something about firearm safety

      слишком настойчивый стук в дверь в третьем часу ночи в целом никогда не предвещает ничего хорошего.       тем более если ты Главный Секретарь Империи и тем более если твои мысли занимает зачастую далеко не благополучие последней.       вот и Калеб думает похожим образом — собственно, когда слышит стук в дверь, не бежит открывать сразу.       он в своем домашнем кабинете, разбирает бумаги; даже не успел переодеться после прихода с алгоритма, лишь скинул с себя до пояса комбинезон и остался в нем в качестве штанов и черной майке. слишком много нужно было успеть сделать, чертов период сдачи отчетов, чертовы идиоты вокруг него, что заполняли свои документы так хреново, что покажи такое Войду — и моментально оторвет тебе голову; а уж отправлять такое Архонтам…       не дай (наверняка несуществующие) Ала и Терра.       и тем не менее стук не прекращается, когда Калеб сидит тихо, даже прекращает читать лежащий перед ним отчет; он весь превращается в слух, а слышит лишь то, что стучат теперь куда настойчивее.       блять, и кому бы там объявиться посреди ночи, даже предварительно не написав? кто вообще знает его домашний адрес, кроме, пожалуй, Войда, что не стал бы не в крайних случаях расщедриваться на домашние визиты — скорее бы дождался Калеба прямо у дверей его кабинета утром в офисе?       разве что Кавински. ну как может не знать, где ты живешь, человек, с которым ты достаточно долго знаком?       взаимоотношения у них… странные. черт, да Калеб бы с удовольствием прибил Наблюдателя — придушил голыми руками в какой-нибудь момент, когда, матерясь, вытаскивает его из какой-то очередной задницы (и почему он?..), и всего; только ведь знает, что Кавински это понравится.       наверное, в их ситуации периодический секс был даже чем-то естественным. выпустить пар безопасным способом, будь то в кабинете Кавински в его автомастерской или в чьей-то из их квартир; причем почти всегда спонтанно, без предварительных договоренностей, но не до такой же степени, чтобы к Калебу заваливались посреди ночи.       плюсом ко всему, это вряд ли действительно Кавински; он уже несколько дней не выходит на связь, даже по делам, даже отчетом по недавней деятельности «бывшего» Наблюдателя в Калеба чуть ли не бросил накануне Войд, сухо сообщая, что Кавински занят чем-то, вероятно, настолько важным, что не соизволил дождаться Калеба и передать ему весьма паршивые бумаги сам.       в общем, за дверью с такими мыслями может быть практически кто угодно — потому…       Калеб открывает ящик стола, вытягивая оттуда пистолет; холодный металл с фиолетовым отливом, достаточно длинный ствол, удобная рукоять. не то что бы из него когда-то приходилось стрелять, точно уж не в целях самообороны; и, тем не менее, Калеб носит его с собой, а дома хранит там, откуда достать будет удобнее всего.       кто бы ни стоял за дверью — а открыть ее лучше готовым.        двигается Калеб по квартире, несмотря на свой рост и комплекцию, практически бесшумно; домашние тапочки он оставляет под рабочим столом, чуть ли не крадется, лишь бы не услышали раньше времени.       перед тем, как открыть дверь (все еще слышны редкие, негромкие стуки, как будто человек не собирается никуда уходить), Калеб включает в прихожей свет и просчитывает, что делать дальше: открыть дверь, схватить вошедшего, если он будет один, приставить пистолет к голове — и потребовать ответов.       он уже будет в более сильной позиции. да и не то что бы ему особо что-то страшно.       Калеб тихо щелкает замком, открывая дверь, и стуки прекращаются; значит, заметили, услышали.       черт бы с ним.       Калеб открывает дверь достаточно резко, чтобы, если что, сбить ей человека с ног, однако оказывается, что пришедший привалился к стене возле квартиры, и не в направлении открытия двери; он, не глядя, хватает неизвестного за воротник, с темной лестничной площадки вытаскивает на свет и…       — Кавински, блять!       белая куртка, блондинистая макушка, цветные очки — ошибки быть не может; это Наблюдатель, что ввалился к нему посреди ночи, и Калебу даже приходит в голову тревожная мысль, что это все равно по его душу — а потом…       — ты что, пьян? — Калеб отпускает Кавински, и тот, еле держась на ногах, шлепается задницей на подставку для обуви; Наблюдатель облокачивается спиной об стену, чуть разводит колени для большей устойчивости и едва ли не пялится на Калеба из-под цветных линз.       он вообще, интересно, хоть что-то видит?       Калеб хлопает дверью, снова проворачивая замок; хватает же наглости у Кавински прийти к нему посреди ночи бухим в хламину.       или?..       — не угадал, — вдруг как-то торжественно объявляет Кавински, — попробуй еще разок?       Калеб морщится, приподнимает чужие очки — и встречается взглядом со зрачками Кавински, что расширены до такой степени, что едва ли не всю радужку глаза закрывают.       он не пьян. он, блять, объебан.       потрясающе.       — идиот, — шипит сквозь зубы Калеб, резким движением поднимая очки мужчины ему на макушку; Кавински встряхивает головой, пытается их опустить обратно, но в конце концов забивает. — ты бы хоть слово написал, что придешь.       — а я и не собирался. приходить, — Кавински расслабленно хихикает. — так, мимо проезжал. решил — вдруг будешь рад меня видеть.       — ага, — теперь голос Калеба похож на какое-то рычание, — очень рад. только в следующий раз смотри на часы.       — а то что?       — а если бы я… — Калеб проворачивает пистолет в руках, являя тот свету, и Кавински лениво присвистывает при виде оружия. — вот я бы выстрелил, не глядя — и что тогда?       — Книга Света, статья… — Кавински запинается, и, пусть Калеб уверен, знает он свод Имперских законов не хуже самого Войда, сейчас вспомнить что-либо откровенно не в состоянии, — в общем, похуй. что-то там про нападение на представителя Империи. ликвидация.       — я не про себя, блять, — ругается Калеб. — перед тем, как меня бы ликвидировал лично Войд — а я уверен, что это был бы он — где-нибудь в красивом месте на рассвете, я бы сделал лишнюю дырку в… твоей идиотской полупустой голове.       — а я думал, что ты сейчас скажешь, что в моем красивом лице, — в голосе Кавински слышно разочарование. — все-таки ты, господин Главный Секретарь, не особо меня настроен видеть.       — придурок, — бросает в ответ Калеб, все еще крайне разозленный что тем, что Кавински открыто его игнорировал последние несколько дней даже по деловым вопросам, что тем, что он сейчас завалился посреди ночи без приглашения, — я ж, блять, серьезно. я бы мог…       он не договаривает фразу — лишь хватает Кавински за шкирку, ставит его на ноги и приставляет, вместо кучи лишних слов, пистолет к подбородку; ощущение холодного металла и смертельной опасности должно если не отрезвить Кавински, то хотя бы напугать его, думает Калеб в приступе своей нарастающей ярости, только тот даже не вздрагивает.       — мог бы что? — насмешливо спрашивает Кавински, и Калеб хмурится.       — еще раз для непонятливых: выстрелить в тебя. что бы тогда, по-твоему, произошло, а?       — я бы умер, — Кавински отвечает практически ровным голосом — наверное, сказываются вещества в организме, поэтому ему настолько наплевать на приставленное к голове оружие.        Калеб, конечно, не идиот, понимает, что одно неверное движение — и мозги Наблюдателя и правда разлетятся по его прихожей, так что пистолет на предохранителе; но это действительно опасно.       а Кавински, кажется, на это глубоко плевать — так еще и в глазах, теперь не закрытых очками, в широченных зрачках вдруг проскакивает какая-то искорка, и мужчина на секунду довольно прищуривается — а затем наклоняет резким движением голову, скользя по оружию в руках Калеба своим небритым подбородком, прижимается губами к дулу в чем-то, похожем на целомудренный поцелуй больше, чем на случайное касание, и вдруг резко вбирает в рот едва ли не половину ствола пистолета, обхватывая его губами.       блять. Калеб даже сказать, что оружие заряжено, не может — слишком его поражает это зрелище с Кавински, что сейчас держит во рту то, что может убить его за секунды.       и при этом — смотрит на него своими охуенно расширенными зрачками; очки все еще на макушке, и в глазах как будто…       что-то похожее на интерес, даже, пожалуй, большее, чем интерес; Калеб сравнил бы это с тем взглядом, какой обращает на него Кавински, когда отсасывает ему.       блять. похоже, на то и был расчет.       ствол пистолета в чужом рту смотрится сюрреалистично, но по-странному привлекательно — и Калеб чуть проталкивает его дальше, упираясь в чужую щеку изнутри дулом, а затем аккуратно, но достаточно быстро вытягивает оружие из рта Кавински.        а, когда тот хочет что-то сказать, опускает руку и заменяет холодный металл пистолета своими сухими и теплыми губами.       рот у Кавински уже приоткрыт, потому и поцелуй сразу получается мокрым, разгоряченным и, плюсом ко всему, с легким, почти неощутимым металлическим привкусом; Калеб лезет языком в рот Кавински, почти не встречая сопротивления, а тот поддается и наконец начинает отвечать.       не сказать, что они целуются часто, даже в своих коротких прелюдиях. как будто это что-то куда более интимное, чем их уровень отношений, и, тем не менее, Калебу это нравится: Кавински отзывчив, он в целом очень хороший любовник, что когда-то оказалось для Калеба неожиданностью, а сейчас — неоспоримый факт.       они целуются, пожалуй, достаточно долго — и, когда Кавински отстраняется, его лицо наконец-то становится удивленным.       не от пистолета у его головы. от поцелуя, блять.       — …хотел сказать, что стрелял бы сразу в рот, так надежнее и крови поменьше, — наконец озвучивает свою мысль, что он не успел высказать минутой ранее, Кавински, — но тебе, видимо, это слишком понравилось, а?       — что понравилось? — Калеб прекрасно знает, о чем речь — но хрена с два он будет говорить об этом вслух. или, тем более, повторять. как бы это хорошо и даже горячо ни выглядело — это заряженный пистолет, и…       — трахать мой рот пистолетом. не притворяйся идиотом, тебе сейчас не идет, — Кавински негромко фыркает. — не знал, что ты любитель такого, ой, Калеб, не знал…       — открывай рот, — вдруг неожиданно даже для самого себя рычит Калеб; Кавински смотрит на него широко распахнутыми глазами с расширившимися зрачками — а потом, действительно, подчиняется.       Калеб уже добровольно подносит дуло пистолета к чужим губам, наконец отпускает воротник Кавински — удержится как-нибудь на ногах — и вторую руку кладет на затылок мужчины, вплетая пальцы в слегка отросшие волосы.       а потом чуть надавливает, и Кавински снова обхватывает пистолет губами, насаживаясь ртом на ствол; и смотрит, блять, смотрит этими своими глазами.       красными. с огромными зрачками, что цветной радужки практически не видно. от одного этого взгляда у Калеба все внутри скручивается в плотный, теплый комок, а кровь отливает от головы куда не надо (хотя в данном случае вполне себе куда надо).       Калеб чувствует себя так, как будто сам бухой или под чем-то — потому что, казалось бы, он здравомыслящий человек, и делать такое в трезвом состоянии…       но выглядит это, правда, слишком красиво — холодный (который уже, наверное, не такой уж и холодный) металл во рту Кавински, буквально смертельная опасность, с которой он играется языком (в этом Калеб почему-то уверен) — и пиздецки возбуждающе.       хочется поставить Кавински на колени — и вместо пистолета…       у Калеба слишком уж стремительно твердеет член в штанах, и если он сейчас не вставит Кавински (неважно, куда, правда, лишь бы не терпеть)…       в общем, Главный Секретарь, славящийся своим железным терпением, сейчас очень даже нетерпелив.       вот только про основы безопасного секса вроде хотя бы смазки не стоит забывать (хотя, безусловно, Калеб уже забыл. какой к черту безопасный секс, если ты засовываешь своему партнеру в рот ебаный заряженный пистолет?).       но вот цели намеренно причинить боль или даже излишний дискомфорт Кавински у Калеба точно нет.       Калеб снова вытаскивает ствол из чужого рта, и Кавински напоследок проходится по длине языком; нагло подмигивает, цокает этим самым языком и все еще пытается рыпаться:       — ну что? господину Главному Секретарю, я погляжу, никто не рассказывал про безопасное обращение с оружием?       — займи чем-нибудь свой чертов рот, а? — рычит Калеб, и по Кавински прямо-таки видно, как его желание дерзить сменяется желанием подчиняться — да хотя бы потому, что он делает шаг вперед, заставляя Калеба, наоборот, отступить, а затем нарочито-медленно опускается на колени.       Калеб снова кладет руку на чужой затылок, пока только гладя по волосам; пистолет все еще в его руках, да и не то что есть куда деть, так что…       Кавински тем временем смазанными движениями расстегивает и так наполовину снятый комбинезон Калеба до конца, скидывая идиотскую форменную одежду мятой кучей к щиколоткам, а затем сразу оттягивает резинку трусов, стягивая вниз и их.       кажется, ему вся эта ситуация, как и Калебу, нравилась намного больше, чем можно было бы ожидать.       Кавински обхватывает член Калеба рукой, и от того, как чувствуется прикосновение, по телу последнего чуть ли не разряд проходит; так еще и сразу обдает головку горячим дыханием, проходится по ней языком — и все это под соусом весьма наглого взгляда, что обращен вверх на Калеба.       еще и без очков, которые все еще красуются на макушке; Калеб наконец снимает их, цепляя за ворот своей майки (потом придумает, куда деть), а Кавински даже не опротестовывает это действие — а, еще пару раз пройдясь языком по головке, руку сдвигает вниз, обхватывая основание, и берет в рот — точно так же, как и с пистолетом, за раз едва ли не половину длины.       Калеб хрипло, гортанно стонет; никогда не любил картинные стоны, как в порнухе (а подпольно в Империи производили, кажется, все, включая и ее), когда впервые такое увидел — сухо усмехнулся и сказал себе, что никогда; а вот оно как получается.       с горячим ртом Кавински, что со всех сторон обволакивает член, с тем, как он неторопливо то проходится по длине, то возвращается к головке, обводя ту языком, и с этим его абсолютно блядским, другого слова не придумаешь, взглядом огромных зрачков, что обращен прямо на Калеба, не получается быть тихим. никогда.       и ведь Калеб трезв, и абсолютно в адекватном состоянии (если не считать, что около суток не спал), а прямо сейчас где-то около головы Кавински, пока держит его одной рукой за волосы, играется, иначе не скажешь, с заряженным пистолетом.       конечно, он не совсем идиот (в отличие от некоторых), не снимает оружие с предохранителя; но эта ситуация все равно ощущается…       опасно. несколько неправильно. но, блять, так охуенно.       Калеб покрепче сжимает волосы Кавински в кулаке, фиксирует его голову на месте и достаточно резко толкается в чужой рот; конечно, не до конца, нет, но тут уже сам Кавински добивает, заглатывая чуть ли не по самые яйца и слегка втягивая щеки (чертово ощущение вакуума. блять. у Калеба так поедет крыша. или она уже?).       рвотный рефлекс? да какой к черту рвотный рефлекс у наркомана со стажем, что вдобавок до черта спит с разными мужчинами?       эта мысль Калеба почему-то злит — и, чуть подавшись назад, он снова вбивается в рот Кавински, вжимая холодный металл дула пистолета в его висок; тот удивленно дергается, но поддается, и Калеб чуть ослабляет хватку на его волосах — и на сей раз Кавински сам начинает брать глубже.       и это слишком… слишком. так, что такое ощущение, что кончит, как подросток какой-нибудь, очень быстро.       Кавински, конечно, продуманный даже нетрезвый, именно потому его рука и сжимает основание члена Калеба — несильно, но факт остается фактом — и все же хочется больше.       хочется большего.       — Кавински, — зовет он строгим голосом, и мужчина, негромко причмокнув губами, послушно достает его член изо рта (Калеб разочарованно выдыхает, но знает, что еще немного — и снова будет охуеть как хорошо).       — что такое, а? еще чего-то хочешь?       — тебя. очевидно, — Калеб поднимает голову Кавински на себя, все еще держа того за волосы, и резко отпускает. — вставай.       Кавински поднимается на почему-то слегка подрагивающие ноги (нетрезвое состояние не позволяет удержаться в вертикальном положении или же действия Калеба?), скидывая уже расшнурованные кроссовки (так за рулем ехал? серьезно?); Калеб даже не возмущается, позволяет оставить их там, где они есть, и наблюдает за тем, как Кавински избавляется и от куртки.       он, кажется, пытается найти и очки, растерянно касаясь рукой макушки, но Калеб указывает на ворот своей майки, и тот резко пару раз кивает — а затем протягивает руку, снимает их и вместо того, чтобы надеть (потому что Кавински славится тем, что в очках щеголяет везде и всюду, и пару раз у них случался спонтанный секс, когда снять он их не успевал), засовывает в карман кое-как повешенной куртки.       а затем буквально повисает на Калебе, тянет его к себе, прижимается к губам с очередным горячим поцелуем — и выдержка летит к хуям.       хочется брать, грубо, прямо здесь, прямо в прихожей собственной квартиры — но единственный здравый на этот момент уголок сознания подсказывает, что это не самая лучшая идея.       только вот Кавински, кажется, наплевать; Калеб отстраняется, хочет было потянуть его в сторону спальни, но мужчина мотает головой, еще сильнее этим движением растрепывая собственные волосы.       — блять, да какая разница, давай здесь…       — придурок, — ворчит Калеб, хочет было пуститься в объяснения, почему нет — а Кавински расплывается в идиотской улыбке, что забавно контрастирует с его явным возбуждением, и указывает на свою куртку.       — карманы, — это единственное, что он говорит, но Калебу понятно и так; он отпускает Кавински под его негромкий протест, снимает свой комбинезон вместе с трусами до конца, оставляя тот на полу и оставаясь в одной только майке, и там же, куда мужчина сунул свои очки, обнаруживает бутылек со смазкой.       — ты с собой возишь?.. — брови Калеба слегка приподнимаются, и Кавински фыркает.       — почему нет? на всякий случай. откуда я знаю, когда и где меня что настигнет? — тон голоса шутливый, и Калеба это снова выводит на эмоции.       да, Кавински такой: наверное, Калеб у него не единственный половой партнер, и это очевидно, только это опять здорово выводит из себя.       Калеб едва ли не впечатывает Кавински в стену, отложив пистолет на эту чертову подставку для обуви, и через ткань узких брюк обхватывает рукой его член, а другой рукой слишком шумно, кажется, хлопает по стене; Кавински дергается, стонет, и Калеб закрывает ему рот грубым, резким поцелуем.       он чуть ли не вылизывает жадно рот мужчины под собой, проталкивая язык поглубже и практически не встречая сопротивления, и тем временем лезет под водолазку Кавински, поглаживая кожу и слегка надавливая в районе ребер; тот дрожит, стонет в поцелуй и явно млеет от грубой силы.       Калеб знает: Кавински нравится пожестче.       и сейчас он это «пожестче» осуществит в полной мере.       даже необязательно раздеваться до конца, но Кавински все равно тянет края собственной водолазки вверх, давая Калебу больше простора для действий, и тот все-таки отрывается от мужчины, а ненужный предмет одежды летит куда подальше; ну да, только с Кавински получается разбросать абсолютно все и даже не испытывать по этому поводу угрызений своей, как тот выражался, чистоплюйской совести (по крайней мере, до утра уж точно).       от штанов и белья Кавински избавляется сам, видимо, слишком уже не может и не хочет терпеть; Калеб помогает ему, исключительно дав чуть больше просторанства для действий.       да уж, сейчас они намного более распалены, чем обычно, и из-за чего?       из-за чертового пистолета.       наверное, и вправду Кавински на него подышал парами алкоголя, раз Калебу нравится, так он еще и не против снова взять оружие в руки.       Калеб вынужден еще ненадолго отстраниться, но сейчас — чтобы все-таки достать смазку из кармана чужой куртки; но, видимо, его взгляд слишком надолго задерживается на пистолете, что аж Кавински замечает это и умудряется выдать еще одну колкость — но, обещает себе Калеб, это на эту ночь последняя.       — что, Главный Секретарь в меня эту штуку еще и засунуть собирается?       — придумал тоже, — ругается Калеб, но пистолет все же двигает чуть ближе к ним; такой экстрим он явно себе не позволит, но… — нагибайся. давай.       Кавински не возражает, поворачивается к нему спиной, бросая на Калеба еще один взгляд расширенных теперь, кажется, и от возбуждения зрачков, и наклоняется, упираясь в стену локтями и лбом; Калеб же достаточно обильно поливает несколько пальцев из флакона и, придерживая одной рукой Кавински за талию, другой скользит ему между ягодиц, растирая смазку по колечку мышц.       тот издает несколько рваных вздохов, ерзает, стараясь потереться об пальцы Калеба, а тот сразу два сжимает поплотнее и проталкивает внутрь — что еще он знает о Кавински, так это то, что он не любит долгую растяжку (да и сам Калеб, что обычно за осторожность, сейчас ее просто не выдержит).       Кавински стонет, затем шипит, кажется, все же от боли и глушит звук, прикусывая губу; Калеб было замирает, но Кавински неожиданно ругается:       — да не останавливайся ты, блять!       и Калеб не возражает, проталкивает пальцы до конца, чуть пробует развести; Кавински снова издает слегка болезненный стон, и Калеб не рискует продолжать, не сделав еще несколько более осторожных движений; лишь затем снова раздвигает пальцы и, убеждаясь, что все в порядке, добавляет третий.       еще и по простате периодически проезжается — нарочно, но не каждое движение, чтобы вздрагивающий и стонущий каждый раз Кавински не кончил раньше времени; слишком уж Калебу нравится, когда мужчина доходит до пика с его членом глубоко внутри.       когда наконец кажется, что растяжки хватает, когда три пальца скользят свободно, не встречая никакого сопротивления — Калеб наконец резким движением извлекает их, на что получает разочарованный, долгий выдох.       он обтирает пальцы об майку (и так собирался стирать) и максимально аккуратно, дабы не зазвенел металл об металл, забирает пистолет с подставки для обуви; слишком уж хочется взглянуть, что будет, если прижать холодное дуло к виску Кавински и сейчас.       — резинки? — спрашивает Калеб, ибо у них в порядке вещей заниматься сексом с презервативами; он удивлен, что эта мысль вообще приходит в его перевозбужденный мозг, но, однако…       — Калеб, блять, я чист, — отзывается Кавински, — я анализы сдавал, я точно знаю, да и не спал я ни с кем в последнее время, кроме…       — кроме меня? — практически рычит Калеб, все же прижимаясь к мужчине сзади; ладно, так-то он и сам бы попробовал без, но никак не подворачивался удачный случай. — а для кого тогда смазку возишь с собой, а? для какого такого случая?       и с этим вопросом он, придерживая рукой член и размазывая по входу остатки смазки, скользит внутрь, затем обхватывая свободной рукой Кавински поперек под грудной клеткой; сначала неторопливое движение сменяется резким, он входит на всю длину сразу, затем почти полностью вытаскивая и снова толкаясь, чувствует, как стенки внутри Кавински сжимают его.       — ну? для кого ты там смазку возишь, а? — Калеб настаивает, и, пусть обычно не так разговорчив во время секса, сейчас на это почему-то тянет.       — я… блять, для тебя только… — Кавински насаживается на него сам, чуть ерзает, но Калеб жестко обрывает его:       — да ну? мы не так часто видимся, и я сейчас вижу ее впервые, и она явно не новая… Кавински, — и, произнося чужое имя, Калеб прижимает к виску мужчины пистолет, одновременно с этим снова наполовину выходя и рывком входя снова, — давай, расскажи мне, как оно. не со мной. так же хорошо, а? тебе так же хорошо?       — Калеб… — Кавински чуть ли не хнычет параллельно со стонами от острых ощущений, и Калеб за отзывчивость награждает его еще парой хороших толчков, но затем снова застывает, ожидая ответа. — с тобой… с тобой лучше всего, блять… я не помню, когда мне в последний раз с кем-то… ах!       это Калеб особенно удачно двинулся, чуть поменял угол, проехался по простате; а вдобавок аккуратно, но с нажимом проводит пистолетом от виска Кавински по скуле, а затем — по краю челюсти.       металл, наверное, щекочет кожу, но это все еще что-то опасное, и реакция у мужчины соответствующая — он и прижимается одновременно к дулу, и пытается отстраниться, а Калеб не дает ему и дернуться, удерживает покрепче на месте.       — значит, только я, да? — Кавински отчаянно кивает головой, насколько позволяет положение, и Калеб недовольно хмыкает. — скажи это.       — только ты, — в голосе Кавински, что понемногу срывается от все учащающихся стонов, скользит небольшая неуверенность, но прежде чем Калеб хочет и к этому прицепиться, он понимает, с чем она связана, — я, блять, только твой, слышишь?..       ох, блять, думает Калеб, резко набирая темп — такой эффект на него оказывают слова Кавински.        он даже не задумывается сейчас, что за ними стоит, лишь позволяет себе зацепиться за эту фразу, что слишком распаляет его; Калеб прижимается к Кавински поближе, толчки становятся короче, но грубее и быстрее, да и он больше не издевается над мужчиной, каждый раз теперь задевая комок нервов внутри.       Кавински кончает от одного его члена внутри и от пистолета у виска, кажется, так и не коснувшись себя, и едва ли не наваливается на стену, настолько его не держат ноги; Калеб же покрепче обхватывает его рукой, жмет к своей груди и от сжатия мышц вокруг себя изливается и сам; черт, секс без презерватива действительно порядочно отличается по ощущениям.       он не торопится выходить, пусть и знает, что следовало бы, позволяет себе еще немного побыть внутри Кавински прежде, чем отпустить его — и даже после этого Калебу приходится свободной рукой оперативно подхватить мужчину, дабы тот не скатился вниз по стене, на угол которой попытался опереться плечом для устойчивости.       пистолет он все же оставляет на стойке для обуви — ну его к черту — и позволяет Кавински, совершенно разомлевшему и, вероятно, с медленно вытекающей из него спермой Калеба, опереться на себя.       — тебя бы в душ. да и мне, на самом деле, — наконец подает голос Калеб, и Кавински смотрит на него уставшим (но, кажется, в приятном смысле) взглядом.       — а, может, завтра, а?..       — сейчас надо, — ворчит Калеб, но, снова глянув на Кавински, сменяет, так сказать, гнев на милость. — ну, конечно, если тебя не смущает перспектива проснуться липким от пота и…       — заткнись, — вяло отзывается Кавински, на которого, видимо, после наркотиков и секса напала сонливость, — мне плевать. спать хочу. положишь меня спать?       положит, думает Калеб, все же наконец уводя Кавински в сторону комнаты и, уложив того совершенно голым на свою кровать, скидывая с себя остаток одежды в лице майки; он находит под подушкой пижаму и, чуть подумав, бросает рубашкой в Кавински, сам надевая на себя только штаны.       тот, кажется, таким раскладом доволен, влезает в одежду, не расстегивая пуговиц, и растягивается на простынях; а Калеб, на удивление для себя, забивает на то, чтобы выключить лампу и компьютер в кабинете, на уборку в прихожей — сам опускается на постель рядом, накидывая на Кавински одеяло, и прикрывает глаза.       Кавински утыкается лбом в его плечо, обнимает за руку — как будто ищет тепла; и Калеб, что сам себя считает холоднее некуда, все же перекидывает через него вторую руку.       уснуть сразу он не может, странно ощущение кого-то еще в кровати с ним — но наконец приятная усталость накатывает на Калеба волнами, а присутствие Кавински становится привычным, и он сам понемногу проваливается в сон.       единственная адекватная мысль, что Калеб сумел сформировать в своей голове до этого — так это то, что нужно будет припомнить Кавински его слова.       про то, что Калебу понравился подобный опыт (но он, конечно же, не будет повторять подобного. конечно) — и вот это его «я, блять, только твой».       понятно, что дело в наркоте. и в том, что, видимо, у Кавински других партнеров, помимо него, сейчас нет.       но вот только почему у Калеба это вызвало такую реакцию? почему так раздражал факт того, что Кавински может трахаться с кем-то еще?       они ведь нечто вроде знакомых? друзей? с привилегиями. и у этого — как и у обращения с оружием — есть свои правила.       вот только безопасность оружия Калеб уже нарушил.       и что-то ведь из-за Кавински нарушит еще — потому что кто, если не он, так хорошо располагает к посыланию каких-то общепринятых правил к черту?