом он позволяет себя лапать, Феликс его очень даже интересует. Ли сделал паузу, наблюдая за тем, как директор чуть сместил руку, притягивая Со еще ближе, так что между их телами не осталось и миллиметра свободного пространства. Чанбин в ответ издал какой-то низкий звук, который даже с расстояния в несколько метров прозвучал совершенно неприлично. Этот звук, похожий одновременно на стон и на смех, был полон такого откровенного, неприкрытого желания, что Хенджин, сам того не замечая, вцепился пальцами в рукав Минхо, отчаянно краснея. — И, судя по всему, — добавил мужчина с той же невозмутимой интонацией, — директор тоже не промах. Он, кажется, вообще из тех людей, которые, если уж решились на что-то, идут до конца. Полагаю, он сгреб бы его за задницу гораздо раньше, но ты сдерживал его порывы. Хенджин, словно очнувшись от наваждения, решительно взял Минхо за рукав и потянул в сторону. — Пойдем, — прошептал Хван. — Мы здесь лишние. И я, пожалуй, не хочу знать, что будет дальше. — А я хочу, — хмыкнул Ли, позволяя утянуть себя, — но уважаю чужую частную жизнь. Иногда. И только потому, что у меня сегодня хорошее настроение, относительно холодное пиво и теплый хорек, который ждет нас дома и, вероятно, уже начал грызть ножки моего любимого стула в знак протеста. Дорога домой лежала через спящую деревню, и они шли по ней вдвоем, как ходили уже сотни раз до этого. Ночь дышала теплом, накопленным за долгий день, и от земли, прогретой солнцем, поднимался едва заметный пар. Звезды над полями горели ярко и холодно, и Млечный Путь пересек небосвод широкой серебристой полосой. Хенджин, шагая по пыльной колее, запрокинул голову и несколько секунд просто смотрел на него, чувствуя, как бесконечность этого зрелища наполняет его ощущением счастья. Он взял Минхо под руку и прижался щекой к его плечу. Ли, не замедляя шага и не поворачивая головы, накрыл ладонь блондина своей. Его пальцы, грубые от постоянной работы с деревом и землей, легли поверх тонких, изящных пальцев Хенджина, и мягко сжали. Дом встретил их тишиной, но едва Минхо щелкнул выключателем, зажигая свет в прихожей, как тишина взорвалась возмущенным писком. Муни выскочил из своей корзинки с такой скоростью, словно за ним гналась стая бродячих собак, и все эти собаки одновременно решили, что хорек будет их ужином. Зверек метнулся через всю прихожую, проскользил по гладкому деревянному полу, оставляя на нем крошечные царапины от когтей, едва не врезался в ножку стула, стоящего у стены, и начал бегать вокруг ног хозяев, издавая серию негодующих, пронзительных звуков. Его крошечные лапки мелькали с такой скоростью, что сливались в одно размытое пятно, а хвост, пушистый и взъерошенный, метался из стороны в сторону, выдавая крайнюю степень возмущения. Минхо, даже не пытаясь сдержать улыбку, наклонился, подхватив зверька с пола. Муни немедленно затих, тяжело дыша после своей гневной пробежки, и уставился на хозяина блестящими глазами, в которых читалась вся скорбь покинутого существа, вся боль одиночества и все возмущение несправедливостью этого мира. Его нос, влажный и прохладный, подрагивал, втягивая запахи, которые люди принесли с собой. — Ну, прости, прости, — пробормотал Ли, начиная чесать хорька за ухом. — Мы задержались. У нас были уважительные причины, и, поверь, тебе бы там совершенно не понравилось. Хенджин, наблюдавший за этой сценой с улыбкой, разулся, сбросив кеды у порога, и прошлепал босыми ногами на кухню. — Как думаешь, — спросил блондин, открывая холодильник, — Феликс сегодня вернется? Нам стоит оставить дверь незапертой, написать ему сообщение с подробными инструкциями, как дойти от клуба до нашего дома в полной темноте, и надеяться, что он не заблудится, не упадет в канаву и не решит, что забрел в какую-то другую деревню? — Я думаю, — хмыкнул Ли, проходя к столу и опускаясь на стул, — нам стоит морально приготовиться к тому, что за завтраком нас будет четверо. И я очень надеюсь, что твой директор догадается хотя бы предупредить нас, прежде чем приводить гостя, потому что я не готов к тому, что Чанбин с утра пораньше начнет рассказывать мне о своей личной жизни за яичницей, с подробностями, которых я совершенно не хочу знать. У меня для этого слишком хрупкая психика и слишком богатое воображение. Муни согласно чихнул.