summer adventure in the village

Хенджин стоял у плиты, помешивая суп, и рассеянно смотрел, как кружочки моркови всплывают на поверхность, подхваченные ленивым кипением, а затем снова погружаются в золотистую глубину бульона. В кухне пахло разваренным луком, сельдереем и тимьяном, который Минхо принес утром, и сейчас эти веточки лежали на разделочной доске, рассыпавшись по светлому дереву крошечными ароматными листочками. За окном сгущались ранние сумерки, и длинные тени от яблонь наползали на деревянный пол, искажая привычные очертания мебели. Ветер пробегал по двору резкими, рваными порывами, швырял в стекло горсти сухих лепестков, сорванных с веток и подхваченных воздушным потоком. Блондин чувствовал, как усталость от долгого дня заставляет мышцы ныть приятной болью. Утром он помогал Минхо перебирать доски, днем поливал цветы на заднем дворе, и теперь, стоя у плиты, позволял себе раствориться в простом, медитативном ритме помешивания. Мужчина подошел неслышно, но Хван узнал его приближение по тому как спина сразу расслабилась от прикосновения. Ладони Ли легли на бедра, пальцы сжали их сквозь тонкую ткань с собственнической нежностью, которая всегда вызывала у блондина легкое томление. Горячее дыхание коснулось шеи, и Хван почувствовал, как кожа покрывается мурашками, а по позвоночнику пробегает теплая дрожь. — Я соскучился, — пробормотал Ли, прижимаясь губами к месту за ухом, где пульс забился часто и неровно. — Ты видел меня час назад, — отозвался Хван, откидывая голову ему на плечо и прикрывая глаза. — Час назад я чинил изгородь в противоположном конце и видел только твой силуэт в окне. Это не считается, принцесса. Губы скользнули ниже, прокладывая влажную, горячую дорожку по шее к плечу, где футболка сползла и обнажилась ключица, выступающая под тонкой кожей. Одновременно его ладони двинулись дальше, оглаживая бока Хенджина, и блондин вздохнул, выгибаясь и чувствуя, как тепло разливается по всему телу от каждого прикосновения. Минхо прижался теснее, и Хван ощутил его возбуждение, упирающееся в ягодицы, и от этого осознания по телу разлилась вторая волна жара. Пальцы Минхо двигались с гипнотической нежностью, и каждое прикосновение отдавалось в теле электрическим разрядом. Ли вел руками вверх, задирая футболку, и прохладный воздух коснулся обнаженной кожи живота, заставив Хвана податься назад, прижимаясь спиной к груди любимого. Ладони Минхо накрыли его грудь, большие пальцы нашли соски и начали описывать вокруг них медленные, дразнящие круги, едва касаясь, заставляя Хвана всхлипнуть и запрокинуть голову еще сильнее, подставляя шею для поцелуев. — Тише, — прошептал Ли, прикусывая кожу. — Ты такой отзывчивый, принцесса. Я чувствую, как ты дрожишь. Ты даже не представляешь, что это делает со мной, как сильно я хочу тебя прямо сейчас. — Это потому что ты... — Хван не договорил, захлебнувшись воздухом, когда одна рука скользнула ниже, задержавшись на поясе брюк, а вторая продолжала ласкать его грудь, попеременно то сжимая, то проходясь кончиками пальцев по чувствительной коже. — Потому что я что? — прошептал Ли на ухо. — Потому что ты делаешь это нарочно, — выдохнул блондин, чувствуя, как пальцы проскальзывают под резинку брюк, но не опускаются ниже, а замирают там, поглаживая кожу на грани дозволенного. — Я делаю это, потому что ты прекрасен, когда теряешь способность связно мыслить. Твои щеки розовеют, губы приоткрываются, и ты не можешь вспомнить ни одного слова, кроме моего имени, — Минхо развернул его к себе лицом, заставляя смотреть в глаза, в которых плясали золотые искры от света лампы. Ли накрыл его губы глубоким поцелуем, проникая языком в рот, и блондин застонал, запуская пальцы в темные волосы. Мужчина жадно сжал ягодицу, заставляя блондина податься бедрами вперед, прижимаясь пахом к бедру в поисках трения. Губы переместились на шею и Хван издал долгий, прерывистый стон, когда мужчина прикусил это место, а затем провел по нему языком, успокаивая и одновременно разжигая еще сильнее. Пальцы скользнули под резинку брюк, стягивая их вниз вместе с бельем, и прохладный воздух кухни коснулся обнаженных бедер, заставив блондина вздрогнуть. Ладонь сомкнулась вокруг возбужденной плоти, и он хныкнул, запрокидывая голову. Ли двигался медленно, дразняще, то ускоряя темп, то замедляя его, доводя Хвана до грани и отступая, и блондин уже не мог сдерживаться, выдыхая его имя снова и снова. — Феликс может вернуться в любой момент, — прошептал он, начиная откровенно подрагивать. — Феликс уже две недели не вылезает от Чанбина, — Минхо хмыкнул в его шею. — Он возвращается только поесть и поспать, и то не всегда. Сынмин оборвал ему телефон, потому что директор агентства не отвечает на звонки, и я слышал, как этот бедняга орал в трубку. — Он орет каждые три дня, — простонал Хван, млея от того, как пальцы Минхо сжались теснее. — Хватит разговоров о других, — Ли прикусил мочку его уха, и Хван застонал громче, чувствуя, как колени становятся ватными. Минхо скользнул подхватил блондина и усадил на край стола, наслаждаясь тем как Хенджин обхватил его бедра ногами, скрестив лодыжки за спиной. Наклонившись, мужчина чувственно целовал его горло, снова дразняще неторопливо двигая рукой и чувствуя, как подушечки пальцев становятся влажными от смазки. Хван вцепился пальцами в его плечи, перестав сдерживать стоны, и Минхо едва не жмурился от того как его принцессе хорошо. Темп нарастал, и Хван уже подошел к самой грани, когда входная дверь грохнула о стену прихожей. — Чанбин пропал! — звук прокатился по коридору, заставив обоих вздрогнуть. Хенджин отпрянул от Минхо, торопливо натягивая штаны, и спрыгнул на пол, чувствуя, как сердце быстро и тревожно колотится. Ему пришлось встать чуть позади мужчины, чтобы скрыть то, чем они занимались. Феликс стоял на пороге, вцепившись побелевшими пальцами в дверной косяк, и тяжело дышал. — В каком смысле пропал? — спросил блондин. — В прямом. Его нигде нет. Я был везде, где он может находиться, — Феликс прошел к столу и тяжело опустился на стул. — Нигде нет, понимаешь? Нигде. Минхо сел напротив и нахмурился, склонив голову набок. — Рассказывай по порядку, — потребовал Ли. — Что случилось? Только честно, без пропусков. Феликс набрал в грудь воздуха и медленно выдохнул. Казалось, что за один день он прожил целую жизнь, полную потерь и разочарований, и теперь сидел перед ними опустошенный, не находя в себе сил даже на то, чтобы держать спину прямо. — Его мать сказала, что он уехал до рассвета, оставив записку на столе. Я спросил, что в записке, умолял ее показать мне хотя бы строчку, но она только покачала головой и попросила меня уйти. Она не сказала ни слова больше, но ее взгляд... Она винит во всем меня, и я не могу ее за это осуждать, потому что я и сам виню себя. — Что между вами произошло? — Хван опустился на стул напротив, положив ладонь на стол в нескольких сантиметрах от руки друга, не касаясь, но давая понять, что он рядом. — Мне казалось, что у вас все отлично. Ты приходил такой помятый и окрыленный. — Видимо, я слишком давил на него, — с горечью выдохнул Феликс. — Приходил каждый день, как будто вбил наши встречи в свой рабочий календарь и не допускал мысли, что у него могут быть другие планы. Звал то на озеро, когда он уставал после целого дня работы и хотел просто побыть один, то еще куда. Я предложил ему поехать со мной в Сеул, представляешь? Расписал все как туристический буклет: моя квартира с панорамным видом на три стороны света, офис на сорок втором этаже, любимый ресторан на крыше небоскреба, интересные люди из индустрии, которые с радостью с ним познакомятся. Парень неловко повел плечами, заметив как Минхо приподнял бровь. — А он посмотрел на меня и сказал: «Ты уже планируешь нашу жизнь, а я еще не решил, хочу ли вообще быть ее частью». Я засмеялся тогда, решил, что это шутка и он прячет смущение. Отшутился в ответ и перевел разговор на другую тему, даже не заметив, как он замолчал и больше не произнес ни слова за весь вечер. Ну, еще мы были заняты кое-чем другим, но все же… Феликс замолчал и провел ладонью по лицу, пряча глаза. — Это была не шутка, — закончил парень глухим, надтреснутым голосом. — Я все испортил. Минхо взял со стола яблоко и начал крутить его, проводя большим пальцем по гладкой, блестящей кожице. Хван узнал этот жест: Ли всегда вертел что-нибудь в руках, когда обдумывал сложную мысль. — Ты относился к нему как к проекту, — сказал мужчина. — Важному, желанному, но проекту. Вы, люди из больших городов, привыкли все решать быстро, выстраивать графики, ставить дедлайны, оценивать эффективность каждого действия и высчитывать процент отдачи от вложенных усилий. Понравился человек и надо с ним сблизиться со скоростью света. А Чанбин живет медленно, понимаешь? Он привык развлекаться без обязательств и без необходимости отчитываться перед кем-то за каждый свой шаг. Ты пришел и за две недели попытался уместить в них то, на что уходят месяцы, а иногда и годы. — Теперь я это понимаю, — глухо отозвался Феликс. — Только что толку понимать, когда каждый мой шаг вел в пропасть, а я шел по этому пути с гордо поднятой головой, думая, что покоряю вершину? Он сбежал, и неизвестно, вернется ли вообще. Может быть, он сейчас сидит у каких-нибудь дальних родственников в соседней провинции, где нет ни одного человека, который напоминал бы ему обо мне, и благодарит судьбу за то, что избавился от навязчивого городского дурака. Парень надолго замолчал, смотря как Минхо ловко чистит яблоко ножом, тонко срезая кожуру. Хенджин лишь нервно прикусил губу, виновато смотря, потому что то, что Феликс приехал сюда, случилось из-за него. — Думаю, что мне стоит уехать. Я здесь почти три недели, и слишком злоупотребляю вашим гостеприимством. Сынмин готов меня убить и, возможно, уже нанял для этого кого-нибудь из особо преданных ассистентов, пообещав им повышение и мой кабинет с панорамным видом. Мне пора возвращаться в Сеул, пока совет директоров не решил, что я умер, и не назначил нового директора, который развалит все, что я строил последние годы. Ты так и не дал мне ответа насчет съемок. Я не буду давить, обещаю. Просто скажи «нет», и я завтра уеду. Уговорю заказчика на замену модели, найду компромисс, выплачу неустойку из своего кармана, если потребуется. Я решал проблемы посложнее, чем сорванный контракт на рекламу нижнего белья. Справлюсь и с этой. Минхо молчал, нарезая яблоко на дольки, и в наступившей тишине слышалось только посапывание Муни, который забрался на колени к хозяину, уткнувшись мокрым носом в его футболку. — Мне нужно подумать, — неопределенно сказал Ли. — Иди пока собери вещи. Если решишь уехать завтра утром, тебе понадобится время, чтобы все упаковать и не забыть то, что ты распихал по всем углам гостевой комнаты. Феликс кивнул, поднялся из-за стола, и ножки стула проскрежетали по деревянному полу со скорбным звуком. Его шаги по лестнице звучали тяжело, и каждая ступенька отзывалась протяжным скрипом, словно сам дом провожал его с печалью. Хенджин повернулся к Минхо с нарастающей тревогой. — Ты же понимаешь, что он правда уедет завтра утром? — тихо сказал блондин. — Сядет в свою машину и будет думать всю дорогу до Сеула, что провалил все, что только можно. Что не смог ни удержать Чанбина, ни уговорить тебя, ни помочь мне с контрактом. Он запрется в своем кабинете и с головой уйдет в работу, потому что это единственный способ, которым он умеет справляться с болью. — Я понимаю, — ответил Минхо, и его пальцы на мгновение замерли на загривке Муни. — И что ты собираешься делать? — Я сказал, что мне нужно подумать, — Ли поднял на него глаза. — Дай мне время, принцесса. Не все в этом мире решается мгновенно, как тебе хотелось бы, и иногда даже мне нужно больше, чем несколько минут, чтобы принять правильное решение и не пожалеть о нем потом. Хенджин вздохнул, слишком хорошо зная этот тон. Спорить с Минхо в таком состоянии было все равно что пытаться пробить каменную стену голыми руками. Хван поднялся, подошел к плите и выключил огонь под кастрюлей, на которую они оба уже не обращали внимания. Немного подумав, он поставил чайник и принялся колдовать над стаканами. Феликс в это время уже стоял посреди комнаты, окруженный ворохом вещей, которые он вывалил на кровать из шкафа, и смотрел на этот хаос. Шелковая рубашка персикового оттенка валялась поверх джинсов, безнадежно измятая и потерявшая весь свой лоск. Кашемировый свитер, так ни разу и не надетый за все время, проведенное в деревне, свешивался с края кровати одним рукавом, касаясь деревянного пола. Феликс перевел взгляд на окно, где за стеклом сгустилась непроглядная темнота, и увидел в нем только собственное осунувшееся отражение. Он запустил пальцы в волосы, пытаясь собраться с мыслями, и в этот момент услышал, как половицы в коридоре скрипнули под чьими-то осторожными шагами. Дверь приоткрылась без стука, и на пороге возник Хенджин, держа в руках две большие чашки, от которых поднимался пар. — Я принес чай с ромашкой и мятой, — сказал Хван, проходя внутрь и аккуратно переступая вещи на полу. — Минхо говорит, что этот чай успокаивает нервы и помогает уснуть даже после самого тяжелого дня, а мне кажется, что сегодня он нам обоим пригодится. Феликс взял чашку обеими руками и сделал осторожный глоток, а потом поднял на друга глаза, в которых все еще стояла влага, и попытался улыбнуться. — Ты всегда появляешься в самый нужный момент, — тихо сказал директор. — Еще со времен модельной школы, когда я провалил свой первый показ и сидел в раздевалке, готовый написать заявление об уходе. Ты пришел с шоколадным батончиком и сказал, что у меня все получится. — И у тебя все получилось, — Хван присел на край кровати, предварительно отодвинув в сторону стопку футболок. — Ты стал директором агентства, самым молодым за всю его историю, и держишь в своих руках карьеры десятков людей, включая мою собственную. Один проваленный показ ничего не решал тогда, и одна ошибка ничего не решает сейчас. Давай я помогу тебе собраться, а заодно поговорим. Феликс кивнул, и блондин принялся складывать вещи, разбросанные по комнате. Он поднял с пола шелковую рубашку, встряхнул ее и начал аккуратно сворачивать, разглаживая ладонями складки. Директор сел на стул у окна и долго молчал, глядя в темное стекло. — Знаешь, что самое глупое во всей этой истории? — спросил Феликс, прерывая молчание. — Я действительно думал, что все делаю правильно. Я разработал целую стратегию, как будто речь шла о запуске новой линии духов или о подписании контракта с капризным заказчиком. Я даже читал статьи о том, как строить отношения с людьми из другого социального круга, представляешь? Статьи из глянцевых журналов, которые обычно пишут люди, никогда в жизни не выезжавшие дальше пригорода. Я делал все по инструкции, и не заметил, как превратил живого человека в задачу, которую нужно решить. Хван взял свитер, осторожно сложил его и убрал в пакет, а затем повернулся к другу и посмотрел на него изучающим взглядом. — Ты привык все контролировать, — мягко сказал блондин. — Это часть твоей натуры и часть твоей работы. Ты управляешь агентством, ведешь переговоры, решаешь конфликты и выстраиваешь стратегии на годы вперед. Но чувства не подчиняются стратегиям, сколько бы ты ни пытался загнать их в рамки ежеквартальных отчетов. Они растут сами по себе, и попытка контролировать их только разрушает то, что могло бы вырасти. — Я выучил этот урок на собственном горьком опыте, заплатив за него тем, что потерял человека, в которого правда влюблен, — Феликс горько усмехнулся и сделал еще один глоток чая. — Но знание задним числом не вернет Чанбина. Хван отложил очередную сложенную вещь и присел напротив директора, подавшись вперед и сцепив пальцы в замок. — Расскажи мне о нем, — попросил блондин. — Не о том, что ты сделал неправильно, о твоих ошибках или чувстве вины. О самом Чанбине. Лицо Феликса на мгновение осветилось чем-то теплым, промелькнувшим в глубине глаз и тут же спрятавшимся за завесой усталости. — Он был... настоящим, — сказал директор, немного подумав. — Я стоял на обочине рядом с машиной, которая стоила целое состояние и при этом оказалась совершенно бесполезной перед деревенской дорогой, и чувствовал себя абсолютным идиотом. А он спрыгнул с трактора и улыбнулся мне так, будто встречал старого друга, а не какого-то городского, который непонятно как забрел в эту глушь. Он не смотрел на мою одежду, не оценивал стоимость машины, не пытался понять, сколько я зарабатываю и какое место занимаю в социальной иерархии. Он просто увидел человека, которому нужна помощь, и помог. — Это я помню, — Хван улыбнулся. — Ты рассказывал мне об этом в первый же день с таким лицом, будто увидел божество, спустившееся с небес на тракторе. — Так и было, — Феликс тихо рассмеялся, и смех получился невеселым, но хотя бы живым, пробивающимся сквозь толщу отчаяния. — Я много раз видел красивых людей. Мы работаем в индустрии, где красота это товар и я привык к ней. Но с ним все было иначе. Дело даже не в том, как он выглядит, хотя выглядит он так, что у меня до сих пор перехватывает дыхание при одной мысли о нем. Дело в том, как он двигается, говорит, смотрит на мир. В нем есть что-то настоящее, чего я не встречал ни в ком за все годы работы. Он не играет роль, не носит масок, не пытается казаться кем-то другим. Он просто живет, и это... завораживает. Хван слушал, не перебивая, и вновь продолжал складывать вещи. — Похоже, это уже не влюбленность, а заявка на настоящую любовь, — сказал блондин. — И именно поэтому ты так испугался и начал давить. Ты боялся, что если не закрепишь эти отношения всеми доступными способами, он исчезнет, как исчезали все, кто был тебе дорог. Твои родители вечно в разъездах, друзья по большей части коллеги, романы заканчивались, не успев начаться, потому что ты всегда ставил работу на первое место. А тут появился человек, ради которого тебе захотелось отодвинуть работу в сторону, и ты запаниковал. Феликс поднял на него глаза, и в них стояли слезы, которые он изо всех сил пытался сдержать, но они все равно собирались в уголках, грозя сорваться в любой момент. — Когда ты научился читать меня, как открытую книгу? — спросил директор. — Я научился этому в деревне, — Хван отложил в сторону пару носков и посмотрел на друга. — Думаю, что именно это и привлекло меня в ней, эта способность видеть суть вещей, не отвлекаясь на шелуху. Феликс молчал несколько долгих мгновений, глядя в свою чашку, где на поверхности чая плавали крошечные листочки мяты, и заговорил снова, хотя каждое слово давалось с трудом. — Я боюсь возвращаться в Сеул, — признался директор. — Я боюсь, что сяду в машину, закрою дверь и оставлю здесь все, что со мной случилось. Буду работать до тех пор, пока не забуду его лицо. А я не хочу его забывать, понимаешь? Хван поднялся и подошел к другу, опускаясь перед ним на корточки и заглядывая в лицо, по которому наконец потекли слезы. Блондин взял его за руку и сжал холодные, дрожащие пальцы, чувствуя, как они подрагивают в ладони. — Послушай меня, — твердо и уверенно сказал Хенджин, хотя сердце разрывалось от сочувствия. — Ты совершил ошибку, да. Но эта ошибка не делает тебя плохим человеком, и она не перечеркивает всего хорошего, что было между вами. Чанбин не сбежал от тебя, потому что ты ему безразличен. Он сбежал, потому что ты стал ему слишком важен, а он испугался этой важности. Ему нужно время, чтобы осмыслить произошедшее, понять, чего он хочет на самом деле. И, возможно, когда он это поймет, он вернется. — А если нет? — тихо спросил Феликс. — Если он решит, что я не стою всех этих сложностей? — Тогда ты будешь жить дальше, — Хван сжал чужую руку крепче. — Ты будешь помнить его, хранить в сердце все хорошее, что он тебе дал, но ты не позволишь этой потере разрушить тебя. Ты слишком силен для этого, Феликс. Ты справлялся с такими проблемами, от которых другие сломались бы, и справишься с этим тоже. Парень вытер слезы свободной рукой и попытался улыбнуться, хотя улыбка вышла кривой и дрожащей. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим похрапыванием, доносившимся откуда-то из коридора: Муни, вероятно, устроился под дверью, не понимая, почему эти глупые люди не спят в такой поздний час. — Знаешь, — Хван поднялся с корточек, — когда я впервые приехал сюда, я тоже думал, что не выдержу. Я ненавидел все: этот дом, эту деревню, Минхо за его грубость, правила, за то, что он заставил меня собирать яйца и колоть дрова. Я мечтал сбежать отсюда при первой же возможности, сесть машину и умчаться обратно в Сеул, где был мой мир. Но потом что-то изменилось, и я остался. И это «что-то» было вовсе не красивыми пейзажами и не свежим воздухом. Это был Минхо, который под всей своей колючестью прятал такое сердце, какого я не встречал ни у кого другого. — Ты хочешь сказать, что у меня тоже есть надежда? — слабо спросил Феликс. — Я хочу сказать, что жизнь непредсказуема, — Хван тепло улыбнулся. — И что иногда самые трудные моменты ведут к самым важным переменам. Если бы Минхо не заставил меня пройти через все эти испытания, я бы не стал тем человеком, которым стал сейчас. Я бы не узнал себя настоящего, не понял бы на что я способен, не встретил бы любовь, ради которой стоит жить. Феликс допил чай, поставил пустую чашку на подоконник, и задумчиво посмотрел на свои руки, сложенные на коленях. — Я обещал ему звезды, — сказал директор тихо. — Не в буквальном смысле, конечно, но по сути именно это я и делал. Я обещал ему Сеул, карьеру, новую жизнь, возможности, о которых он даже не мечтал. Я думал, что это и есть доказательство моей любви… готовность дать ему все, что у меня есть. А ему ничего из этого не нужно, просто покой. — Это первый шаг к тому, чтобы все исправить, — Хван положил ладонь ему на плечо. — Если Чанбин вернется, ты будешь знать, что ему нужно на самом деле. Феликс поднялся со стула и коротко потянулся. — Спасибо тебе, — сказал директор. — За то, что ты веришь в меня, даже когда я сам в себя не верю. Хван встал, глядя в то же темное окно, где их отражения стояли плечом к плечу. — Мы друзья, — просто сказал блондин. — И друзья для того и нужны, чтобы быть рядом в самые трудные моменты. Феликс повернулся к нему и крепко, порывисто обнял, вкладывая в этот жест все, что не мог выразить словами. Хван ответил на объятие, чувствуя, как напряженные плечи друга постепенно расслабляются, а дыхание становится ровнее и глубже. Муни просунул нос в щель и издал вопросительный писк, явно не понимая, почему они стоят посреди комнаты в обнимку. — Завтра утром я уеду, — сказал парень, отстраняясь и вытирая остатки слез. — Мне нужно возвращаться в Сеул, разбираться с делами, успокаивать Сынмина, который, наверное, уже подал заявление о моей пропаже в полицию. Но я не забуду Чанбина, даже если он никогда об этом не узнает. — Не позволяй воспоминаниям заменить тебе жизнь, — Хенджин коротко кивнул. Феликс обвел взглядом комнату, где теперь царил порядок, и почувствовал что-то похожее на облегчение. Хван, заметив это, легонько сжал его плечо и направился к двери, подхватывая Муни, который начал путаться под ногами. — Попробуй поспать, — сказал блондин уже с порога. — Завтра будет трудный день, но он пройдет, а потом начнется новый, и в нем обязательно найдется место для чего-то хорошего. На следующее утро Феликс стоял на пороге с пакетами в руке, переминаясь с ноги на ногу. Хенджин уже обнял его на прощание, прижавшись щекой к щеке и прошептав на ухо что-то ободряющее, от чего на мгновение защипало в глазах и перехватило горло. Теперь он стоял чуть поодаль, кутаясь в кардиган, хотя утро выдалось на удивление теплым и даже душным, предвещая жаркий день. Минхо вышел из кухни и остановился в дверном проеме, не торопясь заговаривать. Утренний свет падал на его лицо, подчеркивая острые скулы и смягчая обычную суровость черт, а в волосах запутался солнечный луч, окрашивая их в теплый каштановый оттенок. Хван, глядя на любимого, на мгновение залюбовался им, забыв обо всем остальном. — Я согласен на съемку, — вдруг сказал Ли. В тишине, наступившей после слов Минхо, было слышно, как Сан горланит где-то за курятником, возвещая о наступлении нового дня с таким усердием, будто от его крика зависело, взойдет ли солнце. — Что? — Феликс обернулся, распахнув глаза, словно не верил собственным ушам и боялся, что это какая-то игра воображения, вызванная недосыпом и пережитым стрессом. — Что ты сказал? Повтори, пожалуйста, потому что мне показалось, что я ослышался. — Я согласен сняться в этой чертовой рекламе, — повторил Минхо громче. — Согласен надеть эти чертовы трусы, встать перед камерой и позволить пялиться на себя всей стране. Хотя это самая дурацкая идея из всех, что я слышал в своей жизни, а я, поверь, слышал немало дурацких идей за последний год, с тех пор как в моем доме появился один блондин и перевернул все с ног на голову. Феликс медленно опустил пакеты на пол, и с недоверием смотрел на него. — Подожди, — директор выставил перед собой ладонь. — Подожди минутку. Дай мне осмыслить то, что ты сейчас сказал, потому что мой мозг отказывается воспринимать это как реальность. Вчера ты посмотрел на меня таким взглядом, что я понял: еще одно слово и меня выставят за дверь. Ты сказал, что тебе нужно подумать, и я убеждал себя, что это просто вежливая форма отказа. Я уже смирился, понимаешь? Придумал, как объяснить Сынмину, что контракт сорван, и эта перспектива не радовала меня совершенно, но я был готов к ней. И теперь ты говоришь мне, что согласен? — Именно это я и говорю, — Ли пожал плечами. — Почему? — Феликс сделал шаг обратно в прихожую. — Ты же был категорически против, причем настолько категорически, что я даже не пытался тебя переубеждать после нашего первого разговора. Я помню каждое твое слово, потому что прокручивал их в голове снова и снова, пытаясь найти лазейку, способ тебя переубедить, и не нашел ни одной. И теперь ты говоришь мне, что передумал. За одну ночь. Что случилось за эту ночь? Минхо оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов вперед, сокращая расстояние между ними. — Ты сказал, что примешь мой отказ и уедешь, сам выплатишь неустойку и не будешь давить, — спокойно начал Ли. — Ты сделал то, чего я от тебя не ожидал. Признал свое поражение и не попытался переиграть ситуацию. И этим ты доказал мне, что способен меняться. Феликс слушал, не перебивая, и его лицо постепенно менялось: маска профессиональной сдержанности, которую он нацепил на себя с утра, дала трещину, и сквозь нее проступило что-то уязвимое. — Боль любимого человека важнее комфорта, страха перед камерой и принципов, — продолжил Минхо, бросив взгляд на блондина. — Он важнее всего, понимаешь? И когда я это осознал, решение перестало быть трудным. Но это еще не все, есть и другая причина. Ты напоминаешь мне кое-кого, Феликс. Того, кем я сам был когда-то и кем, надеюсь, уже никогда не стану снова. Феликс моргнул, явно не ожидая такого поворота. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но Минхо опередил его, подняв руку в останавливающем жесте. — Дай мне закончить, — сказал Ли. — Я тоже давил на людей, которые были мне дороги. Я давил на Хенджина, когда он только появился здесь, ты даже не представляешь, как сильно. Я заставлял его тяжело работать, таскать горячую воду или мыться ледяной, хотя давно мог провести, просто хотел его проучить. Я думал, что так и надо, что так я смогу держать его на расстоянии и защитить себя. Он сделал паузу, и взгляд снова метнулся к Хенджину, который слушал его с выражением нежности на лице. — А он пробил эти стены, — продолжил мужчина. — И когда я смотрю на тебя, я вижу себя до того, как все изменилось. Ты делаешь те же ошибки, что и я. Феликс стоял, не шевелясь, и только пальцы правой руки нервно теребили край рубашки, выдавая напряжение. — Я не знаю, что сказать, — пробормотал Феликс, не поднимая глаз. — Я думал, что это будет обычная деловая поездка: уладить контракт, надавить на несговорчивую модель, вернуться в Сеул с победой. А вместо этого я нашел здесь то, чего даже не искал… Я не привык к такому. Я привык к тому, что в моем мире каждый сам за себя, и если ты оступился, тебя просто спишут со счетов. Парень наконец посмотрел на Минхо долгим, изучающим взглядом, словно видел его впервые. — Я позвоню Сынмину, как только доберусь до места, где появится связь, — сказал директор, постепенно обретая прежнюю деловую уверенность. — Я все устрою. Съемки через три дня в Сеуле, в студии на Каннаме, где мы обычно проводим все крупные кампании. Я подготовлю все документы заранее, чтобы вам не пришлось тратить время на бюрократию. И, Минхо... Он сделал паузу, подбирая правильные слова, и его глаза блестели, хотя он изо всех сил старался сохранить самообладание. — Спасибо тебе, — закончил Феликс. — Я знаю, чего тебе стоит это решение, и я ценю его больше, чем могу выразить словами. — Не благодари раньше времени, — насмешливо хмыкнул Ли. — Ты еще не видел меня перед камерой. Возможно, после первого же дубля ты пожалеешь о своем предложении, захочешь разорвать контракт и сбежать в свой кабинет, чтобы никогда больше не связываться с виноделами, которые не умеют позировать и понятия не имеют, что такое «томный взгляд». Я всю жизнь работал руками, а не лицом, и не уверен, что смогу переключиться за три дня. — Не захочу, — улыбнулся Феликс, подхватывая пакеты. — Я видел, как ты смотришь на Хенджина. Никакая профессиональная модель не сможет изобразить то, что есть между вами двумя, потому что это настоящее, а настоящее невозможно подделать, сколько ни старайся и сколько ни плати. Он вышел за порог, и серебристая машина, стоявшая у ворот, сверкнула на солнце. Хенджин подошел к Минхо и взял его под руку, прижимаясь к плечу и чувствуя, как от любимого тела исходит успокаивающее тепло, которое всегда ассоциировалось у него с домом. — Ты хороший человек, Ли Минхо, — сказал блондин. — Я не хороший, я практичный, — буркнул мужчина. — Если бы я не согласился, ты бы ходил и дулся на меня ближайший месяц, а мне совершенно не нужна твоя обида в моем доме. — В нашем доме, — поправил Хван, легонько толкая его локтем в бок. — В нашем доме, — согласился Ли. Машина Феликса завелась и медленно тронулась с места, оставляя легкое облачко пыли. Хенджин чувствовал, как сердце наполняется одновременно и грустью от расставания, и радостью от того, что все разрешилось именно так. — Как думаешь, он справится? — спросил Хван, когда машина скрылась из виду. — Справится, — Минхо пожал плечами. — Он упрямый, как осел, и не привык сдаваться. А теперь, когда у него есть надежда, он горы свернет. — Прямо как один мой знакомый, — улыбнулся блондин, переплетая свои пальцы с его. — Этот твой знакомый, должно быть, совершенно невыносимый тип, — хмыкнул Ли.

***

Софиты на высоких металлических стойках заливали пространство ослепительным, почти стерильным светом, вычерчивающим на глянцевом полу резкие геометрические узоры, которые смещались всякий раз, когда кто-нибудь из ассистентов передвигал осветительный прибор или просто проходил мимо, задевая стойку плечом. Пол блестел так, что в него можно было смотреться, как в зеркало, и Минхо видел в этом отражении перевернутый мир: ножки штативов, тянущиеся вверх, подошвы кроссовок, мелькающие туда-сюда в хаотичном движении, и собственное лицо, искаженное перспективой и бледное, несмотря на уже нанесенный макияж. В дальнем конце зала высилась декорация, от одного вида которой у Ли свело скулы, а по спине пробежал холодок. Массивная стена, увитая красными бархатными шторами, была украшена неоновой вывеской, горящей кислотно-розовым светом. «The Good Girl Show» гласила надпись над низким диваном, словно они собирались сниматься для чего-то неприличного. Оказалось, что Феликс умолчал о том, что проекта, вообще-то, было два. Директор, который в итоге не смог приехать, виновато извинялся и обещал удвоить гонорар Минхо, который мысленно прикинул сколько оборудования можно обновить в винограднике на эти деньги. Отказываться явно было глупо. Ли смотрел на весь этот хаос с выражением человека, добровольно вошедшего в клетку с тиграми и теперь размышляющего, не совершил ли он фатальную ошибку. Мужчина чувствовал, как мышцы спины начинают ныть от долгого статичного напряжения. Его еще не переодели для съемки, и он был в своем, но от этого не становилось легче. Напротив, Минхо чувствовал себя случайным прохожим, которого вот-вот попросят покинуть помещение и не мешать профессионалам делать свою работу. Пальцы сами собой сжимались в кулаки в карманах джинсов, и он ощущал, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже полумесяцы вмятин, которые потом будут еще долго напоминать о себе легким покалыванием. Челюсть была напряжена так, что начинала ныть тупой болью, отдающей в виски, и Минхо поймал себя на том, что почти скрипит зубами. Он вспоминал, как они приехали сюда рано утром, когда город еще только просыпался, и Хван весело щебетал по дороге, рассказывая о своих предыдущих съемках в этой студии, о фотографе, которого называл гением, как важно расслабиться и просто быть собой. Тогда Минхо казалось, что он справится, что будет легко стоять перед камерой рядом с любимым человеком и позволять снимать их вместе. Теперь он уже не был так уверен. Камера, огромная и черная, стояла на массивной треноге, нацеленная прямо на диван, и ее объектив смотрел как безжалостный стеклянный глаз, готовый запечатлеть каждую его ошибку, а потом выставить на всеобщее обозрение. Хенджин, уже полностью готовый к первому кадру, вышел из гримерной, и Минхо забыл, как дышать. Воздух застрял где-то на полпути к легким, а грудная клетка сжалась, отказываясь продолжать привычный цикл вдохов и выдохов. Он забыл, где находится и зачем вообще сюда пришел. Все это рассыпалось в прах в ту самую секунду, когда он увидел своего партнера в полном сценическом образе. На блондине сиял белый костюм, переливающийся тысячами микроскопических блесток, вспыхивающих при каждом движении. Пиджак облегал плечи и грудь, подчеркивая каждую линию тела, которую Минхо знал на ощупь до последней черточки, но никогда не видел в таком свете. Брюки мягко струились по бедрам, расширяясь книзу и создавая иллюзию невесомости, и при каждом шаге они колыхались, словно вода, потревоженная легким ветерком. Поверх костюма была накинута розовая шуба, и в этом сочетании было что-то дерзкое, почти вызывающее. Длинные белокурые волосы, наращенные за несколько часов кропотливой работы, спускались до самого пояса и струились по спине жидким шелком. Минхо не мог отвести от них взгляд, хотя в обычной жизни видел своего партнера только с волосами по плечи, которые так удобно ерошить по утрам, пропуская сквозь пальцы и чувствуя их мягкость. — Начинаем с сольных кадров! — объявил фотограф. — Хенджин, займи место на диване. Свет, дайте мне больше розового слева, я хочу, чтобы неон отражался в блестках, чтобы каждая блестка горела розовым огнем! И уберите эту коробку из кадра, она мне всю композицию ломает, я на нее смотреть спокойно не могу! Хван опустился на диван, и его длинные волосы рассыпались по велюру. Блондин провел ладонью по подлокотнику, и этот простой жест вышел таким чувственным, что ассистентка, державшая отражатель, на мгновение замерла, забыв о своей работе и уставившись на Хенджина с открытым ртом. Парень откинулся на спинку, вытянул ноги, и шуба соскользнула с одного плеча, обнажая сияющий белый пиджак и кусочек ключицы. Движение было медленным и тягучим, и Минхо почувствовал, как в горле пересохло, а язык прилип к небу, отказываясь шевелиться. Фотограф защелкал камерой, обходя диван по дуге и бормоча что-то восторженное себе под нос, и каждая вспышка выхватывала из полумрака новую деталь: линию шеи, то, как пальцы блондина рассеянно перебирали край шубы, как его губы чуть приоткрылись, когда он сделал глубокий вдох, а ресницы дрогнули, отбрасывая тени на щеки. Минхо стоял в стороне и смотрел, как Хенджин меняет позы почти лениво, обнажая все мастерство, накопленное за годы работы перед камерой. Блондин оперся локтем о подлокотник и опустил подбородок на ладонь, и неоновый свет упал на его скулы, очерчивая их розовым, заставляя лицо казаться выточенным из мрамора искусным скульптором, который потратил годы на создание этого совершенства. Далее Хван качнул головой и несколько прядей упали на лицо, создавая эффект небрежности, за которым стояли часы репетиций. Потом он скользнул ладонью по груди и блестки на пиджаке вспыхнули десятками искр. — Шампанское! — скомандовал фотограф. — Дайте ему бокал! Живо, не задерживаем! Ассистентка метнулась к столику у декорации и схватила высокий бокал на тонкой ножке. Хенджин обхватил ее длинными пальцами, поднес к губам, сделал крошечный глоток, и камера защелкала быстрее, ловя момент, когда пузырьки поднимаются по стеклу, а губы касаются прохладного края, оставляя на нем едва заметный след. Затем фотограф попросил его встряхнуть бокал и брызги взлетели в воздух, сверкая как россыпь крошечных звезд, застывших в полете на долю секунды, прежде чем упасть и разбиться о ткань. Одна капля скатилась по шее Хенджина и исчезла в вырезе пиджака, прокладывая влажную дорожку по коже, и Минхо проследил за ней взглядом, чувствуя жар внизу живота. Хван тихо рассмеялся, запрокинув голову, и длинные волосы скользнули назад, открывая шею. Этот смех попал в кадр, и фотограф издал короткий, удовлетворенный возглас, не отрываясь от видоискателя. Минхо чувствовал, как возбуждение поднимается из глубины живота, затапливая все тело волной жара, которая расходилась по венам, достигая кончиков пальцев и заставляя их дрожать. Кровь стучала в висках, и этот стук заглушал все остальные звуки, превращая студийный шум в далекий гул. Он сжал кулаки и попытался думать о чем-нибудь отвлеченном: о курятнике, который нужно расширить к осени и для которого он уже заготовил доски; о винограднике, где в этом году особенно много завязей; о счетах за электричество, которые пришли вчера и лежали на столе нераспечатанными, ожидая, когда до них дойдут руки; о треснувшей полке в мастерской, которую он так и не починил, хотя обещал себе сделать это еще на прошлой неделе. Не помогло. Образ сияющего, смеющегося Хенджина, окруженного брызгами шампанского и неоновым светом, вытеснил все остальное. Фотограф, отсняв, кажется, не меньше сотни кадров, наконец выпрямился, разминая затекшую спину и хрустя позвонками. Мужчина повернулся к Минхо с азартом в глазах, смешанным с предвкушением и легким безумием. — Теперь твой выход! — он махнул рукой в сторону гримерной. — Переодевайся, и в кадр! Черный костюм на вешалке, быстро! Не задерживай процесс, у нас еще куча кадров по плану! Ли оттолкнулся от стены и пошел через зал, чувствуя на себе взгляды ассистентов. В маленьком помещении пахло лаком для волос, пудрой и чем-то сладким. Лампочки вокруг зеркала горели мягким светом, так непохожим на безжалостный студийный, и этот свет успокаивал. Черный костюм висел на вешалке в дальнем углу, и когда мужчина приблизился, он увидел, что ткань сияет так же, как и белая, с глубоким вырезом на груди, который оставлял слишком много открытой кожи. Переодевшись, Минхо поправил лацканы, провел пальцами по вырезу, одернул рукава и повернулся к зеркалу, готовясь увидеть незнакомца. Черная ткань облегала широкие плечи и грудь, и в свете ламп блестки на ней вспыхивали темным, маслянистым блеском, словно угли, тлеющие в ночи. Ли поднял руку, провел ладонью по волосам, взъерошив их еще больше, и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить сердцебиение. Он повернулся боком, оценивая, как сидит костюм, потом снова встал прямо и заставил себя встретиться взглядом с собственным отражением. — Скорее! — донесся из студии голос фотографа. Минхо открыл дверь и снова вышел в студию. Шум, свет и гул обрушились на него с новой силой, ударив по нервам. Взгляд Хвана, устремленный на Минхо, был полон такого откровенного восхищения, что Ли на мгновение забыл, куда идти, и замер на полпути. Парень медленно обвел глазами его фигуру, задержавшись на вырезе пиджака, и губы чуть приоткрылись. — Ничего не говори, — предупредил Минхо, подходя ближе и чувствуя, как воздух между ними наэлектризовывается, наполняясь невидимыми разрядами. — Я ничего не говорю, — отозвался Хван, но его глаза говорили громче любых слов. — Просто хотел сказать, что ты можешь на меня положиться. Я тебя отвлеку. — Займи место рядом с ним! — скомандовал фотограф, возвращая Минхо к реальности, выдернув из этого гипнотического состояния, в которое его погрузил взгляд блондина. — Сядь на диван, положи руку на спинку, но не касайся его пока. Я хочу сначала напряжение, понимаешь? Напряжение, ожидание, электричество между вами, чтобы воздух искрил! Минхо опустился на диван и Хенджин сидел так близко, что он чувствовал его запах. — Ближе, — скомандовал фотограф. — Хенджин, положи ладонь ему на грудь. Хван поднял руку и прижал ладонь к обнаженной коже. Минхо вздрогнул, и по телу пробежала дрожь, которую он не смог скрыть, и камера, без сомнения, это поймала. Ладонь была теплой, почти горячей, она скользнула выше и замерла над сердцем, чувствуя его бешеный ритм. — Теперь ты, — фотограф перевел взгляд на Минхо. — Заправь прядь ему за ухо. Минхо неловко взял прядь волос, завел ее за ухо, и задержал пальцы на чужой мочке. — Обними его за талию, — голос фотографа стал шепотом, едва пробивающимся сквозь гул приборов. — Хенджин, прижмись к нему. Минхо обнял блондина и притянул к себе, чувствуя, как тело подается навстречу, становясь мягким и податливым. Хван положил голову ему на плечо, и волосы рассыпались по черному пиджаку, словно серебряный водопад, струящийся по темной скале. Парень повернул голову и коснулся губами шеи Ли почти невесомо, но этого касания хватило, чтобы по телу Минхо пробежала новая дрожь. — Еще ближе, — потребовал фотограф. — Если он скажет это еще раз, — прошептал Минхо в ухо Хенджину, — я за себя не ручаюсь. — Я на это и надеюсь, — ответил Хван и вдруг поцеловал его в шею еще раз, на этот раз чуть увереннее и дольше. Фотограф обходил диван по кругу, то приближаясь, то отдаляясь, то опускаясь на корточки, чтобы поймать нижний ракурс, то поднимаясь на цыпочки, чтобы захватить всю композицию целиком. Его бормотание сливалось в сплошной гул, из которого вырывались отдельные слова: «Великолепно…», «Божественно…», «Еще…», «Не шевелитесь…», «Вот так…». Минхо чувствовал, как тело постепенно перестает быть напряженным, принимая позу, в которой Хенджин лежал на его груди, как недостающий кусочек пазла, найденный после долгих поисков. Он чувствовал спокойное, размеренное дыхание блондина, контрастирующее с собственным, все еще рваным. Хван пошевелился, устраиваясь удобнее, и волосы снова заскользили по пиджаку, создавая шуршание, которое было слышно только им двоим. Блондин поднял руку и кончиками пальцев очертил линию челюсти Минхо, почти задумчиво, словно рисовал невидимый портрет. Этот жест вышел таким естественным, что фотограф издал сдавленный возглас и защелкал камерой еще быстрее. — Расстегни ему пиджак, — скомандовал тот. Хван поднял голову, вопросительно заглянув Минхо в глаза, и тот ответил едва заметным кивком. Тогда блондин опустил пальцы к пиджаку, нашарил верхнюю и начал мучительно медленно. С каждой расстегнутой пуговицей обнаженной кожи становилось больше, и свет софитов падал на нее, очерчивая каждую мышцу. — Теперь сними с него шубу, — скомандовал фотограф. Минхо взялся за край, потянул ее вниз, и мех заскользил по плечам Хенджина. Движение вышло таким плавным, что казалось, будто шуба сама сползает с тела блондина, освобождая его из своего плена. Шуба упала на пол, и розовый мех распластался по глянцевому покрытию, отражаясь в нем причудливым облаком, подсвеченным неоном. Хван остался в одном белом костюме, и теперь его фигура казалась еще более изящной. Фотограф продолжал снимать с неразборчивым , превратившись в сплошной поток сознания, в котором угадывались только интонации. Он опустился на одно колено, чтобы поймать ракурс снизу, и его отражение в глянцевом полу слилось с отражениями Минхо и Хенджина, создавая причудливую композицию из тел, света и тени. — Хенджин, — пробормотал он, — заберись к нему на колени. Блондин посмотрел на Минхо и в его глазах больше не было вопроса, только нечто хитрое. Он перекинул ногу через бедра Ли и устроился на нем привычным движением. Волосы Хенджина касались чужой обнаженной груди, и это прикосновение было легким, но отдавалось во всем теле глухим эхом. — Замрите, — выдохнул фотограф. — Идеально, просто идеально. Не двигайтесь, ради всего святого, не двигайтесь. Камера защелкала в бешеном темпе, и вспышки следовали одна за другой, сливаясь в одно сплошное сияние. Минхо смотрел в глаза Хенджина, в которых плясали крошечные отражения блесток, рассыпанных по пиджаку. Хван чуть наклонил голову, и пряди упали вперед, создавая занавес, отделяющий их от всего мира. — Поцелуй его, — раздался голос фотографа, но теперь он звучал откуда-то издалека. Хенджин подался вперед и прижался к губам Минхо. Поцелуй вышел мягким, трепетным, совсем не таким, как те поцелуи, которые они позволяли себе дома, в уединении. В этом поцелуе была осторожность и нежность, умноженная на осознание того, что камера ловит каждое движение. Губы блондина были теплыми, пахли шампанским, и этот запах ударил в голову Ли, как самый крепкий алкоголь, заставляя мир покачнуться. — Я хочу страсть, чтобы этот кадр прожигал пленку насквозь, — потребовал фотограф. Минхо запустил пальцы в длинные волосы Хенджина и притянул ближе, углубляя поцелуй. Теперь в нем было желание, которое копилось все это время, пока он стоял в углу и смотрел, как его партнер позирует перед камерой. Блондин ответил с той же силой, обвивая шею руками. Поцелуй становился все более жарким, требовательным, и мир за пределами дивана перестал существовать. Когда он прервался, Хенджин отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Минхо в глаза, и его губы были припухшими. Он улыбнулся и в этой улыбке было все: любовь, страсть, обещание продолжения, и легкая насмешка над ними обоими, потерявшими голову посреди студии, полной людей. Последний кадр стал лучшим. Хван полулежал на груди мужчины, рука покоилась в области сердца, а губы были чуть приоткрыты, словно он только что прошептал что-то, предназначенное только для них двоих. — Снято! — крикнул фотограф и опустил камеру. — Мы это сделали, — прошептал Хван, не открывая глаз. — Ты сделал, — отозвался Минхо, гладя его по волосам. — Ты был великолепен, я просто сидел и пытался не упасть в обморок. Хенджин тихо рассмеялся, и его смех прокатился по груди Минхо легкой вибрацией, отозвавшейся где-то глубоко внутри. — Ты даже не представляешь, насколько ты был идеален, — сказал он, поднимая голову и заглядывая Ли в глаза. — Камера тебя любит, а ты не верил. — Камера любит тебя, я лишь попал в кадр, — возразил Минхо. — Это разные вещи. Ли наконец разжал объятия и позволил Хенджину соскользнуть с его колен. Блондин встал, покачнувшись на высоких каблуках, которые мужчина заметил только сейчас. Хван протянул ему руку, и Минхо принял ее, поднимаясь с дивана и чувствуя, как затекли мышцы спины после долгого сидения. Он повел плечами, разминая затекшие суставы, и услышал, как хрустнули позвонки. — Пойдем готовиться к основной съемке? — Хван улыбнулся, позволяя подошедшему ассистенту снять пиджак, и принял из его рук стакан с водой, протягивая второй мужчине. Когда Минхо вышел из своей гримерной, фотограф уже перестроил свет. Верхние софиты он увел в теплый, янтарный спектр, заставляя их литься не потоком, а тягучей волной, которая должна была скапливаться на изгибах тел. Боковые лампы он развернул под острым углом, и теперь их лучи скользили горизонтально, чтобы выхватывать из полумрака то линию ключицы, то дугу бедра, то напряженную мышцу на животе, а все остальное оставляя в глубокой, бархатной тени. На камере стоял портретный фикс, который давал мягкое, обволакивающее изображение с очень малой глубиной резкости, и это означало, что все, что не попадет в фокус, растворится в дымке. На маленьком столике у дивана, накрытом черной тканью, ассистентка расставила два высоких бокала с шампанским, и золотистая жидкость искрилась пузырьками, поднимавшимися со дна непрерывным потоком. Рядом стояла бутылка в серебряном ведерке со льдом, и капли конденсата стекали по темному стеклу, оставляя влажные дорожки на этикетке. Фотограф хотел, чтобы этот реквизит стал символом интимности, того, что бывает только между двумя людьми, когда они остаются наедине после долгого дня и мир за окнами перестает существовать. Минхо уже переоделся в черное белье, ткань которого облегала бедра, как вторая кожа. Гример нанесла на его плечи, грудь и живот легкий тональный крем, убирая лишний блеск, и теперь кожа казалась матовой, почти бархатистой. Мужчина почти не боялся, он пришел ради того, чтобы увидеть лицо Хенджина, когда тот поймет, что Ли доверяет ему настолько, что готов раздеться перед камерой и позволить запечатлеть каждую секунду этого доверия. Хван вышел из гримерной на несколько минут позже, и Минхо услышал шаги раньше, чем увидел его самого. Он повернул голову, и воздух в легких сжался в тугой, горячий ком. Хван был в белом белье и контраст между этой ослепительной белизной и его золотистой, будто подсвеченной изнутри кожей ударил по глазам, как вспышка. Блондин сделал несколько шагов вперед и остановился, чуть выставив бедро и склонив голову набок. Глаза, подведенные легкой дымкой теней, медленно прошлись по телу Минхо снизу вверх, и в этом взгляде было столько откровенного, неприкрытого голода, что Ли почувствовал, как жар приливает к лицу. — Ну что, — прошептал Хван, — ты выглядишь именно так, как я себе представлял все эти дни. Даже лучше. Гораздо лучше. От голодного тона этого низкого голоса у Минхо на мгновение потемнело в глазах, а кончики пальцев онемели. Блондин остановился вплотную к нему, и теперь их разделяло расстояние не больше вытянутой руки. Пальцы Хенджина медленно, с нажимом очертили ключицу. Затем ладонь двинулась к плечу, сжалась там, оценивая напряжение мышц, и Хван издал тихий, гортанный звук, похожий на мурлыканье. — Ты напряжен, — констатировал он со странным удовольствием. — Ты говоришь так, будто тебе это нравится, — Минхо сжал его талию обеими руками и притянул ближе. — Мне это не просто нравится, — блондин прижался губами к уху, и его дыхание было горячим и влажным, заставляя Ли вздрагивать. — Я живу ради этих моментов. Ради того, чтобы видеть, как ты, всегда такой собранный, контролирующий все и вся, теряешь эту броню. Это самое эротичное зрелище в моей жизни. То, как ты смотришь, когда хочешь меня, но пытаешься это скрыть. Если бы здесь не было камер и всех этих людей, я бы уже давно сорвал с тебя это черное белье и взял бы все, что мое. — Тогда почему ты ждешь? — голос Ли сорвался на полуслове, и он развернул Хенджина, прижимая его спиной к стене. — Почему ты все еще говоришь, а не действуешь? Ты же этого хотел. Так помоги мне забыть. Сделай что-нибудь. — Потому что это искусство, любовь моя, — Хван улыбнулся, и в его глазах горели искры торжества и желания, смешанные в равных пропорциях, — а искусство требует терпения. Фотограф за камерой издал сдавленный звук и начал снимать, ловя в объектив каждое движение. Его палец на кнопке спуска работал без остановки, и тихий стрекот затвора вплелся в общий гул студии. — Хорошо, — раздался его голос, хриплый от напряжения, — очень хорошо. Но давайте начнем съемку структурированно. Минхо, отпусти его. Подойди к дивану и сядь. Я хочу начать с первой позы: ты на диване, Хенджин стоит перед тобой с бокалами. Мы построим историю шаг за шагом, кадр за кадром. Ли нехотя разжал пальцы и пошел к дивану, чувствуя на себе жгучий взгляд Хенджина, заставляющий мышцы напрягаться еще сильнее. Мужчина откинулся на спинку, вытянул ноги, и его ладони легли на бедра, а глаза устремились на Хвана, ожидая. Хенджин взял оба бокала со столика и медленно подошел к нему, покачивая бедрами. Он остановился перед Минхо, глядя на него сверху вниз, и в этом взгляде была такая уверенность, что его мгновенно повело. Некстати вспомнился их первый секс, когда возлюбленный неутомимо объездил его и так невинно спросил неужели он впервые трахается до изнеможения. Он тогда еще не представлял как его любовник ненасытен, когда по-настоящему голоден. — Пей, — Хван специально задержал руку, позволяя кончикам их пальцев соприкоснуться. — Я хочу видеть твои губы на стекле. Минхо сделал глоток, не отрывая глаз от блондина все это время. Ли облизал губы, и Хенджин проследил за движением его языка. — Теперь ты, — Минхо протянул свой бокал обратно. — Выпей из моих рук. Я хочу держать бокал, пока ты пьешь. — Хороший мальчик, — прошептал Хван, и от этих слов по телу Ли пробежала дрожь. — Ты учишься давать хорошие кадры. Секс продает товар лучше всего. Он наклонился, обхватив край бокала губами, и капля шампанского скатилась по его подбородку, застыв на коже дрожащей, переливающейся искрой. Хенджин не вытер ее. Вместо этого он выпрямился, взял бокал из рук Минхо и поставил оба на столик позади себя, не глядя. — У тебя осталось, — хрипло сказал Минхо. — Дай мне. Он протянул руку и стер каплю большим пальцем, чувствуя, какая кожа мягкая и горячая. Хван поймал его руку и поднес к своим губам, слизывая каплю шампанского. — Ты вкусный, — прошептал Хенджин. — Даже шампанское становится вкуснее, когда я пробую его с твоей кожи. Интересно, ты везде такой? Я проверю это позже, когда мы останемся одни. А сейчас… — А сейчас первая поза, — вмешался фотограф, не выдерживая этих игрищ. — Хенджин, сядь к нему на колени и запусти пальцы в его волосы. Я хочу, чтобы ваши лица были на одном уровне. Минхо, обними его за талию. Хван опустился на колени любимого, обхватывая торс ногами, и их лица снова оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Хенджин запустил пальцы в темные волосы Ли на затылке и сжал их, не сильно, но достаточно, чтобы Минхо почувствовал легкую, приятную боль. Ладони легли на талию блондина, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. — Вот так, — Хван чуть отстранился, чтобы лучше видеть его лицо. — Теперь ты никуда не денешься. Ты вынужден смотреть на меня, а я вынужден смотреть на тебя. И знаешь что? Это самое естественное положение в мире. Мне нравится это равновесие. Скажи, что ты чувствуешь прямо сейчас. — Я чувствую, что ты горячий, — завороженно отозвался Минхо. — Твои пальцы в волосах, бедра на моих. Я чувствую, что еще немного и перестану отвечать за свои действия. Я просто схвачу тебя и сделаю все, о чем мы оба думаем. — Отлично, — Хван хищно улыбнулся. — Это именно то, что я хочу услышать. А теперь, — он наклонился к его уху и прошептал, обжигая дыханием, — слушай фотографа. Потому что сейчас будет новая поза. — Отлично, — тот обошел диван с другой стороны, пригибаясь, чтобы захватить новый ракурс. — Теперь вторая поза. Минхо, уложи его. Я хочу видеть, как ты нависаешь над ним, и твое тело заслоняет свет. Хенджин, разведи волосы по подушке, я хочу, чтобы они обрамляли твое лицо. И смотри на него снизу вверх. Ли поднял парня и опустил его на диван, укладывая на спину. Длинные волосы Хвана разметались по темно-бордовой ткани, и контраст между платиновым шелком прядей и темным велюром был таким совершенным, что фотограф на мгновение забыл нажать на спуск. Ли навис над блондином, упираясь одной рукой в спинку дивана, другой в подлокотник, и тень от него упала на золотистую кожу. Мышцы на руках и спине напряглись, проступая под кожей, и капли пота, выступившие от напряжения, заблестели в свете софитов. — Вот так, — прошептал Хенджин, глядя на него расширенными зрачками. — Теперь ты надо мной. Ты большой, тяжелый и заслоняешь собой весь свет. Мне нравится быть под тобой, знать, что ты можешь сделать со мной все, что захочешь, и я не смогу тебя остановить. Это чувство пьянит сильнее шампанского. — Осторожнее с такими словами, — Минхо опустился ниже, и теперь их губы почти соприкасались. — Ты не знаешь, на что я способен, когда ты говоришь такое. — Покажи мне прямо сейчас, — выдохнул Хван, выгнувшись навстречу Минхо, сокращая расстояние между их телами до минимума. — Так, остановитесь, — поспешно вмешался фотограф. — Мне нужен просто целомудренный поцелуй. Минхо наклонился и поцеловал Хенджина, но с первой же секунды все пошло не так. Поцелуй начался медленно, но затем углубился, и язык Ли снова скользнул в рот блондина. Их губы задвигались в едином ритме, и Хван едва слышно застонал, ощутимо дрогнув. Ладони сжали талию блондина, и пальцы впились в горячую, влажную кожу, оставляя следы, которые через мгновение наливались розовым. Фотограф обходил диван по кругу, забыв обо всем, кроме того, что происходило в видоискателе. — Следующая поза, — выдохнул он наконец, заставляя себя вернуться к роли режиссера. — Хенджин, перевернись на живот. Я хочу кадр, где ты лежишь, а Минхо нависает над твоей спиной. Будем снимать вид белья сбоку. Хван перевернулся на живот, укладываясь на бархат всем телом. Длинные волосы рассыпались по лопаткам, и позвонки проступили под кожей. Блондин повернул голову набок, подставляя щеку свету, и посмотрел на Минхо через плечо взглядом, который всегда действовал на Ли безотказно, заставляя забывать обо всем. — Нравится вид? — спросил он, чуть приподняв бедра, откровенно и вызывающе. — Ты можешь смотреть сколько угодно. — Ты невозможен, — выдохнул Ли, пройдясь взглядом по изгибу спины Хвана, опускаясь к ягодицам, обтянутым белой тканью. — Я возможен, — блондин приподнял бедра еще выше. — Я просто знаю, чего хочу. А хочу я, чтобы ты наклонился надо мной и твои губы прошлись по моему позвоночнику, пока я не начну дрожать. Минхо наклонился, упираясь руками по обе стороны от тела Хенджина, почти касаясь грудью спины, и это отсутствие контакта было мучительным и сладким одновременно. Он наклонился ниже, к самому уху Хвана, и прошептал, обжигая дыханием: — Ты играешь с огнем. — Наконец-то, — выдохнул Хван, и его спина выгнулась, сокращая расстояние между их телами до нуля. — Замрите в этой позе, — скомандовал фотограф. — Минхо, коснись губами его плеча. Хенджин, прикрой глаза. Ли коснулся губами плеча, и кожа под его губами была горячей и чуть соленой от выступившей испарины. Он провел губами выше и каждая точка соприкосновения отзывалась в теле блондина легкой дрожью. Хван прикрыл глаза, и его ресницы задрожали, отбрасывая тени на щеки, а дыхание стало еще чаще и поверхностнее. — Следующая поза, — голос фотографа стал громче, — теперь Хенджин сверху. Минхо, ляг на спину. Хенджин, сядь на него верхом, но не касайся полностью. Я хочу, чтобы зритель чувствовал напряжение, которое вы создаете. Они снова поменялись, почти нехотя, потому что каждое расставание тел ощущалось как потеря. Минхо лег на спину, чувствуя, как прохладный бархат касается его разгоряченной кожи, и это контрастное ощущение заставило вздрогнуть. Хван сел на него верхом, положив ладони на грудь, и начал медленно, почти невесомо водить пальцами по груди. — Ты все еще напряжен, но уже совсем иначе, — констатировал он. — Ты хочешь, чтобы я прижался к тебе всем телом и чтобы между нами не осталось воздуха. Я чувствую, как твои бедра напрягаются, пытаясь сократить расстояние между нами. Но я не сделаю этого. Сначала я хочу, чтобы ты попросил. — Хенджин, — тихо выругался Минхо сквозь зубы, — ты же знаешь, что я хочу. Зачем ты заставляешь меня говорить это вслух? — Потому что я хочу это слышать, — блондин наклонился ниже. — Хенджин, — голос Ли сорвался, и он смотрел на него снизу вверх, — опустись на меня. — Хороший мальчик, — повторил Хван, устроившись на нем всем телом . — Замрите, — выдохнул фотограф, защелкав затвором в бешеном темпе. — Это тот самый кадр. Хенджин, наклонись к его лицу, но не целуй. Я хочу увидеть ожидание близости. Хван наклонился ниже, замерев в сантиметре от губ Минхо. — Идеально, — прошептал фотограф. — Теперь новая поза. Хенджин, слезь с него и сядь, облокотившись на подлокотник. Минхо, устройся между ног, спиной к его груди. Я хочу, чтобы он обнимал тебя, а его руки лежали на твоем животе. Покажите мне интимность, тепло и защиту. Ли чувствовал, как сердце блондина колотится у него между лопаток, и этот ритм был таким знакомым и родным, что он не сдержал мягкой улыбки. Хенджин обнял его и начал медленно, почти рассеянно поглаживать. Блондин опустил подбородок на плечо Ли, и его длинные волосы заструились по груди Минхо, щекоча кожу. — О чем ты думаешь? — спросил Хван. — О том, что это странно, — ответил мужчина, устроив руки поверх ладоней блондина, прижимая их к своему животу. — Я никогда не думал, что смогу быть таким открытым перед камерой. Но сейчас, с тобой, это кажется естественным. Как будто мы дома. — Потому что мы и есть дома, — Хван повернул голову и поцеловал его в висок. — Где бы мы ни были, если мы вместе, то мы дома. — Снято, — вдруг вмешался фотограф. — Это все. Лучшего кадра не будет, потому что лучше уже невозможно. Студия опустела быстро, словно кто-то повернул выключатель и разом погасил всю суету. Фотограф подошел к Минхо и Хенджину, уже накинувшим халаты, и довольно улыбался. — Я двадцать пять лет в этом бизнесе, — восторженно сказал он, — и я никогда еще не видел такой великолепной синергии в кадре. Я позвоню вам через пару дней, когда отсмотрю материал и сделаю первичный отбор. И еще. Все откровенные снимки будут переданы только вам, я уничтожу оригинал. В следующий раз будьте… посдержаннее. Хенджин улыбнулся своей фирменной, чуть усталой, но светлой улыбкой и пожал фотографу руку, а затем притянул его в короткое, почти формальное объятие, похлопав по спине. Минхо же сдержанно ограничился кивком. Дверь закрылась за последним ассистентом с глухим стуком, и в помещении воцарилась долгожданная тишина. Выдохнув, Хван набрал номер Сынмина и теперь ждал ответа, слушая длинные гудки и слегка покачиваясь с пятки на носок. — Хенджин? Вы закончили? Я ждал твоего звонка, но думал, что вы будете там до ночи. Как все прошло? Рассказывай немедленно, я тут себе места не нахожу. — Все прошло идеально, — утомленно, но радостно ответил Хван. — Даже лучше, чем идеально. Я не могу сейчас рассказать всего, но когда ты увидишь эти кадры, ты просто упадешь. — Я и не сомневался, — довольно отозвался Ким. — А Минхо как? Он справился? — Справился? — Хван усмехнулся и бросил короткий взгляд на Ли, который стоял у двери, скрестив руки на груди. — Он был великолепен. Нет, правда. Я думал, что мне придется его тащить через это, но он был отличной моделью. Это было что-то новое. Минхо не слышал, что говорил Сынмин, но по ответам Хенджина мог легко восстановить весь диалог. Он смотрел на то, как тот его партнер стоит в луче розового неона, и чувствовал, как внутри него поднимается волна желания, которая копилась весь день, пока они были на съемке. Теперь камеры не было и все ушли. — Да, он рядом, — говорил Хван в трубку. — Нет, передавать не буду, он все равно не любит говорить по телефону, ты же знаешь. Давай завтра встретимся, я тебе все расскажу в подробностях. Да, договорились. Пока, Сынмин. Спасибо, что ждал звонка. Он нажал отбой, опустил телефон, и в тот же самый момент Минхо оттолкнулся от двери. Его фигура, освещенная сзади лампой, отбрасывала длинную тень, которая скользила по полу, как тень хищника, подбирающегося к своей добыче. Хенджин стоял спиной к нему, все еще глядя на экран, и не замечал приближения Ли до тех пор, пока не почувствовал тепло тела за своей спиной. Губы мужчины коснулись шеи там, где под кожей бился пульс, и это прикосновение отозвалось во всем теле блондина мгновенной дрожью, и заставило пальцы разжаться. Телефон с глухим стуком упал на диван, но ни один из них не обратил на это внимания. — Ты даже не представляешь, что я с тобой сейчас сделаю, — прошептал Ли, заскользив к затылку, прокладывая дорожку из легких, едва ощутимых поцелуев. — Я представляю, — выдохнул Хенджин, сорвавшись на полуслове, потому что Минхо прикусил мочку его уха. — Ты смотрел на меня так, будто хотел съесть заживо. Я знал, что это случится. Я ждал этого. — Вот так ты меня отвлекал, значит? — Минхо развернул его к себе и прижал спиной к ближайшей стене. — Ты весь день меня провоцировал. Сидел на мне и двигался так, что я чуть не сошел с ума прямо там, перед камерой, и мне приходилось улыбаться и делать вид, что все в порядке, и я думал только о том, как бы не выдать себя. Ты вынудил меня умолять тебя. Думаешь, я не заставлю тебя ответить за каждое действие? — Я на это и рассчитывал, — промурлыкал Хенджин. — И теперь, когда мы одни и нет никого, кто мог бы нам помешать, я хочу, чтобы ты сделал все, о чем думал все эти часы. Минхо издал низкий рычащий звук и впился в губы блондина. Поцелуй был жестким и требовательным, без той нежности, которую они дарили друг другу перед камерой. Сейчас не было необходимости выглядеть красиво и эстетично. Язык Ли проник в рот парня, и Хван несдержанно застонал, потому что больше не нужно было контролировать каждый звук. Его руки скользнули в волосы Минхо и сжали пряди, притягивая ближе, и жар, исходивший от них, казалось, мог расплавить стены. Руки Минхо прошлись по телу Хенджина и остановились на поясе халата, развязывая его. Ли на мгновение отстранился, чтобы посмотреть на обнаженный торс парня, и глаза прошлись по золотистой коже, проступающим ребрам, линии пресса, которая уходила вниз, под пояс белья, и в этом взгляде было столько голода, что Хенджин почувствовал, как собственное дыхание сбивается. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — прошептал Минхо, поддаваясь теснее. — Ты ждешь, что я буду нежным после всего, что ты мне устроил? — Я не жду нежности, — ответил Хван, сокращая расстояние между их телами до нуля. — Я хотел, чтобы ты сорвался. Минхо снова поцеловал его, на этот раз короче и злее. Он скользнул пальцами по резинке белья, которое осталось им в подарок, и скользнул пальцами за ткань всего на пару миллиметров, заставив парня нетерпеливо дернуть бедрами. — Ты все еще в нем, — прошептал Ли. — Специально не снял? — Может быть, я хотел, чтобы ты сорвал его с меня сам, когда мы останемся одни, — блондин улыбнулся, медленно облизав губы. — У меня получилось? Минхо резко развернул его спиной к себе и прижал к стене, заставив вздрогнуть и издать короткий, сдавленный стон, который эхом разнесся по пустой студии. Ли прижался к чужой спине всем телом, и Хван почувствовал, как сильно он возбужден. Это физическое подтверждение того, что Ли хочет его прямо сейчас, немедленно, заставило Хенджина выгнуть спину и прижаться ягодицами к бедрам. — Ты чувствуешь? — прошептал Минхо ему в ухо. — Теперь ты ответишь за все. — Давай, — выдохнул Хван,уперевшись ладонями в стену. — Я мечтал об этом с той самой минуты, как вышел из гримерной и увидел тебя у стены. Я хочу, чтобы ты взял меня прямо здесь. Но Минхо не стал брать его. Вместо этого он медленно опустился на колени позади Хенджина, заскользив ладонями по бокам блондина, медленно переводя их на ягодицы. Хван почувствовал его дыхание на пояснице и по телу пробежала дрожь предвкушения, смешанная с легким удивлением. — Что ты делаешь? — прошептал он. — А ты как думаешь? — голос Ли был приглушенным, потому что его губы уже касались белой ткани. — Теперь моя очередь дразнить. Я хочу, чтобы ты вспомнил, каково это, когда тебя мучают так долго, что ты забываешь собственное имя. Пальцы Минхо скользнули к краю белья, но не стянули его, а отодвинули ткань в сторону, обнажая то, что было под ней. Розовый неон осветил открывшуюся кожу, и Ли на мгновение замер, просто глядя на нее. — Ты прекрасен, — прошептал он. — Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо видел. И ты мой. Каждая часть тебя принадлежит мне, и сейчас я собираюсь доказать это тебе. Я буду вылизывать тебя так долго, что ты забудешь, где находишься. Я буду трахать тебя языком, пока ты не начнешь умолять меня остановиться, но я не остановлюсь, потому что ты этого не захочешь. Его язык двигался кругами и каждый круг был чуть меньше предыдущего, создавая спираль, которая стягивалась к самой чувствительной точке. Хван стонал, не переставая, и его бедра качались в такт движениям, а дыхание было рваным и громким. Минхо чувствовал, как напрягаются мышцы блондина, и специально замедлялся, проводя языком легче, почти невесомо, чтобы продлить это мучение. — Тебе нравится? — прошептал он, отрываясь от Хенджина на мгновение. — Да, — рвано выдохнул Хван. — Не останавливайся, пожалуйста. — Я и не собираюсь останавливаться, — Ли поцеловал его в поясницу. — Ты примешь все, что я тебе дам. Он погрузил язык глубже, внутрь, и Хенджин захныкал. Он двигался внутри ритмично, то погружаясь, то отступая, и каждое движение было сильным и точным. Ли трахал его языком, сжимая ягодицы и разводя их шире. — Вот так я хотел сделать это весь день, — пробормотал Минхо, отстраняясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — Пока ты сидел на мне и шептал на ухо все эти непристойности. Я думал только о том, как буду трахать тебя, пока ты не начнешь дрожать так, что не сможешь стоять. О том, как ты будешь кончать от одного только моего языка, потому что я знаю твое тело лучше, чем кто-либо. — Ты знаешь каждую точку, которая сводит меня с ума, — выдохнул Хван, ощущая как анус пульсирует от недостатка ласки. — И безжалостно этим пользуешься. — Безжалостно, — согласился Ли и снова прижался губами к коже, скользнув языком внутрь. Он менял ритм: то замедлялся до почти полной остановки, замирая на самой глубине и чувствуя, как Хенджин сжимается вокруг его языка, умоляя о большем, то ускорялся, входя и выходя быстро и резко, заставляя блондина поскуливать при каждом движении. Мужчина вылизывал каждый миллиметр, гладя бедра Хвана, успокаивая и одновременно возбуждая еще больше. Хенджин дрожал всем телом, постанывая громче и бессвязнее, чувствуя, как спираль внизу живота скручивается все нестерпимее. Он был на грани и каждый толчок подталкивал его ближе к краю. — Я сейчас, — выдохнул он, вскидываясь. — Минхо, я сейчас кончу, я не могу больше, пожалуйста, я сейчас… Но Ли снова замедлился и отстранился, оставив после себя пустоту, которая была почти невыносимой. Хван громко, отчаянно застонал, качнув бедрами назад, пытаясь вернуть утраченный контакт. — Нет, — умоляюще простонал он. — Нет, пожалуйста, не останавливайся, я был так близок, пожалуйста, Минхо, пожалуйста, я умоляю тебя, не останавливайся сейчас. — Ты умоляешь? — Ли ухмыльнулся, полный темного удовлетворения. — Ты, который весь день заставлял меня гореть, теперь сам умоляешь? Ты кончишь только тогда, когда я разрешу. — Ты жестокий, — Хенджин хныкнул и прогнулся, побуждая его вернуться к ласкам. — Ты сам меня таким сделал, — ответил Минхо и снова прижался губами к его коже, начав мучительно посасывать припухшую от стимуляции кожу. На этот раз он не сдерживался. Его язык двигался быстро и глубоко, входя и выходя в ритме, который был действительно безжалостным. Он скользнул рукой вперед, обхватывая член блондина, и Хван едва не вскрикнул, сжавшись так тесно, что мужчина хмыкнул. Ли начал двигать рукой в том же ритме, что и языком, создавая синхронное, неумолимое давление, которое не оставляло Хенджину ни единого шанса на спасение. — Кончай, — приказал Минхо, отрываясь от него на секунду. Хенджин излился с криком, содрогаясь в руках Минхо так, что мышцы сжимались вокруг чужого языка, и он чувствовал, как падает в бездну. Ли держал его крепко, не давая упасть буквально, и язык продолжал двигаться, продлевая это наслаждение, пока Хван не обмяк. Минхо поднялся с колен, развернул Хенджина к себе и прижал к стене, поддерживая его, потому что ноги блондина все еще дрожали. — Это было… — начал Хенджин, но осекся, потому что не мог подобрать слов. — Это было только начало, — ответил Ли. — Ты думал, я удовлетворился одним твоим оргазмом? Я еще даже не разделся. Потом они лежали на диване, обессиленные и счастливые, и розовый неон пульсировал над ними, отбрасывая на их влажную кожу узоры. Длинные волосы Хенджина прилипли к плечам и спине, и Минхо медленно, осторожно распутывал их пальцами, разделяя пряди и укладывая их ровно. Хван лежал, прижавшись щекой к его груди, и слушал, как бьется его сердце. — Это было невероятно, — прошептал он. — Я думал, что после съемки у меня не останется сил ни на что. А ты… превзошел сам себя. — У меня был стимул, — ответил Ли, ухмыльнувшись. — Я должен был ответить на твои провокации так, чтобы ты запомнил это надолго. — Я запомню, — Хван усмехнулся и поцеловал его в грудь. — Но ты знаешь, что теперь я буду провоцировать тебя постоянно ради такого? — Я на это и рассчитываю, — ответил Минхо, хмыкнув. Он медленно, почти лениво гладил позвоночник возлюбленного, очерчивая каждый позвонок. Его тело все еще горело, и кожа была влажной от пота. Запах секса висел в воздухе, с нотками их общего геля для душа и личной химии. Хенджин повозился и устроился удобнее, разреженно прижавшись щекой к плечу Минхо. В студии было так тихо, что можно было услышать, как остывают софиты, издавая редкие, почти неслышные щелчки. Телефон Ли, уроненный на пол, завибрировал. Минхо неохотно приоткрыл глаза и посмотрел в сторону, где экран телефона осветился, отбрасывая на стену бледный прямоугольник. Несколько секунд он лежал неподвижно, размышляя, стоит ли обращать внимание на уведомление сейчас, когда Хенджин так уютно устроился на нем, а собственное тело было тяжелым и расслабленным, не желающим двигаться. Но вибрация повторилась, и Минхо со вздохом высвободил руку из волос блондина, стараясь не потревожить его. — Что там? — спросил Хенджин сонным голосом. — Чанбин, — ответил Минхо. Хенджин открыл глаза и приподнялся на локте, заглядывая в экран. Движение заставило длинные пряди соскользнуть с его плеча, и блондин нетерпеливым жестом заправил их за ухо, чтобы лучше видеть. Его глаза, все еще затуманенные недавним наслаждением, пробежались по строчкам сообщения, и на губах медленно расплылась улыбка. Сообщение было коротким, явно написанным второпях, с парой опечаток, которые выдавали волнение отправителя и тот факт, что он, скорее всего, набирал текст дрожащими пальцами, переписывая его по десять раз и все равно не решаясь нажать «отправить»: «Минхо, привет. Знаю, я идиот и вел себя как последний трус. Я долго думал все это время и понял, что был не прав. Дай мне, пожалуйста, номер Феликса. Я хочу с ним поговорить. Если он еще согласится иметь со мной дело». — Дай ему номер, — сказал блондин, посмеиваясь. — Феликс тоже ждет. Просто он слишком гордый, чтобы спросить не объявилась ли пропажа. Минхо быстро набрал ответ, а затем отложил телефон обратно. Экран погас, и студия снова погрузилась в розовый полумрак, нарушаемый только пульсацией неоновой вывески. Ли обнял Хенджина обеими руками, притягивая ближе, и блондин снова опустил голову на его плечо. — Как думаешь, у них получится? — пробормотал Хван, лениво целуя его в грудь. — Получится, — ответил Минхо, погладив обнаженную спину парня. — Чанбин упрямый, Феликс тоже. А два упрямых человека, если они действительно нужны друг другу, всегда находят способ быть вместе. Мы тому доказательство.