Маскарад

Очередная темная осенняя ночь в столице в их мире ознаменовала рождение и потерю. В их рядах очутился потерянный новообращенный, явившийся вне закона, вне разрешения великой Камарильи — но то вина его Сира, которому отныне грозит казнь за своеволие. Камарилья была основана тремя кланами, наиболее тесно взаимодействующими с людьми — Вентру, Тореодоры и Тремеры. Аристократы, эстеты и маги крови создали вампирское правительство ради защиты сородичей во времена Инквизиции, но в наше время всю верхушку занимали именно Вентру. И сейчас московский Князь с важным видом выступил вперед, брезгливо косясь на закованного в цепи нарушителя Носферату. Складские помещения на улице Восьмого марта чаще всего становились местом публичной порки для неугодных. И что бы ни говорили Анархи, что бы ни говорили члены Шабаша, законы Камарильи были весьма просты — не убивать людей, ибо каждое убийство приводило к постепенной потере человечности, не обращать новых сородичей без разрешения и соблюдать Маскарад. И все ведь… ориентировано именно на защиту. Защиту их, как вида. И сегодня здесь собралось множество сородичей. Глеб Голубин, представитель элитарных Вентру, местный князь, живущий со времен Царской России. Давид Деймур, московский регент Тремеров, единственного клана, познавшего истинную магию — Тауматургию, со своим выводком — Венценой и Данилой. Капелла Тремеров, выполняющая функцию сразу чародейского университета и цитадели, скрытая под фиолетовым солнцем, находилась на Старом Арбате, и они редко выползали в свет, предпочитая существовать в виде закрытого сообщества. Далее — Сергей Круппов, его сестра Анна и близкий друг Василий. Все они — члены клана Бруха. Самого дикого и необузданного. Максим и его недавняя новообращенная Анжела относились к Гангрелам — единственный клан, имеющий дар к обращению в животных. Они наиболее близки к природе и даже жизни в городе предпочитают нахождение в лесах. Единственной представительницей Тореадоров, клана возвышенных, элегантных и сексуальных эстетов, на этом собрании стала Евлалия — хозяйка стрипклуба «Везувий» всегда предпочитала появляться в нижнем белье. Даже на официальных мероприятиях сородичей. Вот и сейчас эта блондиночка с объемной укладкой стояла в черном корсете и чулках с подтяжками, с тревогой поглядывая на Князя. Она слишком не любила насилие. Но рядом был тот, кто мог бы ее защитить, верно? Ведь ее Сир — представитель Малкавиан. Самого… безумного из кланов. Каждый из них страдал от той или иной формы психоза, хотя сами они, скорее, своим безумием вполне себе наслаждались. И помимо Александра, десять лет назад обратившего Лали, здесь находились и иные представители Малкавиан — Андрей, Николай и… Серафим. Тот, на кого его собственный Сир старался даже не смотреть. Он был занят слишком важным делом. Свершением правосудия. И если основная часть сородичей, за исключением Князя, стоящего напротив, кучковалась примерно в одной стороне, то… В качестве отщепенцев в тенях прятались представители клана Носферату. Практически лысые, с приоткрытыми пастями, опухолями и пятнами на коже, с дырками вместо носа и заостренными, как у летучих мышей, ушами, со скошенными лбами, искривленными позвоночниками, когтями сморщенными шкурами, гнойными язвами и перепонками между пальцами… Они были настоящими чудовищами, вынужденными скрываться в канализации и питаться, по большей части, крысами, во имя соблюдения Маскарада. Людям нельзя было их видеть. И сейчас Виола и Артём, хрипя, с ужасом смотрели на то, как одного из них — Вячеслава — собирались казнить. — Почти пять веков Камарилья оберегает сородичей, — вступает со своей пафосной речью Глеб. — И взамен мы всегда просим лишь об одном. Соблюдать не такой уж и большой свод правил. Этот новообращенный… Худой блондин переводит холодный взгляд на парня, бьющегося в лихорадке, означающей пробуждение в нем Зверя, и едва заметно кривится. — Имеет вся шансы стать каитиффом, — продолжает Голубин. — Отбросом без клана, рода и племени. И сейчас мы обязаны решить его судьбу — помилуем ли мы его, позволим ли интегрироваться в наше общество, в зависимости от того, какие качества он проявит… Ведь с его Сиром всё предельно ясно и очевидно. Сегодня Вячеслав Машнов умрет через обезглавливание. А ведь это… Неплохой стратегический ход. Самые старые вампиры города — именно Вячеслав и Максим. И если к последнему высокомерный Вентру Глеб отчего-то очень благосклонен, то… Носферату времен печенегов ему не нужен. — Это все бред! — кричит Слава. Из-за особенностей речевого аппарата, исказившегося в ходе обращения, его речь звучала максимально неразборчиво — голос то взлетал до уродливого визга, то опускался до звериного рычания. Он бросается вперед, и цепи опасно лязгают, но сдерживают его тело — среди представителей Носферату Вячеслав был самым огромным монстром, на фоне которого даже Князь казался мальчишкой. — Ты не посмеешь! Щенок! — Щенок! — скалит зубы из теней Артем, однако не позволяет своему голосу подняться выше шелестящего шепота — такой могла услышать только Виола. — Щенок, щенок, щенок!.. Когда-то они были друзьями. Верные союзники, товарищи, у которых было много общего по духу, их пути разошлись, когда Артему было двадцать, а Глебу — девятнадцать. Укус того, чье имя боялись называть низкоранговые вампиры, привел Голубина к власти, а все тот же Слава возвел Кулика в ничто, подарив ему самое мерзкое вечное существование из всех возможных. — Я его спасал!!! — скулит Слава, тушей гниющего мяса растекаясь по полу. — Он умирал! Так делали всегда в мое время! И если ты… — Что произошло? — раздается вдруг голос из толпы. Вперед выступает высокий рыжеволосый юноша. Данила был одним из последних, кого Давид обратил. Это произошло в нулевые, и по меркам вампиров Кашин был весьма юн. Как его Сир, Давид обязан был остановить юнца, вмешивающегося в процесс суда, однако регент Тремеров… лишь одобрительно ему кивает. Узкие щелочки полуслепых глаз Славы обращаются к нему. В молодом сородиче Носферату ошибочно увидел свое спасение, и потому бросился к нему, собираясь раболепно обнять ноги. Слава застал печенегов, Слава видел день смерти князя Игоря и месть его жены Ольги, и Слава как никто другой умел выживать. Однако Даня в последний момент делает шаг назад, заставляя Машнова упасть звериной мордой в пол. Опечален он, однако, не был, и все равно спешно залепетал: — Я нашел его в подворотне! Я охотился на крыс… — Лицо Князя брезгливо перекашивает. — Он лежал там, совсем один. У него были судороги, изо рта шла пена, он не видел меня и не реагировал… — Но он не был ранен, — делает вывод Даня. — Ты выпил его кровь. — Но он умирал! — Как утопающий цепляется за спасательный круг, так и Слава надеялся на свое мнимое благородство. — Я лишь хотел спасти!!! — Он не умирал, Князь, — почтительно опустив глаза, говорит Даня Глебу. — Я полагаю, что это был эпилептический припадок, еще не перешедший в эпистатус. Иначе он бы не пережил Объятия. Необходимости в укусе не было. А пока Даня блистал своими знаниями из прошлой жизни медбрата, неугомонная Анжела уже нависла над бьющимся в агонии новообращенным. Девочка, что так сильно любила лес, еще пару месяцев назад не могла даже представить, как сильно изменится ее жизнь. И сейчас она, улыбаясь совершенно по-лисьи, бросает в толпу: — Я видела тех мальчишек с Серебряного Бора. Они мелкие и худые, чуть ли не под пляжными зонтиками прячутся днем. А этот — здоровый какой, одно мясо. Разве мы можем отдать его к каитиффам? Он даже не спрячется, и… И она оборачивается, ловя тяжелый, истинно волчий взгляд Макса. И тут же, донельзя смущенная, отступает обратно под его опеку, тихо-тихо шепча: — Извини, отец… Но, тем не менее, Глеб к малявке из Гангрел прислушался. Его надменный взгляд стал более задумчивым, когда он вновь посмотрел на новообращенного. Еще неясно, к какому из кланов потянется его внутренний Зверь, но если это будет не чудище Носферату, не колдун Тремер и не безумец Малкавиан… — Я за помилование, — с томным придыханием сообщает Лали, выступая вперед. Ее каблуки звонко цокают по бетону, разносясь эхом по всему складу, а мужские взгляды, жадно рассматривающие ноги в чулках и талию с грудью, перетянутые корсетом, представительницу Тореадоров отнюдь не смущают. — Я знаю, что вы строго контролируете популяцию, Князь, во избежание перенаселения, но… Этот новообращенный ни в чем не повинен и заслуживает шанса. Казнить всегда успеете… Голубин бы хотел этой развратнице возразить. Любое нарушение Маскарада грозит привлечь внимание Общества Леопольда, и иногда угрозы лучше пресекать на корню, но… Глеб уважает ее Сира — Александра, пусть тот и был проклятым Малкавианином. И сейчас он ловит взгляд Смирнова… А тому так-то плевать, в принципе. Только на фигурку Лали и смотрит. — Что ж… — продолжает Князь после недолгих размышлений. Воспользовавшись этим, Лали юркает обратно на свое место, откуда больно загадочно и кокетливо улыбается уже Давиду. Говорят, эта дамочка любит писать настоящие любовные письма и стихи объектам своих симпатий… А ее Сир не против, что она явно шлет такие, надушенные и перепачканные губной помадой, Деймуру в несметных количествах? — А что скажет сам новообращенный? Нам необходимо идентифицировать его клан для передачи под опеку… И вальяжным шагом подходит к несчастному парню. Нагибается, беря его за короткие волосы так, чтобы тот поднял голову… И все еще, блять, игнорирует присутствие собственного чада. Серафим покинул его около десяти лет назад, заодно раскрывая сородичам, что никакой он не Вентру, а самый настоящий представитель Малкавиан. Глеб не пытался его вернуть, уважая его выбор, но… Мертвой душе Князя кое-что все же интересно было. Смог ли Кайнов избавиться от Уз Крови?.. Однако, если бы он совсем немного повернул голову в сторону, он бы увидел своего обращенного в состоянии тотального раздрая. Пока в рядах вампиров шло активное обсуждение происходящего, пока Слава завывал, рыдал и молил о прощении, наиболее приближенный к Вентру Малкавианин не принимал никакого участия в решении судьбы новообращенного. Серафим стоял молча, зябко обнимая себя за плечи, и можно было бы подумать, что замерз — если бы вампиры вообще могли чувствовать холод. Он не смог, блять. Три глотка. Первый — это то, через что проходят все. На этом этапе ты начинаешь испытывать сильные чувства к вампиру, который дал тебе своей крови. Серафим до сих пор помнил — стоило только закрыть глаза в бессмысленной попытке уснуть, ему всегда снился Глеб. Любой вампир испытывает такую привязанность к своему Сиру, потому что первый глоток происходит во время обращения. Второй — чувства становятся еще более сильными. Выпивший начинает превращаться в раба — ему нужно приложить колоссальные усилия, чтобы причинить вред тому, кто дал свою кровь. Выпивший легко дает себя уговорить, позволяет собой буквально помыкать. И на третьем глотке появляются абсолютные Узы Крови. Любовь, семья, друзья, дети — все это отходит на задний план. Твой мир держится за счет Сира. В нем нет ничего важнее, чем твой Сир, и ты готов сделать ради него все, что угодно, даже без прямого приказа. Он — смысл твоей жизни, он буквально… жизнь. Серафим был обращен в девяносто первом, и с того момента был… одержим. Хотелось защищать. Заботиться. Помогать любыми способами. Костьми лечь. Их Узы Крови были настолько сильны, что даже на расстоянии Глеб мог определить, где находится Серафим, почувствовать его настроение. Полные Узы Крови практически нерушимы. Тем более… Серафим пил кровь Глеба, когда обращался, и периодически они обменивались кровью с нулевых до самого две тысячи четырнадцатого, пока Кайнов не ушел. Десять лет. Десять лет бесконечной тревоги, беспокойства, параноидального ужаса и нервных срывов. Ему не становилось легче. Каждый день был блядской пыткой, каждый день он ненавидел свою суть, самого себя и Глеба, который его на это обрек. Показал любовь, а потом забрал, с головой уходя в княжеские дела. А Серафим… не смог. Не мог существовать один, без него, воспринимая даже краткий миг разлуки как настоящий Ад, потому что вся его суть свелась к тому, чтобы быть рядом с Глебом… И до сих пор один не мог. Не хотел. Десять лет шкерился, избегая любых мест, где мог появиться Князь. Должно было стать легче. Нихуя. Он бы и сейчас не вылез из своего клуба, но нет — нарушение Маскарада нельзя было проигнорировать. И теперь… Ему плохо, блять. Очень плохо. Новообращенный медленно и мучительно приходил в себя. И пользуясь тем, что говорить и что-то осознавать он еще был не способен, хотя и среагировал на то, что его подняли, вперед выступает… он. Неоново-розовый паук, плетущий свои сети среди сородичей. — А пока он молчит, скажу, что ты всегда можешь отдать его нам, мой дорогой друг, — едва ли не мурлычет Саша. Черные кудри так ярко контрастировали с голубыми глазами, в которых сейчас плясали настоящие бесы. Несмотря на разницу в возрасте и положении, Смирнов действительно ухитрился стать в глазах Князя значимой фигурой, чем последний пользовался. Иногда, разумеется. — Даже если новообращенный не пожелает явить миру свое безумие, наш Симочка так любит подбирать униженных и несчастных. Откормит его, отогреет… — Ты… — едва не рычит Кайнов, мгновенно так ярко вспыхивая. Саша, однако, был ни капли не смущен. Всегда посвященный во все интриги их общества, знающий о самых грязных и темных секретах его членов, он воркует: — Мне так досадно, что наш Князь ни разу не был в настоящей гордости Малкавиан. И раз непосредственный хозяин не делает этого сам, пользуясь случаем, приглашаю тебя в «Психбольницу». Наши двери всегда открыты для всех желающих, а Симочка отгрохал такую красоту в последние десять лет… И, не удерживаясь, поворачивается, чтобы подмигнуть Лали и послать ей воздушный поцелуй. И так забавно, что именно в этот момент со стороны регента Тремеров раздается очевидно напряженное: — Куда угодно, но не к безумцам. — До рассвета осталось чуть больше часа… — поддерживает своего Сира Лали, однако звучит чуть сбивчиво, очевидно смущаясь такого пристального внимания Саши при Давиде. Ведь, пусть она и стояла буквально в нижнем белье, натурой молодая вампирша из Тореадоров все равно оставалась натурой весьма тонкой и романтичной. И хоть она и продолжала мысль Сира, намекала, очевидно, на претензию представителей Тремеров… — Потому двери «Везувия» тоже открыты для сородичей, которым необходимо укрыться от солнечный лучей. Ведь, действительно, сколько любовных писем она отправила Деймуру за последние пару лет? И так ни разу и не оставалась с ним наедине… И до капеллы Тремеров или пентхауса Камарильи в одной из башен в Москве-Сити было резонно далековато… Венцена, обращенная Давидом в сороковых, обладала наиболее колдовским образом из его созданий. Длинные черные волосы, болотно-карие глаза и… этот взгляд. Точно настоящая ведьма, она цепко оглядывала эту Евлалию и ее Сира Александра. Очевидно, связь между ними была весьма крепка, но… Несмотря на Узы Крови, не казалась… Истинной?.. А вот Князь… Глеб лениво поворачивает голову в сторону присутствующих Малкавиан. Окидывает привычно холодно-высокомерным взглядом терпимого им Сашу, ненавистного Андрея и… останавливается на своем создании. Серафиме. Да, главный Вентру города наслышан о его достижениях. Наслышан о ночном клубе, что буквально отжал один из корпусов настоящей психиатрической больницы прямо здесь, совсем неподалеку. И Глеб соврет, если скажет, что ни разу за прошедшие десять лет не думал о том, что хотел бы вернуть своего раба, пусть тот и был… именно, что безумцем. Но что всегда останавливает самый элитарный из кланов? Разумеется — горделивость. — Мы говорим не о том, — вновь кривится Князь. — Все эти вопросы можно решить после казни. И если решение не будет принято советом, я казню новообращенного вместе с его Сиром. Виола скалит слюнявые клыки в защиту подобного себе Носферату, но ловит взгляд Андрея и затихает. Их время ещё придет. Обязательно придет. А пока… — Бруха могут взять над новообращенным шефство, — подает голос дерзкая сестра Сергея, Анна. — Анжела права, он выглядит крепким. И если он проявит черты нашего клана, мы будем… рады пополнению. А сама-то все на этого диковатого древнего Гангрела, Макса, так и косится. — У-у-у, сестричка говорит вперед брата, — усмехается Саша, танцующими движениями перемещаясь ближе к собравшимся Бруха. И весь он — такая театральная жеманность, за которой, тем не менее, был скрыт опасный противник. — И чему вы учите своих обращенных, м? Какой ужас… — Это не твое дело, — недобро скалится на него Василий. И хотя она в этом не нуждалась, он все равно выступает вперед, закрывая Аню своим плечом. — Уйди прочь, Малкавиан. Главой клана Бруха считался Сергей. Обращенный самим Патриархом, он застал и Октябрьскую революцию, и зарождение Советского Союза. По слухам, именно Бруха активно участвовали в его создании, а сам Круппов с самого становления вампиром проявлял такую исключительную силу воли, что смог беспроблемно обратить и родную младшую сестру, и лучшего друга. Но и Саша был не хуже. За его плечами — тоже двое обращенных. Одна из них — Лали, а второй — Коля, который сейчас доставал Андрея. Если в случае с Лали сыграло банальное желание, то Коля просто показался Саше забавным. И потому он так легко выдерживает фирменный тяжелый взгляд главы Бруха, даже расплываясь в довольной улыбке. Однако на этом перфоманс не заканчивается, ведь уже через мгновение Саша оказывается перед Давидом. Смеривая его самым ехидным взглядом из всех, Смирнов интересуется: — А что скажут зазнайки? — Скажут, что ты пожалеешь, — ровно откликается Деймур. Из всех кланов именно Тремеры отличались наибольшей замкнутостью. Давид тоже был обращен непосредственно Патриархом, и теперь действующий регент делился своими знаниями только с теми, кому подарил бессмертную жизнь сам. И Венцена, и Данила, и все остальные вампиры клана вели родословную именно от него. Новообращенного, укушенного Славой, здесь бы не потерпели. — Какие все нудные, — фыркает Саша. — Так может… — Нет, — коротко отрезает, как и всегда, немногословный Макс. Казалось, что чем дольше он жил, тем менее разговорчивым становился, предпочитая обществу сородичей столь редкие сейчас леса. Потому птички, что доносили Саше слухи со всех уголков Москвы, были столь удивлены, когда рассказали ему, что большой и страшный волк вдруг обзавелся маленькой и юркой лисичкой. — Зачем он нам? — фыркает Анжела. — Он будет топать, как слон. Люди больше не зайдут в Тимирязевский лес. И… В этот момент раздается надрывный кашель. Последнее, что помнил Руслан… да ничерта он не помнил. Так часто бывало перед приступами — у тебя аж в ушах шумит от стука собственного сердца, ты слышишь, как кровь бежит по венам, а потом… Ничего. Просто белое пятно. Но он точно был на улице, и… Их много. Странные типы, одетые не пойми во что. Все на него пялятся, смотрят. Рядом с ним — тощая блондиночка, и Руслан, не понимающий, почему так дерет горло, понимает тем не менее, что сейчас он даже эту глисту не отпиздит. Однако сдаваться так просто Тушенцов не планировал… И потому смачно плюет под ноги этому типу. В воцарившейся мертвой тишине раздается хриплый низкий смешок. — Мы забираем его, Глеб, — легко объявляет Сергей. — Бруха научат его новой жизни. В нем дух воина. — Новой жизни?.. — заторможенно переспрашивает Руслан. — Какой еще… — Или не-жизни, — поправляет Князь, брезгливо отступая в сторону от плевка на бетонном полу и поправляя дорогую шубу на своих тонких плечах. — Но ещё раз так сделаешь, птенец, и отправишься за своим Сиром. Потому что спорить с главой Бруха он не желал. Круппова Голубин уважал всегда, пусть именно от его клана обычно и брали начало Анархи. Но те были не так опасны, как Шабаш — главная противодействующая Камарилье организация, мечтающая призвать Геенну, чтобы сородичи начали свою историю с нуля в полном хаосе. — А ты… — и вот Глеб вновь вспоминает о притихшем Славе. — Твой час настал. Машнов — древнейший здесь. Обращен в девятом веке. Чуть младше него Макс, получивший Объятия в шестнадцатом, и затем уже Глеб — прямо родственник династии Романовых. В одно время с ним — его конюх Артём. Остальные… Все дети двадцатого века, а то и двадцать первого. И сегодня одному из старейших Носферату не жить. Слава вновь брызжет густой слюной, скулит и воет, проклятиями сыплет… Но Князь непреклонен. Удерживающие его подданные из Камарильи натягивают цепи, заставляя Машнова взреветь, хватаясь за стальной ошейник, и Глебу передают тяжелый резной топор. Они могли бы первоначально Славу обездвижить — для этого было необходимо проткнуть его сердце деревянным колом — и лишь потом перейти непосредственно к казни… Но Голубин хотел, чтобы Носферату думал, что у него ещё есть шанс спастись, пока он может шевелиться и рычать, чтобы он боролся за свою не-жизнь… И все равно потерпел поражение. — Именем Камарильи, — торжественно объявляет Князь, занося лезвие над его торчащими шейными позвонками. — Казнь за угрозу Маскараду приводится в исполнение мной — московским Князем. Раздается животный вопль, стихающий в то же мгновение, когда лезвие старинного топора врезается в плоть. Гнилая кровь брызжет во все стороны, попадая в том числе на мех шубы Глеба, заставляя его вновь скривиться — придется эту выкинуть… Как хорошо, что в его гардеробе имеется ещё с сотню подобных. Виола рычит, пытаясь броситься вперед, но ее удерживает Артём, а покрытая опухолями лысая голова Славы катится аккурат к лакированным туфелькам Лали. Его маленькие глазки, так часто смотрящие при жизни на нее с очевидной похотью, теперь стекленеют, заставляя представительницу Тореадоров испуганно ахнуть и отшатнуться, попутно отводя взгляд. — Забирайте новообращенного, — с легкой руки разрешает Глеб Сергею, а сам, так и бросив топор на пол, наконец смотрит на Малкавиан. — А теперь мне, действительно, понадобится укрытие на дневное время. И они не имеют права отказать Вентру, пусть и он будет обязан оказать ответную услугу. На мгновение Серафиму кажется, что его давно мертвое сердце вдруг сделало кульбит. И хочется, блять, прямо сейчас сорваться с места, первым оказаться в «Психбольнице», запереться в клубе и ни единой твари дверей не открывать. Пусть хоть все сгорят — ему насрать. Но… — Идем, — выдавливает он из себя, не в силах оторвать взгляд от Сира. — Я покажу свою «Психбольницу». А самого так по-человечески трясет всего, и руки сводит одновременно от желания его обнять и при этом тонкую шею свернуть, чтобы голову оторвать. Чтобы прекратить это безумие. Чтобы… При разрыве Уз Крови многое зависит от желания самого раба, от его силы воли. А так ли сильно, на самом деле, Кайнов хотел освободиться? — Вот и славненько. — А Саша аж в ладони хлопает, теперь оказываясь рядом с Лали. И каким бы засранцем он на самом деле не был, сейчас Смирнов осознанно закрывает Лапиной обзор так, чтобы она не видела ни тела, ни слетевшей с плеч головы. — Князь пристроен, значит его покорный слуга может снова приятно проводить время. Пташка, приютишь меня на этот день? И все на Тремеров косится. Давид его взгляд выдерживает легко, но в ответ смотрит так, что любого бы жуть пробрала — кроме неугомонного Саши. Тремеров, способных легким движением заставить вскипеть даже мертвую кровь, боялись и уважали, однако Смирнов точно не знал самого понятия уважения. — Полагаю, сегодня мы воспользуемся приглашением, — изрекает Давид, теперь смотря только на Лали. И со стороны общение такое официальное… Словно юная представительница Тореадоров не заняла его мысли уже давно. — Мы не доставим неудобств «Везувию», Лали. — Мне доставите, — хмыкает Саша, — ну, если тебе интересно. На этой ноте вампиры начинают расходиться. Гангрелы покидают их первыми — на ходу оборачиваясь, они в более привычном облике отправляются в родной лес. Мелкая лисичка едва поспевает за огромным волком, когда они скрываются в ночных тенях. Следом в безопасные для них канализации отправляются Носферату. Виола порывается забрать тело, но ее останавливает Андрей, сегодня, очевидно, не собирающийся оставаться в стенах «Психбольницы». Серафиму приходится покинуть совет в компании Князя. Бруха задерживаются, что-то объясняя новенькому, и в этот момент Даня тормозит и Тремеров. — Можно?.. — опасливо интересуется он у сира. Это Венцена преуспела в магии крови — Кашин еще только познавал масштабы их способностей. — Попробуй, — усмехается Давид. — Но не советую. Тебе не понравится. И все же, Даня поднимает ладонь, направляя ее на обезглавленное тело Славы. И в этот момент мелкие частицы витэ, вампирской крови, отделяются от него, выступая на серой коже, а потом поднимаясь в воздух. Почти черное облако, пахнущее гнилью, направляется к Дане, чтобы впитаться в его вытянутые пальцы… Его передергивает, когда это происходит. Ощущение такое, будто ты поел сырой земли, закусывая ее свежей канализационной крысой, политой сверху гноем. Давид усмехается, потрепав Кашина по волосам. — Я предупреждал. Идем. Обескровленное, тело Славы рассеется в пепел с первыми лучами солнца. А сам Деймур раздраженно косится на то, как фамильярно Саша закидывает руку на плечи явно смущенной Лали. А вот новообращенный смотрит на Даню с очевидным восторгом. И тот даже улыбается ему, бросая: — Удачи, новенький. На этом заседание вампирского совета официально было окончено. *** До «Везувия» от складов путь был не так близок, как, например, до «Психбольницы», но все равно до рассвета успеть возможным представлялось, в отличие от дороги до капеллы на Арбате. Правда, разумеется, пришлось распределиться по машинам… Клан Тремер ехал со своим Сиром, а Лали — со своим. Стрипклуб «Везувий» существовал девять лет и принадлежал Лапиной, но так-то был открыт именно на деньги Саши — за столь короткий срок юная вампирша не могла раздобыть столько денег, чтобы выкупить целое бывшее казино «Golden Palace» вблизи от центра города, чисто физически. Открыто заведение было до самого утра, и потому даже тот факт, что на улице уже сгустились предрассветные сумерки, его работе помехой не был. «Везувий» считался местом элитным — вход осуществлялся лишь по дорогим клубным картам. Все сотрудники — вампиры из Тореадоров, включая и танцовщиц, и барменов, и хостес, и даже охрану. Внутри было абсолютно безопасно даже при свете солнца — первым делом, выкупив помещение, Лапина и Смирнов избавились от окон, не просто их заклеив, а буквально заложив кирпичами. На входе их встречал просторный холл, полностью отделанный бордовым бархатом с вкраплениями золота. Весь интерьер был выдержан в стиле ар-деко, и далее коридор вел в огромный зал со сценой, шестами, баром и столиками. Боковые помещения были заняты приватными комнатами, где стриптизерши могли танцевать для клиентов индивидуально за отдельную плату, но Лали никогда не позволяла разводить в «Везувии» бордель. Ее личная спальня, в которой она и коротала световое время суток, находилась в самой дальней части золотого здания — там же можно было найти и несколько гостевых комнат. И потому пока она ведет и Сира, и господ из Тремеров в общий зал, но не за стандартные столики, а в VIP-ложу с красными бархатными диванами, что скрывались от обзора других посетителей за шторами, но откуда все равно открывался вид на сцену. Вампиры не могли чувствовать банальную человеческую усталость, но с приходом солнца их клонило в сон — пока что на улице лишь появлялись светлые росчерки на горизонте. И потому… — Прежде, чем мы все отправимся отдыхать, — улыбается Лали. — Я могу предложить подкормиться. У нас есть и запасы донорской крови, но для тех, кто любит потеплее и посвежее, есть вариант привести парочку гостей из зала. И ведь видно, что нервничает, как бы ни старалась держаться привычно томно-расслабленно. Просто потому, что на нее смотрит Давид. В этот момент все внимание было на Деймуре. Ведь его обращенные, как минимум Даня, не против были бы воспользоваться щедрым предложением. Да, эффект после косвенного употребления крови сильного и древнего вампира был интересным и необычным, но гниль, сопровождающая Носферату, была редкой мерзостью, которую хотелось перебить. Но в этот момент… — О, Давид, — самым елейным тоном протягивает Саша, оказываясь максимально близко к Лали, — ты что, оказывается, такой тиран? Я не ожидал, что ты можешь настолько закручивать гайки своим птенчикам, что они даже крови не могут выпить без твоего согласия. В этом весь он — совершенная провокация. И потому его улыбка становится лишь шире в момент, когда лицо регента самого закрытого клана перекашивает от недовольства. А рыженький дитенок его аж пугается, когда слышит такое прямое оскорбление своего Сира. — Да вы не стесняйтесь, — воркует Саша, — если хотите, всегда можете прикинуться больными и перейти к Малковианам. Кто же вас осудит? С таким Сиром… — Но мы… — вскидывается Даня, пока Давид не останавливает его одним движением руки. Серые глаза сталкиваются с голубыми. И это даже жутко — когда два равных по опасности хищника оказываются друг напротив друга. — В чем твоя проблема, Саш? — интересуется Давид прямо. — Тебе не дает покой успех Тремеров? — Да ни в чем у меня проблем нет, — немедленно отмахивается Саша. — Мне детишек жаль. Я вот свою пташку Лали никогда ни в чем не ограничивал, а только ей помогал. И видишь, как мы близки теперь? — А она знает, что она твоя? — не менее прямолинейно спрашивает Давид. Ведь ее письма говорили об обратном. Письма, наполненные такой нежной любовью и страстью одновременно, письма, которые Давид мог процитировать прямо сейчас, ведь читал и помнил каждое. И Венцена, и Даня знали об одном запрещенном ящике в его столе, где хранились они все. Буквально. Оттуда еще так сладко пахло духами… Но сейчас взгляд Давида говорил прямо. Всего одно ее слово, и от Малкавианина не останется и следа. Но самое смешное во всем этом то, что… Лали не могла об этом попросить. Да, Узы Крови могли пасть, если Сира постигала Окончательная Смерть, но… Могли и нет. Да и к тому же… Потеря Сира — одна из самых страшных душевным травм для каинита. Тем более, когда речь идет о столько нежной душе, как Лали. Она привязана к Саше — это логично и весьма очевидно. Но при всем этом… Эта связь никогда не была любовью. По крайней мере, с ее стороны. Лапина знала, что Смирнов даровал ей Объятия, потому что возжелал плотски. Она понятия не имела, испытывает он к ней иные, более трепетные чувства, или весь этот пафос — показуха и собственничество. Да, у них был секс. Все эти десять лет. Но ни разу с момента ее обращения они не обговаривали, в каких отношениях состоят. Потому… теоретически… она свободная девушка ведь?.. Она даже не обменивалась с ним кровью. Первый глоток при Объятиях остался и последним. Давида Лали впервые увидела несколько лет назад на одном из собраний. У Тореадоров в Москве не было сформированного сообщества — по большей части этот клан предпочитал Санкт-Петербург, но когда Лапина открыла «Везувий», почти все стали собираться здесь. Формально, она не считала главой столичного клана, но… На собраниях Камарильи представляла вампиров-эстетов именно она. И вот Деймур Лали покорил сразу. Она мгновенно засмотрелась, влюбившись в его манеры, заслушавшись его речами… И каких усилий ей стоило узнать, где находится капелла Тремеров! Они же такие загадочные, у них все эти тайны, покрытые мраком, мол, «Дом фиолетового солнца», и все в этом духе… А как узнала, принялась писать. Лали даже необязательно было получать ответ. Она просто изливала свою мертвую, но бесконечно нежную душу на бумагу, практически каждый день. Иногда — по несколько раз. И с каждой новой встречей вдохновение лишь усиливалось… И сейчас она чувствует, как ее давно омертвевшее сердце, качающее витэ вперемешку с кровью выпитых жертв, вдруг перепуганно трепещет, как крылышки экзотической птички. И Лали не знает, как ей реагировать на внезапную… войну за это самое сердечко? С одной стороны — она не имеет права оскорблять своего Сира, но с другой… это же… Давид… Буквально ее сладкая мечта. — Я… — прочищает горло Лапина, все же делая робкий шаг в сторону от Саши. — Так что все же насчет крови? Я сейчас быстро все организую… Ведь ей так не хотелось отпускать Давида сразу отдыхать. Когда ещё им выдастся шанс вот так пообщаться?.. А Венцена, что держала за предплечье своего названного брата Даню, пытаясь убедить, что все в порядке, и продолжала, чуть сощурившись, наблюдать за ситуацией, вдруг скептически хмыкает. — У тебя какие-то проблемы? — немедленно реагирует на нее Саша. Слух вампиров был обострен до предела, что весьма осложняло жизнь, если ты, например, страдал дневной бессонницей — именно на это время суток ведь приходился максимум людской активности. И сейчас он, раззадоренный первой полноценной стычкой с очевидным соперником, обращает внимание на единственную Тремеровскую девчонку… — Очевидно, что проблемы у тебя, — парирует Давид, поднимаясь. Своим обращенным бросает: — Следите друг за другом. А ты… Он бы очень хотел рассказать Александру, что произойдет с его телом, если хотя бы волосок упадет с головы его птенчиков. Ведь та магия, которая так впечатлила новообращенного в исполнении Дани — это, буквально, даже не верхушка айсберга, а лишь крупица на самой вершине. Страх перед Тремерами был вполне обоснованным — они буквально были единственными, кто мог бы нарушить законы Камарильи… Если бы того желали или если бы у власти стоял кто-то другой. Но, вероятно, даже если бы его кровь просто вскипела в венах, поджаривая мертвую плоть изнутри, Александр уже был бы впечатлен. И все же, сейчас, в присутствии Лали, на контрасте с образом смотрящей на них совершенно оленьими глазами, он избегает красочных описаний жестокости, которые постигнут Смирнова. А Лапиной говорит лишь короткое: — Я помогу. И если присмотреться, то сейчас на лице главного шута Малкавианов действительно можно было увидеть тревогу. И все же, он тоже смотрит на Лали. И в последний момент… до боли прикусывает язык. — Возвращайся скорее, пташка. Я уже скучаю, — как-то непривычно спокойно говорит Саша. Но почти сразу добавляет прежним тоном: — А я пока поразвлекаюсь с Тремеровскими птенчиками. Пообщаемся, зазнайки? Пользуясь этим, Давид и Лали покидают VIP-ложу. И только когда они отходят на достаточное расстояние, Деймур продолжает: — Прости за это. Я не хотел тебя пугать. — Ты меня не напугал! — поспешно возражает она. — Только не ты. Ты не можешь меня напугать, ты же… Он — буквально ее муза. Лали со своей тонкой душевной организацией уже несколько лет жила мыслями о Давиде, их мимолетными встречами, взглядами и собственными письмами. Она одинаково старалась над каждым, стараясь придать им индивидуальность, чтобы они не сливались в единый поток. Она их душила своими сладкими духами, целовала, в зависимости от настроения оставляя следы то от красной, то от бордовой, то от розовой помады. Бывало — даже черной. В особенно горькие ночи. И сейчас все ее трепетное нутро выворачивало во все стороны просто от того факта, что Давид стоит так близко. Словно… Регент Тремеров и не должен был обращаться к Тауматургии, чтобы ее кровь рядом с ним закипела. Лапина обратилась довольно юной. Ей было девятнадцать. Она училась вдалеке от родителей, оставшихся в Архангельске, и постоянно слушала только выстрелившую в то время Лану Дель Рей, мечтая… о всяком. Она хотела быть принцессой и нуждалась в принце. Но… Встретила шута, сумевшего ее зацепить. Они встречались лишь по ночам, и долгое время Лапина не могла понять почему. А потом… После того, как все завертелось, после того, как Саша и стал ее первым мужчиной, склонная к романтизации Лали сама догадалась, кто он такой. Как в блядских «Сумерках» каких-то. И ведь на поклон к Князю в обществе Смирнова пошла абсолютно добровольно — за разрешением на обращение. Она вампирша всего десять лет. К тому же, она — Тореадор. Каким бы мертвым ни было ее сердце, оно все равно продолжало биться ради любви и красоты. И сейчас Лали к чертям забывает, для чего они с Давидом вообще отошли. Надо присмотреться к посетителям. Выбрать не пьяных — те люди, кровь которых была наполнена алкоголем или наркотиками, могли заставить опьянеть и сородичей. Потом надо их очаровать, взять под контроль, привезти в ложу, проявить гостеприимство, угощая остальных Тремеров… А вместо этого Лапина стоит на месте, глазищами хлопает и расплывается в блаженной улыбке. Слабостью Тореадоров считалась именно их тяга к эстетике. Они могли даже впасть в настоящий транс, глядя на что-то воистину прекрасное… — Я так долго об этом мечтала… — с придыханием признается Лали. А в это время, оставшись в VIP-ложе, Саша так старательно молол языком всякую чушь, обещая молодым Тремерам чуть ли не мировое господство, пока на самом деле был полностью обращен вслух, вылавливая каждый влюбленный вздох, каждый стук сердца. Он так живо представлял, как сейчас горят ее глаза… И именно тогда, когда прозвучала эта фраза, неугомонный Шут вдруг осекся, до крови прикусывая язык, сам не замечая, как сжал столешницу до трещин. Даня обернулся к Венцене. И в глазах его читалась совершенно искренняя надежда на то, что как-нибудь этот день они все-таки выживут. Наверное. Давид же не сразу отвечает Лали — он просто на нее… смотрит, как будто бы напитываясь не кровью, а каждой ее такой яркой для бессмертной эмоцией. Он был ее старше, но по вампирским меркам ненамного — всего на век. Деймур родился в тысяча восемьсот девяносто четвертом, а обращен был в тысяча девятьсот двадцатом, в возрасте двадцати шести лет. И не кем-нибудь — самим Патриархом. Он сразу проявил талант к тайному знанию, которым были наделены все Тремеры. И в отличие от предшественников, в нем не было тяги к использованию Тауматургии во вред — напротив, Давид быстро отказался от всего мирского, отказался от чувств и эмоций, стремясь к абсолютному познанию магии бессмертных. Лишь очень редко его птенчики могли увидеть что-то приглушенное, почти забытое от него. Потрепать по волосам Даню, когда он не боялся пробовать. Искренняя похвала в сторону Венцены, которая долго и планомерно отчитывала любые техники до совершенства. Иногда — действительно отцовский совет… и редкие искренние улыбки. Эмоцию от него могла увидеть и Лали. И сейчас кажущиеся всем такими ледяными серые глаза вдруг светятся таким… ласковым-ласковым теплом. Как редкое в зимнюю стужу солнце. — Я сохранил все твои письма, — вдруг признается Давид, когда самыми кончиками пальцев касается ее щеки. — Но у меня никак не получалось… создать достойный тебя ответ. А стоит ведь так… опасно близко к ней. И за счет того, что разница в росте у них была не столь большой, он мог не разрывать зрительного контакта. — Я и не ждала… — вновь выдыхает Лали, на мгновение замирая, но потом… Глаза прикрывает, так и ластясь щекой к его руке. — Мне нравилась сама возможность выражать свои чувства к тебе. Я… не смела требовать ответа. Но мне… Мне так приятно знать, что ты хотел… Для нее в моменте весь мир вокруг останавливается. В клубе играет что-то из Бритни Спирс, танцовщицы вертятся на пилонах, пьяные толстосумы тянут хрустящие купюры, чтобы зажать их между женскими телами и тонким бельем, и весь этот разврат, в котором Лапина никогда не видела ничего постыдного, сейчас кажется ей таким… Суетным и лишним. Она слышит лишь стук собственного сердца, гоняющего по холодному телу мертвую кровь, и чувствует кожей мягкий взгляд Давида даже с закрытыми глазами. Наяву это оказалось даже прекраснее, чем в самых смелых и сладких грезах, которые Лали бесстыдно расписывала в тех письмах, что было отмечены алой помадой. В тех, что были покрыты помадой розовой, она писала о возвышенных чувствах. Красной порой выражала и собственную похоть. А черной… Отмечала душевную тоску, пустоту и боль. Муки и терзания в разлуке, даже не познавшей близости. — Я не должна радоваться смерти сородича… — продолжает Лали, теперь накрывая ладонь Давида своей, чтобы немного развернуться и трепетно поцеловать пальцы, что так нежно касались ее щеки. — Даже если Слава меня пугал. Но… Эта ночь… Буквально лучшая в моей не-жизни… В этот момент он ей… так улыбается. Давид искренне был уверен, что все хорошее в нем давно умерло, как будто освобождая место для священных знаний. Но рядом с Лали регент Тремеров словно чувствовал себя… живым. Словно мог любить. Чувствовать. Словно ее эмоции были настолько яркими, что возвращали ему… душу. Возможно ли полюбить на расстоянии, почти не общаясь в живую, но будучи постоянно открытыми душевно? Сейчас Давид однозначно был уверен в том, что да. Потому его и так раздражало, что Сир Лали позволял себе гораздо больше, чем должен. Потому и сейчас он тянется к ней ближе, ощущая ее дыхание на своих губах. — В моей тоже, — совершенно искренне признается Давид. — Ты… ты невероятная, Лали. Но в момент, когда его губы накрывают ее… Саша рычит, когда оказывается рядом, вцепляясь в плечи Давида и, почти не глядя, отшвыривая его в сторону. Регент Тремеров громит собой бар, и кто-то из людей в «Везувии» визжит, но сотрудники-вампиры быстро останавливают… неудобства, внушая, что все нормально. А Малкавиан дуреет, когда движется к Деймуру, полузадушенно хрипя: — Не смей… не смей… Не смей ее трогать! Он ведь держался, блять. Долго. Он знал про ее письма, но считал, что это — лишь мимолетная прихоть сердца, которое всегда ищет любви. Он терпел эти восторженные взгляды на Давида и позволял себе лишь тихо мечтать, что однажды… Все эти слова, что Лали писала Деймуру, будут обращены к самому Саше. И про любовь, и про страсть. Он ведь… Он никогда не был так счастлив, как в день, когда Глеб дал свое согласие. Как тогда, когда Лали открыла глаза в новом облике, как пила кровь вместе с ним. Он до сих пор помнил этот солоноватый поцелуй, первый в ее бессмертной жизни. И никогда ведь… он не заставлял охотиться, зная, как она не приемлет насилие. Буквально, блять, коктейли ей делал с розовыми трубочками, обсыпая края бокалов сердечками. Таскал в ее спальню милые безделушки сюрпризом, а потом делал вид, что это не он. Делал доставки цветов, всегда угадывая моменты, когда ей было особенно плохо. Строчил сопливые смс-ки. Не любил ведь такое, но когда речь шла о том, чтобы писать Лали, сочинял целые полотна. Он даже, блять, в куклах этих разобрался. А когда случайно порвал розовое платьице какой-то редкой Барби, сам сидел, зашивал. Аккуратно очень, хотя исколол все пальцы иголками. Просто чтобы… Лали не плакала. Саша не умел говорить о любви. Он не знал, как ее показывать, как быть… не шутом. Обращаясь, вампиры застывали и в том ментальном состоянии, в котором их застал будущий Сир. Когда Патриарх подарил бессмертие Саше, он нарек его своим Шутом, и казалось, что это — правильно. Он нравился сородичам, когда был шутом, и думал, что понравится и Лали. Ведь… нравился же?.. Но сейчас, когда Давид позволил себе дотронуться до нее, Сашу накрыло. И он наступал на Деймура сейчас, который так и не поднялся на ноги. Клыки сверкали в развратном красном свете стрипклуба, и Саша понятия не имел, что сделает, но… хотел. Он хотел, сука, сделать больно сопернику… Пока самому не стало больно. Позвоночник хрустит, когда Сашу выгибает в обратную сторону. Он рычит, но уже от боли, падает на колени, а потом с влажным хлюпаньем… изо рта потоком льется кровь. Горячая, липкая кровь, пузырящаяся на подбородке, жгущая белки глаз, потому что из них хлынула тоже. Тремерские птенчики поспели быстро. И Саше не повезло, что остановить его решил именно Даня. Даня, магия которого еще могла… выходить из-под контроля. Даже сотрудники-вампиры из клана Тореадоров теряются. — Венцена! — рычит Давид, все-таки поднимаясь. Она ближе. Пусть хоть укусит — сам Кашин, поддавшись Тауматургии, сейчас не остановится. А полный предательского ужаса взгляд Давида обращается к Лали. Лали, на которой лица не было. Раньше она думала, что, как и все Тореадоры, подвержена лишь ступору восхищения при виде чего-то прекрасного, но… Сейчас она замирает от ужаса, каменеет буквально, и даже губы так по-человечески дрожат, а из кукольных глазок уже слезы льются… Венцена быстро реагирует на приказ своего Сира. Если она не остановит Даню прямо сейчас, то от Саши не останется… Буквально ничего. Помимо кипения крови, клан Тремер был способен проклясть неугодного таким способом, чтобы те буквально… Взорвались. И потому единственной названной дочери Давида сейчас приходится в Кашина буквально вцепиться, напрыгнув сзади, и действительно вонзить клыки ему в плечо. Сама Тауматургию по отношению к собрату она применять на собиралась — даже с ее уровнем контроля это могло быть опасно. И, к счастью, Даню отпускает. Он дергается, оборачиваясь к Венцене, но руки опускает, и его влияние на Смирнова сходит на нет. Тогда отмирает и Лали, до этого в панике трясущаяся от вида лужи крови под своим Сиром. Она беспомощно смотрит на Давида, бессвязно лепеча: — Я с-сейчас… Сейчас… Ты… Ты не уходи никуда, пожалуйста… Хотя как будто бы Деймур чисто физически мог покинуть «Везувий», пока на улице светит солнце. — Я… Мы сейчас договорим, пожалуйста, не уходи… — буквально молит она, а потом на негнущихся ногах подходит к Саше, все ещё стоящему на коленях, и сама валится рядом. Минус чулочки, потому отстирывать от них кровь явно никто не будет. — Ты… Ты зачем… Ты… Они ведь и парой никогда не были? Он обратил Лали. Заботился, как и полагается хорошему Сиру, учил ее вампирской жизни, подарил клуб. Да… ебались. Но она ведь понятия не имела, что он что-то к ней чувствует на самом деле. Даже предполагала, что у Саши могут быть связи за стороне, потому и не считала свои письма Давиду чем-то постыдным. А у него ведь никогда никого и не было с самого момента, как Лали встретил. И чулочки бы ее он отстирал. — Потому что я… я же… — хрипит Саша совсем слабо. Горло дерет, глаза жжет, а ее силуэт перед глазами расплывается светлым пятном. Несмотря на корсет и мелькающее черное белье, он всегда видел Лали… светлой. — Я же… тебя… люб… Всего один слог. Один слог отделял его от того, чтобы сказать самое важное слово, которое от него никто в жизни не слышал. Его обратили в шестидесятые, когда Саше было двадцать три. И ни разу, никому и никогда он не хотел так искренне сказать, что он… он… Он поднимается. Едва не валится обратно в луже собственной крови, но выпрямляется — для того, чтобы исчезнуть. В «Везувии» у него тоже была своя комната, и здесь Саша проводил гораздо больше времени, чем в «Психбольнице». И сейчас он просто… сбегает, воспользовавшись их сверхъестественной скоростью. Только горячая кровь и остается напоминанием о том, что все было реально. — Лали! — едва не вскрикивает Даня, зажимая рукой прокушенную Венценой шею. — Я не должен был, я… я просто… Мы ведь должны защищать своих Сиров, и я не смог… — Все хорошо, Дань, — заверяет его Давид. — Все в порядке. Он максимально аккуратно поднимает Лали с пола. Держит за плечи, ласково гладя кожу, пытаясь передать поддержку и какую-то… уверенность, что ли. Но пока не обнимает. Заглядывает ей в глаза, пытаясь прочитать что-то в них… Он же ведь услышал. Услышала и Лали. И сейчас она чувствовала… максимальное смятение. Как рыба, которую веслом оглушили. Она ведь… и подумать не могла. И в мыслях не было. Саша всегда паясничал и не казался серьезным буквально никогда. Нормальная черта для Малкавиан, но… Их Узы Крови не были столь сильны, ведь Лали после Объятий его крови больше не пила, но он все равно угадывал ее настроение. Получается, не как Сир, а как… Любящий мужчина?.. И сейчас ее трясет. Она всегда была гипер чувствительна, и с момента обращения все эмоции лишь усилились. Потому и колотило ее сильнее, чем могло бы в такой ситуации человека. И все равно Лали к теплу Давида тянется. Сама ныряет в его объятия, сцепляя пальцы в замок за его спиной и утыкаясь носом в шею. Ее мурашит просто от ощущения, как он ее гладит, но внутри Лапина себя такой… гадкой чувствует. Словно не имеет права льнуть к другому мужчине, когда ее Сир страдает. Из-за нее. Любвеобильная, ласковая, тактильная и до безумия романтичная, Лали изначально не собиралась этот день проводить в собственной спальне. Хотела подкрасться в гостевую к Давиду, чтобы хотя бы прижаться к нему и поспать под боком — это уже было бы для нее благословением. Или попробовать затащить его к себе… А теперь это будет кощунственно, да?.. — Прости, пожалуйста… — всхлипывает она Деймуру в шею. — Я хотела, чтобы все было не так… А так вышло… Некрасиво… Ебучие Тореадоры с манией на то, чтобы все было идеально. Из-за солнца они все заперты под одной крышей до самой ночи. Давид, объект ее страсти, нежности, вожделения и любви. Саша, в своей комнате в одиночестве заливающий раны физические, но не душевные. И Лали, которая точно не сможет усидеть на месте и не навестить… Хотя бы одного из них… Не испытывая вины перед другим… — Все хорошо, — заверяет Давид, путаясь пальцами в длинных светлых волосах. — Все в порядке, Лали, не волнуйся… Хотя вот эта выходка, признаться, удивила даже его. Он ожидал, что имеет место только… желание обладать. Александр ведь не производил впечатление вампира, который реально мог быть способен на настоящие чувства, но все же… впечатления бывают обманчивы. И не врет ведь. Это чувствовалось. Но сейчас… важнее было другое. Давид бы хотел предложить помощь, ведь Тремеры могли не только забирать кровь, но и исцелять таким образом. Очевидно, что Саша бы отказал. В теории, до ночи его организм сможет справиться с такими повреждениями, и потому… — Венцена, — снова командует Давид, — разошлись. Оба. И чтобы до темноты я вас не видел. Расстроенный тем, что расстроил Лали, Даня, которому Венцена была чуть выше плеча, дает себя увести, даже забыв о том, что, вообще-то, хотел есть. В рациональности и холодном уме Венцены Давид не сомневался ни на мгновение, поэтому спокойно передал одного птенца под заботу другой. А сам… Он все еще хотел поцеловать Лали. Очень. Потому что родился-то Деймур во времена, когда даже банальный поцелуй значил очень много. И пока влюбленный Саша выбирает тонуть в собственной боли, Давид выбирает позаботиться о Лали. Он поднимает ее на руки, крепко прижимая к себе и позволяя буквально вжаться в него, шмыгая носом, и аккуратно интересуется: — Покажешь, где твоя комната? — Угу… — сдавленно мычит она в ответ. Клуб другие сотрудники могут закрыть и без нее, и на весь день наступит блаженная тишина. А сама Лапина абсолютно нехотя отлипает от шеи Деймура, чтобы указать, в каком направлении идти. И все же потом все равно снова льнет. От него пахло… истинной силой? Не просто кровью, а натуральной магией. Лали не могла объяснить сути этого запаха, различить все оттенки, как обычно любила разбирать духи по нотам, но он все равно казался ей… самым дурманяще-опьяняющим и в ее жизни, и в смерти. А ее спальня была такой… девчачьей. Такие обычно показывали в американских фильмах образца девяностых или нулевых. На контрасте с бордовой бархатной отделкой холла и главного зала «Везувия», здесь было много нежно-розового плюша, шелка и страусиных перьев. И ебучая огромная кровать в форме сердца. С балдахином. Неудобно, что пиздец, зато эстетично. Огромный шкаф во всю стену с зеркалами в полный рост на всех дверях. И современная, все такая же розовая модель проигрывателя для виниловых пластинок — собственно, прямо на стенах были развешаны все альбомы Ланы День Рей и Марины Энд Зе Даймондс. Лали вообще-то… Планировала сама проводить Давида до гостевой спальни, но разомлела, стоило ему поднять ее на руки и так бережно прижать к себе. И теперь… Так не хотелось, чтобы отпускал… Она ведь думала проводить Давида, а потом… Проведать Сашу. Просто хотя бы убедиться, что с ним все в порядке. А затем вновь вернулась бы к регенту Тремеров. Но, оказывается, она так перед ним слаба… Что позволит чувству вины себя сожрать, обглодав до костей?.. Потому что… — Останься со мной… — совсем слабо просит Лали, проникновенно глядя Давиду в глаза. — Пожалуйста… Он ведь и не хотел уходить. Сейчас Давид, так и не выпуская Лали из рук, идет к ее кровати. Несмотря на свою древность, ожидаемо смешно путается в балдахине перед тем, как опустить Лали на мягкий матрас. Сам, когда садится рядом, едва не проваливается, но все равно… Он не собирался уходить. Нет. Если прислушаться, с одной стороны можно было уловить, как переговариваются его обращенные. Даня все еще страшно переживал. С другой стороны… было обманчиво тихо. Но Давид слишком хорошо знал, на что способны Малкавиане, особенно когда их сжирает душевной болью. И потому сейчас снова улыбается Лали. Тянется ближе к ней, нависая сверху, заправляет пряди волос, выбившихся из идеальной укладки, за уши, чтобы с очевидным, но непривычным для себя лукавством протянуть: — Я не уйду. Мы ведь… не закончили. И он снова примыкает к ее губам, размыкая их в самом ласковом и нежном поцелуе, на который только мог быть способен. А в это же время… в отдалении вой. Тонкий скулеж раненного зверя, который раны свои залечить не может. Но Давид реагирует быстрее. Ему под силу и управление витэ, и сейчас, не разрывая поцелуя, он заставляет кровь в венах Лали течь активнее, буквально ее шумом в ушах перекрывая все другие звуки. Как будто чувствовал, что связь Сира и его создания далеко не так сильна. И ему удается ее обмануть так легко. Лапина ничего не слышит и в его руках млеет, выгибаясь в талии ему навстречу, чтобы прижаться ещё ближе. Тянет дрожащие от преисполненности чувствами руки, чтобы обнять Деймура за шею, зарыться пальцами в мягкие русые волосы… И когда его язык касается ее языка, из груди Лали вырывается сдавленный, но такой томный стон. Вампирский слух очень остр. Но сейчас, когда ее захлестнула волна таких чувств, она не может и осознать, что каждый издаваемый ею звук слышно каждому сородичу в клубе. Тореадоры, как истинные гедонисты, частенько могли забывать о таких вещах. И она ведь не дает разорвать поцелуй — им нет необходимости прерываться на бессмысленные вдохи и выдохи. Дышат-то вампиры чисто из необходимости разговаривать. И Лали к Давиду жмется, сама под ним ерзает, скользит ладонями к спине, гладит, желая буквально всего собой оплести. Даже туфли с ног наощупь сбрасывает, чтобы обвить ими его пояс. Ее тело не знало никого, кроме Саши, ни в человеческой жизни, ни в вампирской. Но при этом она никогда не желала кого-то столь сильно, как Давида… Но даже если сейчас они не зайдут далеко, ее ведет просто от того, что она может быть… Вот так близко. Он — ее кружащая голову страсть, ее обливающееся кровью сердце, ее самозабвенная мечта… Которая, на самом деле, оказалась гораздо ближе, чем сама Лали ожидала. И сейчас Давид сам к ней тянется еще ближе. Расстояние между ними — самое микроскопическое, но хочется еще ближе. Нежнее. Чувственнее. Он ни разу не обменивался кровью ни с одним из своих созданий, когда они уже стали бессмертными, не позволяя даже мысли о создании Уз Крови, но сейчас… Давид вдруг поймал себя на том, что хотел бы узнать, настолько же ли сладкая кровь Лали, как ее губы. Но вместе с тем Деймур всегда думал наперед. Он-то все еще слышал. И ему глубоко поебать на воющего, брошенного собственным созданием Сира, но ему важна Лали. И потому сейчас… Давид отстраняется. Ложится рядом, привлекает ее к себе за талию, пока еще скрытую корсетом. Он хотел бы ее раздеть. Сегодня. Прямо сейчас. И дать… полноценный ответ на каждое ее письмо. Но пока Давид лишь тянется к ее губам, чтобы оставить более короткий, чем предыдущий, поцелуй, и самым убедительным тоном заверяет: — Тебе надо отдохнуть. Я никуда не исчезну, обещаю. И Давид не сможет дать ответ, пока… не разберется с ее Сиром. А Лали у него под боком в комочек сворачивается, положив голову на грудь. И впервые ее будто бы… на две части разрывают прямо противоположные эмоции. С одной стороны — ей так сладко, ей так хорошо, потому что рядом вожделенный ею Давид, потому что он сам ее поцеловал, потому что он ответил на ее чувства, а теперь так бережно к себе прижимает и по спине гладит… Но при этом Лали не может насладиться, упиться этими чувствами так, как хотела бы. В груди, прямо вокруг трепещущего любовью к другому мертвого сердца, плещется беспокойное кровавое море жалости и… привязанности к Сиру. Она все еще не может услышать его болезненного поскуливания — очевидно ведь, что сорвалась бы и побежала к нему мгновенно. Ведь Лали… не переживет, если с ее создателем что-то случится. Тем более — по ее вине. Вампиры — не люди. Их не учат быть честными, добрыми и порядочными. Они — звери, чудовища, монстры, выживающие за счет чужих жизней. Они должны идти по головам ради собственных целей, не иметь принципов, существовать в собственное удовольствие. Состраданию в их мире нет места, ведь даже одно и правил Камарильи — что нельзя убивать людей — действует не ради блага человечества, а ради предотвращения возможных беспорядков. Чтобы всем хватало пропитания. Чтобы сохранить Маскарад. Чтобы сами сородичи не теряли человечность, превращаясь в тупых диких животных, не способных даже разговаривать. Но эта человечность… была в них. И в Лали ее было даже слишком много. Ее сердце и сейчас колет желание сходить к Саше. И по итогу боль и ответственность за чужие чувства родного существа перевешивает. Лапина приподнимается на локтях, совсем тихо прося у Давида: — Прости, пожалуйста… Я отойду, но я… Вернусь очень скоро, хорошо? Пожалуйста, не уходи никуда, ты ведь… Ты так сильно мне нужен… И пока по новой не разревелась, подрывается с кровати. Туфли обратно не надевает и быстро, пока не передумала, проскальзывает в коридор. Тихо ступает ногами в тоненьких чулочках по пушистым коврам, чтобы в конце концов упереться в нужную дверь — их с Сашей комнаты находились очень близко друг к другу. Да и большую часть времени раньше он все равно проводил у нее… И сейчас Лали боится даже постучать. Мнется, зацелованные Давидом губы жует, но все же набирается смелости и берется за дверную ручку, входя внутрь. — Саш?.. Все это время он пролежал без движения. Скрючился на полу, и жизнь в нем выдавали только жалкие всхлипы. Саша за всю жизнь ни разу не плакал. Мать раньше трындела, что, даже родившись, лежал тихо, напугав всех врачей тем, что умер. Потом, когда вырос, старался смеяться. Безостановочно шутить — блядская защитная реакция. А теперь выл. Как будто бы его скулеж мог лишить его способности слышать. Как будто бы, если бы он тут помер от своей истерики, это бы что-то изменило. Может, Лали стало бы грустно. Но Саша не сомневался, что великий и прекрасный Тремер найдет способ, как залечить дыру в ее сердце… Он ведь обратил ее четырнадцатого февраля. Специально выбирал дату. Хотел, чтобы это был их день. Это так забавно ложилось в контексте того, что четырнадцатого февраля — день психов, а Саша — блядский Малкавиан, хотя по нему и не всегда можно было это сказать. А Давид Лали у него забрал. Забрал… самое дорогое. И поэтому он не сразу понимает, что дверь открылась. А когда доходит, Саша подрывается. Встать у него не получается, поэтому он просто переползает так, чтобы сесть, привалившись спиной к кровати. Словно так и задумано. Щеки разъело. На бледной коже — смесь из соленых дорожек и остатков крови, которая так и засохла пузырями. Саша искусал себе язык в опухший кусок мяса, разодрал губы, прогрыз запястье, пытаясь себя заткнуть. Он очень боялся напугать Лали слезами… пока не понял, что она его не слышит. Не до него ей сейчас. — Ты… ты чего тут?.. — слабо-слабо спрашивает Смирнов, наспех пытаясь утереть остатки крови хотя бы с лица рукавом очередной аляпистой кофты попугайского стиля. — Там ж… этот… ждет тебя… А Лали плохо. Плохо от того, что ему плохо. И она не знает, дождется ли ее Давид на самом деле, и от этого становится ещё хуже. Но сейчас она просто не может иначе. Подходит ближе к Саше и тихонько совсем, пристыженно максимально садится на колени напротив него. Пару раз дергается вперед, а потом сама же себя останавливает. Глупенько глазами, в которых опять влага собирается, хлопает и снова губы кусает. — А чего мне не быть тут?.. — и этот вопрос тоже звучит максимально по-идиотски. И все же перебороть себя не может. Тянется к нему, аккуратно стирая большими пальцами ту кровь, что он не дотер сам. И старается звучать ласково-ласково, хоть и приходится почти шептать, чтобы не выдавать, что голос-то дрожит: — Ты же мой Сир. Ты меня создал. Ты… мне нужен. Но то ли это, что он действительно хотел услышать?.. Могло ли это идти в сравнение со всеми теми чувственными речами и трепетными признаниями, что она полотнами писала Давиду, иногда вкладывая в один надушенный и зацелованный конверт не по одному, а сразу по несколько исписанных листов?.. И все же… — Я без тебя не смогу, Саш… Хочется отползти. Увернуться. Некуда только — у него за спиной кровать. Хочется обнять колени, уткнуться в них и рыдать, кричать так, чтобы вся округа перепугалась. А вместе с тем больше всего страшно, что Лали сейчас руки уберет. Что просто уйдет обратно в объятия своего ненаглядного, оставив его тут… умирать. Саша бы хотел, чтобы все закончилось вот так. Ему нравилась бессмертная жизнь… Но он не хотел жизни, в которой не будет Лали. — Не давай… мне… надежду… — так откровенно умоляет Саша, а сам от нее все глаз с почти полностью кроваво-красными белками оторвать не может. Из-за этого голубые радужки еще ярче кажутся. Вампиры прекрасно живут без Сиров. Саша ведь позаботился. В Лали сразу появились ярчайшие качества Тореадоров, и он постарался, чтобы она быстро завоевала себе имя в московском клане. «Везувий» поднял Лали до высот, сравнимых со статусом настоящей главы. Ее не посмеют изгнать, даже если останется без Сира. А он просто… он… Больше всего сейчас хотелось, чтобы вот это внутри заткнулось. Саша откровенно потешался над Серафимом, пока он все десять лет без Князя своего с ума сходил и на стены лез. Не понимал, как может быть настолько больно. Но сейчас, когда угроза потерять свою драгоценную пташку, свое самое ценное сокровище, свое сердце стала настолько очевидной… — Я справлюсь… как-нибудь… — совсем не убедительно заверяет Саша. — Мне же не привыкать… одному… Даже другие Малкавиане его терпеть не могли. Его никто, сука, не любил, и только с Лали Саша почувствовал себя нужным. Важным. Только с ней хотел стараться, быть… лучше. По сути — она ведь была… светом. Была. — Я просто… я не знаю, как это… Любить… Нихуя не умею, но… старался… Хуево получалось, но я сам… ебучая хуйня… — И даже смеется на грани с блядской истерикой. Но больше себе Саша не позволяет и звука издать про эту любовь. — Иди, давай… Заждется еще… — Не выгоняй… — только и сипит Лали в ответ. Она ведь знает, что он, как Сир и, в принципе, более старший вампир, способен и надавить на нее своей волей. А он-то сам знает, что, если сделает это, то… разобьет ей сердце?.. — Саш, не говори о себе так, — продолжает ломко шептать она, так и сидя напротив, хотя… вперед-то тянет. — Никакая ты не хуйня. Это я. Я просто… Так жаждала любви, а по итогу не заметила ее у себя же под носом. Это насколько нужно быть слепой?.. — И я не хочу… — ну вот… теперь и сама по новой всхлипывает. — Я не хочу оставлять тебя одного. Просто я… Не может дать ему именно то, чего он хочет, когда сама почти почти получила то, что хотела? Ни одну из фраз Лали вслух не договаривает, они повисают в воздухе самым едким дымом, но смысл предельно очевиден. Она хочет вернуться к Давиду. Очень. Ее тянет к нему всем ее естеством, но… Она и не может оставить Сашу в той боли, что сама причинила. Не хотела же. Каин видит — она бы больше всего на свете не хотела делать ему больно. Он же действительно так много для нее значит. Он привел ее в этот мир. Первоначально именно ради него она отказалась от прежней жизни и даже от любящих родителей, что наверняка до сих пор скорбят по без вести пропавшей дочери. Или… Все это было ради романтичного флера вампиризма, а? Нет. Нет, блять, Лали, может, и Тореадор, но не безмозглая вертихвостка. Она сошлась с Сашей, ещё будучи человеком. Проводила с ним каждую ночь на протяжении полугода, в одну из которых подарила собственное девственное тело, а в другую — душу, получив взамен Объятия. Дотошно выясняла, что же не так с ее странненьким дружком, а когда поняла, что он — вампир, то… Даже не испугалась. Всегда слишком сильно ему доверяла. Он же в человеческой жизни даже гулем ее не делал. И сейчас… Как она может бросить его одного?.. А если останется… Хуже ещё сделает, да?.. Впервые в своей не-жизни Лали совершенно растеряна м абсолютно не понимает, что ей делать. Только сама ревет и бездумно все же вперед подается, так робко раскрывая руки для объятий: — Можно?.. Оттолкнет же, да? Не позволит? И ведь прав будет. И все равно этой ночью разобьется не одно сердце, а два. И Саша знал — он должен был ее оттолкнуть сейчас. Не должен был… даже на мгновение подумать, что… когда-нибудь… он мог бы получить шанс. Возможно, в какой-нибудь из параллельных вселенных… Саши бы оказалось… достаточно. Или их бы во всех… во всех разводили бы? Давид всегда завладевал бы ее сердцем? Саша… недостоин был, да? Но сейчас он позволяет себе эту неслыханную глупость. Едва не валится в ее руки мешком, заставляя Лали пошатнуться, но удерживает ее от падения, сцепляя руки на тоненькой талии. Тупые рыдания рвут грудную клетку, но Саша очень старается не пикнуть даже. Не хотел своими слезами ее… испачкать. По сути, и трогать снова не должен был, но… — Не реви давай… Ну, ты чего… — совсем глупо воркует Смирнов, пытаясь, чтобы голос звучал хотя бы отдаленно похожим на его обычное беззаботное щебетание. Получалось так себе. — Переживу я… А тебе идти надо… не меня совсем обнимать… Прости, что я… недостаточно… И договорить-то не может. Башкой кудрявой мотает, снова себе язык кусает, чтобы боль могла помочь немного в чувство прийти. Во рту все распухает и ноет, а Саша все никак не может заставить себя руки разжать. Только все лепечет глупое, сам себя убеждая: — Главное, что… ты счастлива… будешь… А я как-нибудь… справлюсь тут… Но если ты счастливой будешь… значит… правильно так… А он, как Малкавианин, так искренне ненавидел это правильно. Но Лали-то в ответ обнимает. Трясется вся, беззвучно слезами захлебывается, но к себе его прижимает, в руках своих баюкает, будто бы Саша не был ее старше на пятьдесят семь лет. Даже из стороны в сторону покачивается невольно. Он, как ее Сир, всегда говорил ей, что есть только один закон — делай то, что хочешь. По сути, это относило его к Анархам, и Лали впитывала каждое его слово, как губка. Анархи не были так воинственно настроены, как члены Шабаша, и спокойно входили в Камарилью, открыто выражая свои недовольства властью. А сейчас… Этот же вампир говорит ей делать то, что будет правильно? И теперь Лали позволяет себе отвратительную вольность. То, за что будет корить себя, возможно, ещё дольше, когда уйдет. Она, в порыве отчаяния, ласково-ласково губами к щеке Саши прижимается. Это не то, как они целовались обычно. Все десять лет и ещё полгода до Объятий. Но большего она теперь не может, верно? В ее спальне ее ждёт другой. Ее ждёт тот, к кому ее сердце все ещё стремится, несмотря ни на что. А она тут. Сидит на полу, так бессмысленно пытаясь успокоить того, с кем, получается, поступила и продолжает поступать абсолютно по-скотски, и зацеловывает его мокрую щеку, элементарно не найдя в себе слов. — Прости… Прости меня, пожалуйста… — лепечет Лали, так и пыхтя ему в скулу, но сама себя затыкает, потому что… Не нужны ведь ему ее извинения. От них никому и никогда не бывает легче. И разве вообще… могло стать легче?.. От прикосновения ее губ щека горит даже сильнее, чем когда мелкий Тремер заставил его кровь вскипеть, спешно покидая тело. И Саше кажется, что он… запомнит. На всю эту вечность запомнит даже не жаркие ночи, не жадные поцелуи, а… вот сейчас, когда она просто целовала его щеку, потому что большего позволить не могла. А он должен был ее отпустить. Гордился же тем, что ни в чем своих птенцов не ограничивал. Вот он, момент истины. Настало время показать всю свою рассудительность, как Сира… Потому что быть кем-то большим он не достоин. И даже если… когда-нибудь… Зачем, если это будет уже не Лали? Слезы и кровь глаза разъели так, что Саша почти ничерта и не видел. Ничего, кроме этих оленьих глазок напротив, тоже заплаканных. Тех самых, в которые он так абсолютно влюбился буквально одним днем… И просто не смог этого показать. Не смог дать того, что Лали хотела. — Иди… — все жалко так повторяет Саша, потому что тоже не мог сказать ничего другого. Хотя способностями не пользуется. Это ведь… Лали. Как он мог прогнуть ее волю? — Иди, тебя ждут… А он… нет, этот день он еще постарается пережить. Как минимум, чтобы не омрачить его для Лали еще сильнее. Даже про любовь эту ляпнул… а ведь мог… дольше рядом быть… Но теперь должен был уйти, да? Ночью же. И больше никогда не появляться в стенах «Везувия», в котором впервые почувствовал себя… дома. Дом, которого у него больше не было. Девушка, которую он не мог любить. Надо же было так облажаться, да? А сдохнуть ведь… можно и тихо… И как же хорошо, что эту его мысль оглушенная болью Лали не считывает. Иначе бы ведь и не ушла. Ни за что. Даже если бы собственное счастье по итогу проебала. Продолжала бы дальше жить своими сопливыми пафосными письмами, на которые теперь бы точно никогда не получила ответа, но… Просто лишь бы Саша жил. Просто был в этом мире. Рядом. — Прости… — снова бестолково хрипит Лали, кое-как превозмогая себя, чтобы разомкнуть объятия. Поднимается на ноги лишь со второй попытки, все равно пошатываясь. И больше всего сейчас хочет хотя бы обернуться, но… Знает, что если сделает это, то совершенно точно завалится обратно на пол и опять прижмется, заходясь в громких рыданиях. Еле переставляет ноги, идя обратно к двери, но на самом пороге… Приходится за косяк держаться. Вампиры не могут испытывать головокружения сами по себе, без травм или опьянение кровью каких-нибудь торчков, но душевная боль заставляет Лапину то и дело шататься. И тогда она все же оглядывается, вылавливая из себя ломкое: — Пообещай мне, что это не последний раз, когда мы видимся. В ответ — тишина. И пусть сердце сжимается от тревоги, хлюпает, насквозь ею пропитанное, Лали даже приподнимает уголки дрожащих губ, напоминая: — Молчание — знак согласия. Это мне однажды один мудрый Малкавианин сказал. Сир мой, кстати. И только после этого с невероятной тяжестью на сердце совсем тихо прикрывает за собой дверь. Плетется по коридору обратно, так же беззвучно возвращаясь в свою спальню. И теперь было так страшно ещё и не обнаружить там Давида… Лали боялась, что он мог куда-то уйти из-за того, что она пошла проверять и утешать своего Сира. Клуб бы покинуть не смог, конечно, но… И теперь, когда Деймур обнаруживается на месте, Лапина у самой кровати перед ним замирает. Смотрит на него заплаканными глазками и так жалко всхлипывает: — Ты же… Ты никуда от меня не денешься?.. Вместо ответа Давид приподнимается, чтобы ее обнять и притянуть к себе и уложить на кровать. Лали плачет громче, пряча лицо у него на груди, а Деймур, все еще чуть растерянный из-за этой ситуации, гладит ее по голове, обещая: — Никогда. Я не уйду. Пока ты… не прогонишь сама. А Сашу-то ведь выгнать так и не смогла. *** Никакого официального штаба у Малкавианов, конечно, не было. По сути, официально и кланом их назвать нельзя было — слишком разными и свободолюбивыми были все представители. Тем не менее, когда десять лет назад Серафим официально открыл «Психбольницу», безумцы со всей Москвы начали планомерно стекаться под его крыло. Как будто бы они, блять, вообще ему сдались. Здесь все было обвешано кричащим неоном. Вывеска ярким пятном выделялась в ночных тенях, внутри на стенах — фигурки, от розового фламинго до совершенно ни на что не намекающих вампирских клыков. А еще — гирлянды и блядский дискошар, и это все в совокупности с черными блэк-аут шторами и тонированными окнами. Не имея доступа к дневному свету, Серафим обвешался разной иллюминацией, создавая себе какое-то подобие прежней жизни, к которой не то что бы рвался… Или осознанно старался создать максимально безумный и кричаще яркий дизайн, чтобы кое-кого аж перекосило на входе. За барной стойкой — девушка. Неоново-розовая блузка, светящаяся в тусклом свете желтая подводка — больше, блять, неона богу неона. Она самым дружелюбным образом улыбается Князю, хотя в глазах нет и не намека на жизнь… А еще, сука, ни одного гандона нет. Саша, Андрюха, Колян — все, блять, решили его кинуть одним днем… Оставляя, технически, наедине с Глебом. Серафим буквально валится на высокий барный стул, сам про себя чертыхаясь. В голове гудит, руки-ноги выкручивает, суставы болят, а еще его вдруг бросает в жар… Его раньше так ломало, да? — Это Дора. Она гуль, — глухо бросает Кайнов, даже не поворачиваясь к Сиру. — Я ее лет пять держу. Хочешь — кусай, но она делает пиздатые коктейли. И что-то в мозгу так и вопит — не разговаривай с ним, блять. Но ведь… хочется. А Глеб только на эту Дору едва заметно кривится. Низкорослая девица с совсем глупыми чертами лица, как у одноименной рыбки из мультика. Гуль. Гули оставались смертными, но за счет того, что испили витэ, были преданы напоившим их вампирам почти так же, как «птенцы» своим Сирам. Буквально всю свою жалкую человеческую жизнь посвящали. Интересно, Серафим не обратил эту пизду потому, что ради этого пришлось бы прийти за разрешением к Князю, или сам не захотел? — Она не торчит? — уточняет Глеб, все еще косясь на дуру, что, в свою очередь, максимально влюбленно таращилась на Кайнова. Вот только влюбленность эта была такой… искусственной. — Ты знаешь, что я брезгую наркоманами. Кроме одного случая. Глеб встретил Серафима в год распада СССР. Голубин был приближенным советником тогдашнего Князя, а Кайнов — ветераном Афгана, подсевшим на хлынувшие в страну после войны разнообразные наркотики. И он так-то… Был единственным, кому Глеб даровал Объятия. Ни до, ни после не было никого. И да — для обращения пришлось сначала досуха выпить его кровь, кишащую смесями веществ, а потом уже напоить его своей. Безвкусная обстановка резала ему глаза. Глеб привык к собственной роскоши в пентахаусе восточной секции башни «Федерация» на Деловом Центре — самом высоком здании Москвы-Сити и России в целом. И даже Европы, между прочим. Но в этом был весь Серафим — и как типичный Малкавиан, и как… Да, кажется, он и при человеческой жизни таким был? Полным противоречий и бури эмоций, который никак не мог выразить — кажется, только со своим Сиром и научился, да?.. Потому… — Тебе идет, — усмехается одним уголком губ Князь. — Это место. Оно такое же хаотичное. И я… Горжусь. Тобой. Ты организовал целый бизнес и… — он многозначительно оглядывает беснующуюся на танцполе толпу. А сегодня даже не выходной. И почти наступило утро. — И преуспел. Не даром Малкавиане — прямые родственники Вентру, да? Навеки связаны. И с новой усмешкой одной рукой делает сигнал блядской Доре, чтобы сварганила «Кровавую Мэри», но не на томатном соке, а вторую… так, словно и не было десяти лет разлуки, по-хозяйски кладет Серафиму на бедро. Кайнов так очевидно вздрагивает. Самое целомудренное, блять, прикосновение. Бывало и хуже, интимнее гораздо — чего стоил сам процесс испития княжеской крови. Но сейчас от одной его ладони внутри поднимается настоящая буря — от глухого раздражения до такой… блядской щемящей нежности. Вот так вот брошенные псинки радуются, когда к ним возвращается хозяин — хочется аж на голову залезть, скулить, башкой об ноги тереться… А вместе с тем — пару пальцев оттяпать. И сейчас Серафим брыкается, руку его сбрасывая. А в ту же секунду — вцепляется в нее сам, возвращая на прежнее место. Тут же на блядскую Дору рычит, требуя: — Бегом, блять. Трясло его уже хлеще, чем в любой ломке. И ведь даже бровью не повел в момент, когда девка порезала себе руку, чтобы слить кровь для коктейля. Потому что зачем суррогат, когда рядом… Он бы ни с чем не спутал ни запах, ни вкус крови Глеба. И сейчас… сука, хочется же… Опять ошейник готов был надеть, м? — Не торчит, — выдавливает Серафим невпопад, запоздало отвечая на вопрос. — Даже не пьет. Мне тоже… не понравилось. В мыслях — ебучая каша, и его бросает из одной крайности в другую буквально по щелчку. На протяжении десяти лет Серафим каждый день мечтал, чтобы было… как раньше. Но не было ровным счетом нихуя. И этот косвенный намек, что преуспел он исключительно из-за Сира, ядом отдается в мертвой душе, заставляя ехидно спросить: — Так гордишься, что за десять лет вспомнил про меня, только когда надо было от солнца спрятаться? Не может же, блять, не почувствовать, что он совершенно прозаически обижен. Объятия застали Серафима в самый дерьмовый период жизни не только в физическом, но и ментальном плане — он только вернулся с Афганской войны, но душой еще был там. Его жрали кошмары и тревоги, дело доходило до паранойи и ПТСР, крыша подтекала от выявленного уже потом пограничного расстройства личности, потому что к психиатру Серафим сходил чисто по приколу, уже будучи бессмертным… И вот в таком нестабильном состоянии он и застыл навеки. Потом была связь. Потом был Глеб. И если для него десять лет были буквально одним днем, то для Серафима — это как десять вечностей. Десять вечностей, в которых он вдруг остался один, потому что места в княжеской жизни ему не нашлось. На него не было времени. Очевидно, и желания. Потому и ушел, даже не попрощавшись. И вот сейчас, пока чужая рука опять лежала на его бедре, как раньше, Серафим… не понимал. Если все было хорошо, то… Почему он резко оказался не нужен? А Глеб только вновь усмехается, пусть и мягче обычного — таким Князя лишь его «птенец» и видел, головой качает и… крепче пальцы на его бедре сжимает, привычно поглаживая, пусть и через ткань брюк. — Технически, — возражает он. — Это не я вспомнил про тебя, когда понадобилось спрятаться от солнца, а один из твоих безумных дружков меня пригласил, а ты… Не стал возражать, что я и воспринял за зеленый свет. Ты же всегда был острым на язык, Сим. Что тебе мешало послать меня нахуй ещё на складе, м? Очевидно — так и не ослабевшие Узы Крови? — А если серьезно… — хмыкает Голубин, забирая бокал с красной жидкостью и коктейльным зонтиком у глупой Доры. Скептически вертит его в свободной руке, смотря, как кровь омывает стеклянные стенки, и по итогу педантично потягивает ее через трубочку. — Сим, я — нежить уже порядка ста тридцати лет. Что мне эта десятка? И ведь я тебя не прогонял. Никогда. Я лишь… выполнял свою работу. Ушел ты, а я твой выбор уважал. Вентру классический. Рвущийся к власти, стремящийся всегда быть на шаг впереди остальных… Когда Голубин стал Князем, возможно, его немного занесло в этой престольной игре. И да — он считал уход Кайнова капризом. Оттого природная гордость не давала отправиться на его поиски, хоть, благодаря их связи, он и всегда знал, где «птенец» находится. — Но, если тебе станет от этого легче, — и вновь деланно скучающе мазнув взглядом по кривым неоновым фигуркам, Глеб вполне серьезно смотрит на Серафима. — Я скучал, ебучий ты Малкавианин. И за эти десять лет даже не пытался искать тебе замену. Просто работал. И ведь ни с кем, кроме него, Князь не мог сбросить с себя лишний пафос и даже… улыбаться. На том же складе держался так вычурно, нос задирал… А здесь словно на несколько лет помолодел. Мальчишка буквально — а обращен-то был в полных девятнадцать. — Еще бы ты попытался, — глухо и совершенно, блять, растерянно откликается Серафим. — Я бы убил. Естественно, не Глеба, и дело было далеко не в том, что он его Сир или Князь. Нет, блять, просто… От одной мысли о том, что мог быть кто-то, кроме Серафима, что кто-то другой мог бы отбирать у него внимание Глеба, особенно сначала, когда второй был бы только новообращенным, его пробирает дрожью. Он бы убил. Не быстро. Кромсал бы, блять, по кусочкам, чтобы тот второй вообще пожалел, что на свет родился. Потому что… потому что… Поплыл уже, да? Стоило просто обозначить, что нужен, и… все. Мертвое сердце снова живет. Узы Крови обвязываются крепкими узлами вокруг него, а Серафиму хочется его руками и ногами оплести так, чтобы пошевелиться не смог. Чтобы… не ушел. Он капризничал, это факт. Хотел, чтобы все внимание принадлежало только ему. И ведь прекрасно знал, что как только солнце снова скроется с горизонта, Глеб уйдет исполнять свои великие княжеские дела. Но пока день только набирает обороты, пока у них впереди девять часов отвратительного света… Кого в итоге своим уходом наказывал-то? Себя, получается? Уважао он его решения, блять. Фишка-то в том была, что тяга к причинению себе боли у Серафима была давно. Еще вот с Афганистана, когда мир рушился, разбивался в стеклянную крошку, а боль в разрезанных руках помогала немного заземлиться и вернуть ощущение реальности. И сейчас… Может, это опять будет его самой страшной ошибкой. Может, будет еще хуже, чем эти десять лет, когда он считал себя абсолютным ничтожеством. Но сейчас с губ так легко срывается отчаянное: — Не бросай меня больше. Пожалуйста. Или… не дай съебаться, блять. Мне очень херово было. Одному. — Хорошо, — легко отзывается Глеб. Вентру от одиночества не страдали — это факт. Их великие умы всегда были заняты размышлениями о власти и собственном превосходстве. Малкавиане тоже не все были такими, как Серафим — многие из них банально блядовали, не привязываясь ни к кому конкретному. Но в том и была их особенность — у каждого психоз проявлялся по-разному. Кто-то мог уходить в капитальную кататонию и бессвязную шизофрению, как Андрей, а кто-то… Страдал таким недугом, как Кайнов. Навязчивые привязанности были конкретно его личной чертой, и Узы Крови ее лишь усиливали до абсолюта. Но знал Князь и ещё одного Малкавианина, внезапно открывшего в себе чувственную сторону. Десять лет назад, в тот же месяц, когда Глеба покинул Серафим, к нему на ковер явился Саша под руку с восторженной человеческой блондиночкой, вперед него заявившей, что хочет получить разрешение на Объятия. Это было четырнадцатое февраля, блять. Можно было сразу догадаться, что девка станет одной из Тореадоров. Но Голубину было… не до того. Серафима не было рядом уже две недели. Его горделивый разум плевался ядом в сторону капризного птенца, а тут ещё этот со своей девицей. Пожалуй, ещё никогда Глеб не даровал разрешение на обращение так просто и буквально на отъебись. Потому… — Я так и не понял перфоманса с уходом, — честно выдыхает он, добивая кровавый коктейль. И даже… Позволяет себе придвинуться к Серафиму ближе, буквально растекаясь на его плече. Глеб был выше Кайнова, но при этом более тощим. — Но мне было обидно. Если я стал Князем, это не значило, что я… Про тебя забыл, Сим. И хуй кто из присутствующих скажет что-то на то, что их великий правитель из Камарильи ластится к Малкавианину, владеющему ночным клубом с названием «Психбольница», блять. У Серафима вот, например, слов тоже не было. Он даже шевельнуться лишний раз боялся, опасаясь, что если это сделает, то просто… Проснется. Проснется, и окажется, что это все — сон, очередной бред его воспаленного разума. Такие приколы часто были. Вот с момента, когда только ушел. Немного гипноза, немного собственной крови и денег — так у него появилась «Психбольница». И кажущимися такими бесконечно длинными днями Серафим метался по кровати, не в силах уснуть, фантомно ощущая чужие губы, руки и клыки, слыша голос, чувствуя мягкость волос… Он умереть хотел, блять. Вот искренне. Одно время отказался от еды, пока не сорвался и не устроил кровавую резню в клубе. Естественно, все остались живы — Серафим даже тогда не хотел быть… проблемным. Он кромсал себе руки и горло, но вампирский организм быстро справлялся с любыми повреждениями. Он выл, метался, готовый в любой момент сорваться в ебанную Москву-сити, чтобы сам прощения просить за то, в чем и виноват не был… Наверное, не стоит рассказывать, как сидел в комнате, планомерно стесывая ножом кожу с запястья, чтобы оставалась огромная кровавая рана? Чтобы отрастить новую кожу, даже вампирам нужно было время. Или про то, как заявился к Тремерам, собираясь просить о самом страшном ритуале? Чтобы разорвать Узы Крови магически, с раба нужно было снять кожу. Всю. Лоскутами. И только в момент, когда ты находишься уже на грани, заклинатель сможет прервать связь. Серафим был готов. Забавно, что испугался и сбежал в момент, когда подумал, что… Князю это не понравится. Не хотелось подставлять целый клан собственным выяснением отношений, да?.. Но ему… было… обидно?.. — Ты мог сказать, — совсем тихо выдыхает Серафим. А самого-то, блять, аж мурашит, когда чужое-родное дыхание щекочет кожу. — Я же, блять, не телепат. И когда тебя не было… Хотя забавно, что именно у Малкавиан открывались определенные… способности. В основном это была склонность к Прорицанию, но Серафим был настолько зациклен на Глебе, что никогда не замечал в себе ничего подобного. — Я не могу знать, что нужен, когда тебя просто… нет, — явно с трудом подбирая слова, продолжает Серафим. — Я понимаю, что не могу… требовать все внимание. Но если ты и дальше хочешь… чисто приходить… когда захочется… Лучше убей. Или сам себя убью. — Сим, — аж огрызается Глеб, подрываясь и скаля идеально ровные белые клыки. — Ещё раз, блять, такое услышу и… Кажется, у Князя появилась новая фобия помимо потери своего титула. Сиры всегда чувствуют, когда их птенцы умирают. Голубин не обращал никого, кроме Серафима, но был наслышан от других сородичей, терявших своих чад, что в момент их смерти они чувствовали… Удар в область солнечного сплетения. Причем — изнутри. Словно сердце было готова взорваться. Грудная клетка долго ныла, и эта душевная рана могла никогда не зажить. Не все Сиры были так привязаны к птенцам, но те, кому удавалось установить подобную связь, были… обречены. — Я тоже не телепат, к моему превеликому сожалению, — спокойнее продолжает он. А ведь телепатия пригодилась бы и в вопросах власти, и… в понимании Малкавиан, блять. — И я не мог знать, почему ты решил ко мне не возвращаться. Ты не думал о том, что и я мог считать, что перестал быть тебе нужен? И ты… Не посмеет, сука. Не посмеет быть так жесток. Не посмеет обречь своего Сира на такую боль. Да ведь? — Мы живем в новом веке, Сим. У меня есть телефон. У тебя тоже должен быть. Если нет, я куплю. Мне нужно работать, и я должен буду вернуться в пентхаус. Но я вернусь к тебе не тогда, когда мне захочется, а когда буду тебе нужен. Хорошо? Вот так великий и ужасный Вентру, один из старейших сородичей города, в котором при жизни буквально текла царская кровь, и сдается. Но если хоть кто-то, кроме Серафима, увидит его таким… слабым… Ему не жить. Серафим как не слышит. Он все еще был предательски оглушенным, но эти слова Глеба… Как сверлом в голову впились, перемалывая остатки мозгов в кровь. Виски простреливает фантомной болью, потому что сейчас у него не могла болеть голова, как у людей… Но тогда почему… сейчас… больно, блять?.. Он и при жизни, и в не-жизни одинаково болезненно реагировал на любой упрек, даже если это не было упреком как таковым — просто констатация факта. Ведь и правда не думал, как со стороны должно выглядеть то, что он просто… исчез, не попрощавшись, не оставив после себя никакой записки или чего-то подобного. Одиночество душило, заставляя сделать Глебу так же больно, как он сделал Серафиму, но сознание не видело ничего, кроме собственных чувств. И сейчас, когда пришло понимание, как это должно было выглядеть в глазах Князя, что он почувствовал тогда… У него было нелеченное расстройство личности, и его уже невозможно было вылечить, когда Серафим обратился. Вдобавок ко всему, становление Малковианином возводило все чувства в абсолют, и безумие обостряло тоже. Если ему говорили, что он повел себя глупо, значит это конец. Значит он не достоин ничего хорошего. И даже смерти не достоин. Ему-то, может быть, и станет легче. Но что будет тогда с Глебом? И как будто вся эта неоновая яркость, которой Серафим осознанно себя окружал, резко тухнет. Вокруг становится темно и, сука, страшно. Страшно, что он опять облажается. Глеб ведь только что к нему ластился, а он… он опять… Они ведь были связаны. Не только кровью. — Но ты всегда нужен, — на выдохе шепчет Серафим, вот сейчас даже глаз не поднимая. — Ты не можешь… быть не нужен… В итоге он тоже поднимается. Глаз от пола не отрывает, но улыбается. Слишком болезненно и ломко. — Прости. Я опять все порчу. Если хочешь, на втором этаже есть комнаты… К себе звать и не смеет. — Че ты… — недоумевает Глеб и аж осекается, видя Серафима… таким. — Че ты портишь-то?.. Он правда не понимает. Он же лишь пытался пояснить собственные чувства, что для горделивого Вентру уже подвиг, а ведь именно Кайнов его этим эмоциям и учил… И он же буквально сказал, что они снова могут вместе, будто и не было этих десяти лет. — Ой бля-я-я, опять эти приколы Малкавиан… — сокрушенно тянет Князь. Но, к счастью, Серафим хотя бы не страдал такой шизой, как Андрей. Тот как-то на одном из собраний Камарильи внезапно выпрыгнул в центр зала, присел в воздухе, приложил ладонь, сложенную в виде козы, ко лбу, прорычал: «Рок!» и… Так и замер в кататоническом ступоре. Надолго. Его потом Носферату к себе в канализацию еле утащили… — Все, пойдем, — выдыхает Глеб, трепля Кайнова по раскрашенным красным кудряшкам. — Покажешь мне свою комнату. Вентру только лучшие хоромы полагаются, помнишь? Я выбираю спальню хозяина клуба. — Можешь, она и не лучшая… — рассеянно протягивает Серафим. — У меня там такой срач, знаешь… Но сам факт того, что, имея альтернативы, Глеб все-таки выбрал его, заставляет все внутри перевернуться. И Серафим вцепляется в его ладонь, сам не понимая, насколько сильно это делает. Просто… параноидально кажется, что если сейчас отпустит, Глеб все-таки исчезнет. Или передумает, как минимум. Вдвоем они направляются на второй этаж по лестнице, почти незаметной для посетителей. И все же, рядом с ней тоже стояли два здоровых качка, плечами соприкасающихся от того, насколько оба были широкими. — Тоже гули, — коротко поясняет Серафим, когда они уже идут по ступенькам. — С ними даже проще. Тупые, как пробки. Он и не хотел их обращать. После того, как он сам в полной мере познал связь между Сиром и его птенцом, Серафим не хотел что-то, хотя бы отдаленно похожее на их узы с Глебом, создавать с кем-то другим. Гули были покорными и послушными… А вторжения бессмертных он и не боялся. Раньше вот даже хотел, чтобы кто-нибудь открутил ему башку. В спальне Серафима все тех же фигурок не было, зато почти все стены были замотаны гирляндами. В углу даже, блять, обнаружилась маленькая елка, и черт знает, это осталось с прошлого Нового года или хозяин уже готовился к предстоящему. Какая-то фигурка с привидением, рассыпанные, блять, фломастеры, наспех скинутая одежда, из которой выделялись какие-то яркие неоновые кофты, забавно смотрящиеся с черно-белыми майками… Чистый хаос, как и сам Серафим. Но гирлянду всё-таки выключает, чтобы не нервировать такого долгожданного гостя. И так и зависает с пультом в руке, понятия не имея, что делать. То есть… раньше бы уже давно на шее повис… А сейчас, блять? Вроде Глеб и сам ластился, но после своей недоистерики Серафим… сомневался. — Если спать буду, когда уйдешь, разбуди, — глупо просит Кайнов в итоге. — А то шизу словлю. Решу, что опять приглючился. — Без проблем, — вновь спокойно соглашается Князь. И теперь, ничуть не смущаясь беспорядка, к которому привык ещё тогда, когда они жили вместе на регулярной основе, наконец сбрасывает с плеч шубу, пропитанную кровью казненного Славы. Под ней — тонкая аристократичная белая рубашка и узкие черные брюки. Светлые волосы средней длины сегодня были собраны в хвостик, и сейчас Глеб их распускает. И теперь… Сам подходит к Серафиму со спины. Вновь обнимает его первым, сцепляя руки у него на животе. Из-за разницы в росте Голубин упирается носом ему в затылок, но великий Князь все равно сгибается, чтобы положить подбородок ему на плечо. — Что-то не так, Сим? — лукавым тоном уточняет Вентру, в таком прижатом положении ощущая, как его личный Малкавианин напрягается всем телом. — Ты кажешься грустным. Совсем не радостным тому факту, что воссоединился со своим Сиром… Дядька-мозгоправ это состояние называл дереализацией. Естественно, вампирская психология ему была недоступна, но… имело место быть. И сейчас, блять, обидно терять такое драгоценное время на то, чтобы просто пытаться… осознать. Вообще все происходящее. А еще тревожность выкрутилась настолько, что атрофировала навык хотя бы минимального понимания шуток. И сейчас Серафим даже слишком резко разворачивается в его руках, чтобы увидеть лицо. Тянется к шее, поднимается выше, запуская пальцы в теперь распущенные волосы, даже слишком осторожно перебирая их. А раньше-то… аж оттягивал, заставляя достопочтенного Князя ругаться. — Я про тебя, кстати, пиздец песен накатал, — вдруг делится Серафим. О да, небольшая сцена на первом этаже использовалась очень активно, и чаще всего — именно хозяином клуба, из которого иногда… лезло. Неконтролируемое и пугающее его самого. — Оно очень пиздострадальческое, но тебе когда-нибудь придется это послушать. Любил музыку. Очень. И если обычно это было что-то очень нервное, выворачивающее душу наизнанку, то иногда… Интересно, насколько Глеба перекосит, когда он узнает, к скольким прилипчивым трекам последних десяти лет приложил руку Серафим?.. И хотя внутри все еще роется что-то мерзкое и гадкое, он ведь… Так ценит, блять. Буквально каждую секунду вместе, которая ощущалась как благословение для вампира, который этого не заслуживал. И хочется… доказать. Выслужиться, что ли?.. И сейчас Серафим, поддаваясь стихийному порыву преданности и нездоровой, всеобъемлющей привязанности, которую вряд ли мог познать хоть один обращенный, тянется к его шее. Слева, чтобы не испортить татуировку с «Memento Mori» с другой стороны. Помни о смерти, блять. Серафиму его новая не-жизнь подарила… так много. Он губами прижимается почти под линией челюсти, медленно, точечными поцелуями повторяя линию сонной артерии. И в какой-то момент останавливается. Не отстраняется, но… теперь вместо ласкового прикосновения губ кожу царапают клыки. Без разрешения Серафим не кусал никогда. Но Глеб никогда и не запрещал. Ни разу. Сейчас тоже не собирается. Лишь одобрительно запускает пальцы со старинными перстнями ему в красные кудри, позволяя. И сам даже не пытается скрыть того факта, что пульс учащается. Буквально долбит, как бешеный. Глеб никому не давал свою кровь, кроме Серафима. Даже гулей не создавал. И из соображений, что кровь Вентру не должна доставаться абы кому… И потому, что ему просто претила мысль о том, что к нему бы привязался кто-то другой. Острые клыки протыкают кожу мягко. Даже нежно. Голубин чуть вздрагивает от ощущения сладкой боли в области шеи, теплой пульсацией расходящейся по всему остальному телу. Давление в сонной артерии очень сильное — если неаккуратно укусить человека, кровь будет бить фонтаном, но у вампиров она гуще, хотя именно в артериях такая же ярко-красная, и потому сейчас лишь проливается, струйками сползая вниз, чтобы пропитать ткань дорогой и идеально выглаженной белой рубашки. Глеб физически чувствует, как часть его энергии перетекает Серафиму. Он не пил крови своего Сира десять лет, и, вероятно, следующую ночь он проведет в абсолютно одурманенном состоянии. А Князь… Позволяет себе ухмылку, упиваясь этим ощущением. Наклоняет голову назад, ещё больше открывая шею, и даже глаза блаженно прикрывает. Ведь новое укрепление Уз Крови означает… Обновленную власть над и без того зависящим от него созданием. Серафим и сам это чувствует. Он всегда ощущал себя как… не то что в клетке, но закованным. Псинкам все тем же строгие ошейники надевают, которые шипами в шею впиваются, а они и не против, потому что хозяина обожают безмерно. А он сейчас не просто согласился ошейник надеть. Он его, буквально, сам в руки Глеба вложил и шею подставил, чтобы затянул потуже. Шипы впиваются в кожу, раздирая плоть — точно так же, как он сейчас терзал шею Глеба. И умел ведь жрать аккуратно — этот блядский педант и учил. Но сейчас в моменте забывает обо всех правилах, раздирая кожу. Кровь пропитывает не только воротник, но и почти всю левую сторону кипельно-белой рубашки… Жабо только не хватало. А Серафим ведь подгонит. И так сложно отстраниться сейчас, но когда он это делает… Зрачки расширенные, как раньше, когда наркоманил, однажды почти дойдя до передоза — даже и не придавал ведь значения странностям своего нового знакомого. Губы, подбородок — все перепачкано кровью, и у Серафима реально трясутся руки, когда он собирает ее пальцами. А в голове впервые за долгие десять лет — ни одной мысли. Только неожиданно приятный белый шум и при этом… желание. То ли выслуживаться, доказывая свою бесконечную любовь и абсолютную преданность, то ли просто… желание. Укус начинает затягиваться у него на глазах, но Серафим все равно ластится снова, едва не мурлычет, когда языком скользит по им же оставленным кровавым дорожкам, зализывая дырки от собственных клыков и почти что извиняясь. Гипотетически — он взвоет ночью же, когда снова окажется один. На стены лезть начнет. Но при этом Серафим не уверен, что по-настоящему пожалеет. — Счастлив? — интересуется он, как ни в чем не бывало, когда поднимается немного выше, чтобы аккуратно прихватить зубами — но не клыками, а передними, вполне человеческими — мочку уха. И Глеб вновь усмехается, обнажая собственные клыки. Собственнически хватает Серафима за кудри на затылке, немного грубо оттягивая его голову от себя в сторону — но только для того, чтобы заглянуть в глаза. А у самого-то в темных зрачках, что почти поглотили собой светлую радужку, настоящие архидемоны хороводы водят. Банальные бесы — для Князя слишком мелко. И смотрит-то так… Как довольный хозяин. Как страстный любовник. Как гордый Сир. И он вновь позволяет больше. Горделивые Вентру любят, когда к ним тянутся, когда их восхваляют и превозносят, когда их желают. И любят давать желаемое издевательские небольшими порциями. И сейчас Глеб сам Серафима целует. На его губах осталась кровь, но собственная Голубина не интересует — вместо этого он, углубляя поцелуй, с силой кусает Кайнова за кончик языка. Да, так крови немного, но… Отстранившись, Князь с многозначительной дьявольской улыбкой облизывается. И… Давит своему созданию на плечи, заставляя упасть на колени. — Пока недостаточно счастлив, — наконец отвечает он. — Как тонки ваши намеки, Глеб Геннадьич, — деланно страдальчески вздыхает Серафим, а самого-то, блять, с головой выдают и глаза горящие, и трясущиеся от нетерпения и сладкого предвкушения руки. Вообще-то, до того, как в его жизнь с двух ног влетел Глеб, Серафим в душе не ебал, что можно вот так, что… Себя, блять, и пальцем не тронуть, но обкончаться от того, что твоему любимому не-человеку хорошо. Но великий Князь научил. По сути, блять, создал и воспитал себе идеального любовника, только под него и заточенного. И ведь буквально же. К нему девчонка из Носферату катила. Серафим даже не помнил имени, но стабильно по ночам, если покидал «Психбольницу», находил на пороге выложенное из дохлых крыс сердечко. Да и вообще, блять… Сейчас, став вампиром, мог наделать себе гулей и хоть кровавую оргию устроить прямо посреди клуба. А не хотелось, блять. Только вот одного его и хотелось. И сейчас Серафим уже привычно разбирается с ремнем и тянет вниз слишком, сука, узкие брюки вместе с бельем. Спасибо, что не кожаные. Было дело. И хочется клыками прямо сейчас впиться и в бедренные артерии, всего, блять, искусать и облизать, но самый что ни на есть знатный стояк привлекает внимание сильнее. У Серафима аж дух вышибает, и все эти истинно Малкавианские шутки про «Это ты меня так рад видеть?» из головы вылетают. Заткнуть все его тревоги у Глеба получалось филигранно. А еще он так восхитительно бесится, когда Серафим издевательски самым кончиком языка проводит от основания до головки. Но исправляется Кайнов быстро. Когда у тебя во рту клыки, сосать, на самом деле, пиздец как неудобно, но Серафим сам себе губы распарывает, заново приспосабливаясь… Не укусит же. Ни за что. Особенно когда, расслабив горло, берет член в рот полностью, аж носом упираясь в тонкие косточки Глеба. Как там, блять, завещал великий Князь? Спорим, она вместит себе в глотку револьвер? Серафим отлично знал, как ему нравится. Он единственный знал Глеба от и до — и физически, и душевно. Знал, как сделать ему максимально хорошо. И сейчас, когда головка упиралась в горло снова и снова… С губ Голубина срывается стон. Он все еще скалит клыки в самодовольной ухмылке, но на контрасте с этим даже почти ласково по новой запускает пальцы в красные кудряшки Серафима. И даже оттягивает их несильно — так, чтобы не причинить боли. Разве что самую сладенькую малость. И теперь он мягко перебирает пряди, но и сам не может просто стоять на месте — Глеб позволяет себе толкаться худыми бедрами вперед, буквально трахая Серафима в рот. Клыки — помеха, да. Но Князь настолько доверял своему птенцу, что прекрасно знал — он бы в жизни не задел ими его член. Кровь, что оставалась на губах Серафима, теперь размазывается по всей длине, и Глеб, не прекращая томно стонать, хватает его за волосы жестче, требуя: — Слижи, блять. У Голубина было много партнеров до Кайнова. Да даже в человеческой жизни — девятнадцатилетний почти-царевич оприходовал большую часть молоденьких служанок. Став вампиром, Глеб и вовсе не отказывал себе в плотских утехах, но… С появлением Серафима впервые в не-жизни остановился на единственном партнере. А ведь ломался он долго. Лет девять, получается? Глеб обратил Серафима в девяносто первом. И только в нулевых пришел… к некому романтическому осознанию, до этого держа птенца рядом лишь в качестве вампирского потомства. И с тех пор… Ни на кого другого даже взглянуть не мог. А с уходом Кайнова и вовсе ушел с головой в княжеские дела, невольно держа целибат ебанное десятилетие. Чтобы сейчас… …все ощущалось столь чувственно и ярко. И скоро на губах Серафима алый цвет смешается с белым, блять. Семя, которым невозможно зачать детей в прямом смысле, но которое все равно оставалось спутником тех головокружительных оргазмов, что раз за разом дарил ему этот чудесный рот. А Кайнов только протестующе мычит. Он что, блять, пережил все прелести обращения для того, чтобы сейчас не блистать полным отсутствием рвотного рефлекса и необходимости дышать? А кровь… можно и потом… И сейчас Серафим только увеличивает темп, помогая себе языком, но не руками. Слишком просто же. Но в Глеба вцепился так, что если бы он был не Князем, точно бы все кости ему переломал… До чернющих красивых синяков. Это единственное, о чем в бессмертной жизни жалел Серафим — невозможность оставлять следы. Укусы, засосы, чтобы каждый, даже самый лошпедский каитифф, знал, что Князь, блять, занят. Самым ебнутым на свете Малкавианином с бедами с башкой, который им ни с кем делиться не собирался. Чтобы никто даже, блять, смотреть не мог… Добивает Серафим, когда втягивает щеки — так старался, блять. И тогда рука на его затылке сжимается сильнее, снова буквально насаживая на собственный член до предела, чтобы излиться в горло. Серафим глотает все — как будто у него вообще был какой-то выбор… или желание сделать обратное. И только потом, на контрасте со всем этим развратом, почти ласково скользит языком по всей длине, собирая кровь, смешавшуюся с его слюной. И, сука, впервые за все эти ебучие десять лет Серафим был… счастлив. Родители вот… ангелочком называли. А могли ли даже теоретически предположить, что любимый сыночка будет так блядушно стоять на коленях перед вампирским Князем? — А теперь? — мурлычет Серафим, с колен не поднимаясь, но ластясь кудрявой головой к бедру, как кот. Бедренную косточку зацеловывает, совсем немного клыками задевая… — Счастлив? — Безусловно, — довольно выдыхает Глеб, вновь перебирая его волосы пальцами. То, что никому не удавалось извести его так, как это делал Серафим буквально по всем пунктам, — это сраный факт. Собственный птенец мог сделать очень хорошо физически, мог порадовать, а мог и разозлить так, что в нем пробуждался первобытный Зверь, желающие растерзать разом половину Москвы. Но сейчас… Птенчик заслужил поощрение. Было даже слишком хорошо. Потому Голубин его с колен поднимает, попутно поправляя на себе одежду со свойственной Вентру педантичностью. Выражение лица вновь такое по-королевски нечитаемое, но только Кайнов, знающий всю его суть, мог увидеть этот совершенно лукавый взгляд. И теперь Князь свое дитя по-прежнему грубо толкает на кровать, заставляя матрас жалобно заскрипеть. И сам наползает сверху, чтобы над Серафимом и нависнуть, в это же время пробегаясь кончиками пальцев по его боку. Ткань тонкой майки не могла передать тех ощущений, что возникли бы, коснись он открытого участка кожи, но… Не это было целью Глеба. Одной рукой он расстегивает ремень Серафима, при этом не разрывая зрительного контакта. И потом… Всей ладонью и ныряет сразу в белье, бесцеремонно обхватывая практически каменный член, но… Никак ею не двигая. — Попроси, — требует Глеб. Это было блядской подставой. Знал же прекрасно, что просить прямо Серафим не любил больше всего на свете. Это ощущалось так, блять, тупо. И обычно для достижения понимания с Глебом ему слова и не требовались, но сейчас… И чисто рефлекторно хочется толкнуться навстречу его руке. Серафим и пытается, пока его не вжимают в матрас так, что аж какая-то из костей хрустнула. Хочется и поцеловать, губы ему все клыками разодрать за каждый день, проведенный в одиночестве, но Глеб уворачивается. Серафим рычит от искреннего негодования, потому что единственное, что ему дают — запустить обе ладони в светлые волосы. И ведь, блять… подумал же. Про него. Сам. Серафим сам просить и не думал — ему было достаточно самого факта, что его только что поставили на колени. Но… но… Ладно. Как Серафим был единственным, кто видел более мягкую и чувственную сторону Князя, так и один лишь Глеб видел его таким восхитительно-покорным. Чтобы был податливым, позволяя с собой делать все, что захочется. — Пожалуйста… подрочи мне… — совершенно искренне умоляет Серафим, бездумно пытаясь прижаться ближе. Но сам собой бы не был, если бы не вбросил это совершенно ужасное: — Папочка. А то развел тут, блять… Хотя, буквально, и не припиздел… Глеб же его создал… И тут же, пользуясь секундным замешательством великого Князя, так порнушно-призывно стонет, уткнувшись носом ему в висок, что за такое блядство, вообще-то, можно было и знатного леща получить. И как же хорошо он своего Князя знал — именно это он сейчас и получит. За вот эту свою истинно Малкавианскую развязность. И все равно пощечина прилетает даже чересчур мягкая. Для вампира — вообще ничто. Но сразу после Глеб свободной рукой его подбородок обхватывает уже с силой, буквально обездвиживая и обратно в матрас вжимая. — Пиздец, блять, — ворчит Князь, но… Двигать ладонью в штанах все же начинает. Попросил же все же, сука, пусть и в своей ебанутой манере. Но делает это издевательски медленно, хоть и чувственно. Серафим явно беснуется, пытаясь двигать бедрами навстречу, темп ускорить, но Глеб на него рычит, как полагает строгому Сиру, и к хуям затыкает поцелуем. И лишь тогда, когда снова его за язык прокусывает до крови, своим слизывая каждую капельку, начинает двигать рукой активнее, выбивая из Кайнова стон за стоном себе же в губы. И даже раздеться, блять, до конца не позволяет — если на великого Вентру попадёт хоть капелька чужой кончи, он заставит своего птенца слизывать и ее. А Серафим бы слизал. Вообще как нехуй делать. Но пока единственное, о чем у него получалось думать — это о том, как восхитительно ощущалась просто рука Глеба. И его губы. И язык. И просто понимание того, что это… Глеб. Не просто Князь, не просто Сир, а именно… Глеб. Единственная причина того, почему Серафим на самом деле не умер за эти десять лет. Ведь ради него, ради того, что сейчас происходило… стоило, блять, жить. Страдать. Умирать. Но какую-нибудь хуйню типа того, что прождал бы его еще десять лет, Серафим не мелет. Потому что вот это был, по факту, ебанный пиздец. А пока он позволяет себе буквально тонуть в этом ебанном удовольствии. Щека приятно ныла, хотя пощечина и правда была легкая. Слегка опух прокушенный язык, губы от постоянных шальных поцелуев почти жгло, а Серафим все остановиться не мог. Стоило Глебу буквально чуть отстраниться, Кайнов тянулся обратно к нему. Если не мог дотянуться до губ, просто утыкался в шею, то зацеловывая так, что, будь они людьми, ни единого места на коже бы не осталось от засосов, то снова кусая, но так… не серьезно совсем. У него даже клыки вонзить не получалось от того, насколько было хорошо. Аж в глазах потемнело, блять. И Серафим всегда был самым нетерпеливым из них двоих, а потому сейчас, когда сам понимает, что до самого, блять, крышесносного оргазма оставалось всего-ничего… — Руку, блять, убери… — едва не скулит Серафим Князю на ухо, срываясь на новый стон. — А то я же, блять… слижу… Ты же знаешь… А Глеб только снова ворчит, глаза закатывая, и, разумеется, руку достает. Будет, блять, ещё его птенец ему собственную сперму с пальцев слизывать… Но он все равно доводит его до лихорадочного пика, вновь лаская уже через ткань белья. Брезгливость Вентру желанию доводить до измождения любовников — не помеха. Потому что Глеб губами каждый стон Серафима ловит и финальный тоже хочет. И когда тот, блять, изливается в собственное белье, Голубин ему в губы довольно ухмыляется. Даже так вышло… громко. И теперь Князь расслабленно валится на матрас рядом со своим созданием. Улыбается, глядя в потолок и подложив руки себе под голову. Чем хороши организмы вампиров — они не могут уставать, как люди, и, в принципе, даже тот сон, в который они погружаются на световое время дня не так уж им необходим. Чаще всего он нужен, чтобы восстановиться от ранений или просто скоротать время до следующей ночи. От скуки. И потому Глебу совсем не жаль, что они с Серафимом потратили драгоценные часы сна. Но все равно, пока даже где-то там светит солнце, сородичи чувствуют себя достаточно сонливо. И потому… Да, поспать в этих вечно прилипчивых объятиях Кайнова кажется идеей весьма заманчивой. И потому… — В душ сходи, — лениво советует Голубин. — И трусы поменяй. И возвращайся. — Бегу-бегу, папочка, — самым ироничным тоном отзывается Серафим… и с матраса подорваться, превозмогая то, как размякли все мышцы в теле, успевает быстрее, чем на его горле смыкаются чужие клыки. Хотя никакой гарантии в том, что это не произойдет, когда он вернется, не было. Но ведь… Серафим так обожал драконить Глеба. Знать, что только он может видеть его настоящим, без вот этого вот всего княжеского пафоса и лоска. С растрепанными по подушке по волосами, Серафимом же искусанными губами и руками, что творили сейчас на редкость развратные вещи. Просто вот… собой. И это, на деле, про такое мощное доверие, что у Серафима всегда голова кругом шла. Он его не проебет. Знает прекрасно. Умрет скорее. Просто пока в голове мелькает безумная мысль, что… он все-таки в душе не ебет, как проживет новую ночь один. А Серафим будет один — как минимум, Патриарх потребует ответ, почему одно из его первых созданий было убито. А когда Серафима хуевило, он начинал творить редкостную дичь. И скорее всего, скоро он получит сильнее, чем легкую пощечину. Но в этом тоже была такая… нездоровая прелесть. Потому что мирного и вот такого расслабленного Глеба Серафим любил так же сильно, как когда он выпускал своего Зверя, неся за собой боль. — Я быром, — заверяет Серафим. — А потом собираюсь обнимать тебя так, что ты взвоешь. Голубин для виду кивает. Чисто, чтобы бдительность усыпить. Потому что вообще-то в его планы входила… месть за этот внезапно всплывший ужасный дэдди-кинк. И Глеб так и лежит, втыкая в потолок, пока Серафим не уходит в личную ванную, выход в которую имелся прямо из спальни, и пока не слышится шум выключенной воды. И тогда… Князь умел быть бесшумным. Годы отточенной сноровки. Более скрытными умели быть только Носферату. И теперь Глеб крадется в ванную, чтобы… Вероломно с силой Серафиму прописать по заднице. — Никаких папочек, блять. *** А пока вампирская элита, негласно пафосно прозванная «советом», вершила чужие судьбы, решая, будет ли жить новообращенный и как казнить его Сира из Носферату, в самой дикой части города разворачивалась своя драма — ничуть не хуже любовного треугольника между Малкавианином, Тремером и Тореадоршей или воссоединения Князя из Вентру и его птенца Малкавианина. Серебряный бор считается островком природы в шумной столице, но умные Гангрелы осознанно выбрали своим убежищем не его, а Тимирязевский лес — слишком людно. Первым это место нашел Илья, обращенный самым истеричным из Малкавиан — Юрой — в двадцать третьем году. Но сам Мазелов не проявил признаков никакого из кланов и вскоре оказался брошен своим создателем. Хотя, судя по всему, Юра бросил его даже не поэтому, а… просто так. Как захотел птенца, так и перехотел. Но в этом году взбалмошный Сир повторил сей трюк, обратив ещё одного безродного — Глеба Викторова. Разумеется, его он тоже бросил. Ныне никто не знал, куда делся Юра… Возможно, так и умер, выйдя под солнце?.. И теперь столица пополнилась двумя никому не нужными каитиффами, что чмонно заняли Второй пляж в Серебряном бору. Третий они осознанно избегали, ибо тот был слишком велик, Первый не смогли найти, а на Втором хотя бы был ресторан, а где ресторан, там и пляжные зонты… К счастью, сородичи не могли чувствовать холод, иначе бы октябрьской ночью у грязных вод Москвы-реки было бы совсем нехорошо… Илья и Глеб стали друг другу названными братьями — и по Сиру, и по общей ненужности остальному вампирскому сообществу. Но кое-кто их все же иногда навещал… Юркая лисичка, всегда пугавшая Викторова до дрожи в костях, потому что, ну… Мазелов говорил, что ее Сир — настоящий древний волк… А ещё… Когда она принимала человеческое обличие, то всегда была голой… Глеб же и при жизни несчастным девственником был. И это было… весьма неловко. — Вот она — наша вечность… — печально вздыхает он, сидя прямо на пожухшей траве, потому что на Втором пляже даже не было песка. — Нас впереди ждут века, а то и тысячелетия одиночества и ненужности… Возможно, Викторов все же не выдержит. Пока единственной причиной, почему он до сих пор не позволил солнцу себя испепелить и продолжал прятаться под зонтами, был именно его братишка Илья. Но тот не успевает Глебу ответить — в лесу позади раздается слабый треск веток, заставляя обоих каитиффов вздрогнуть и обернуться. К ним выходит все та же лиса. И на этот раз она была с гостинцами — Анжела старательно перла за собой две немаленькие заячьи тушки. Оставалось лишь догадываться, откуда она взяла, блять, зайцев, но судя по тому, как она швырнула их парням с воинственным тявканьем, она была очень недовольна, что ей никто не помог. А Илья аж забыл, что сказать хотел. Пускай к моменту, как Анжела добралась до них, тушки потеряли достаточное количество крови и успели остыть, у него рот наполняется слюной. Свежее, только что убитое мясо было для них с Глебом неслыханной роскошью. Из опасения случайно оказаться на территории, принадлежащей кому-то из клановых вампиров, они не покидали облюбованный пляж, перебиваясь либо случайными бомжами, либо крысами. И то, за них приходилось пиздиться с Носферату. Илья храбрился, пытался скалить зубы, но они были такие страшные и мерзкие, что потом он просто рыдал на плече своего товарища по несчастью. Их не пускали никуда, не принимали нигде, но при этом все про них знали. А после того, как Анжелка разболтала, каким жутким является Князь, у Мазелова дело дошло до паранойи. Он и бомжей кусать стал бояться. Вдруг… нарушат правило какое-нибудь… ну, принятое среди правильных вампиров… И жуткий Князь явится по их душу лично? Страшно же. Постоянно, блять, страшно! И голодно. И холодно. И было страшно одиноко, но потом появился Глеб, и Илюха все еще лелеял надежду, что однажды они пробьются. Что они всех победят. Но пока оставалось лишь пускать слюни на свежее мясо и… — Отвернись! — дурниной верещит Илья и резко разворачивает своего младшего братика за плечи, спиной к лисе, которая явно собиралась обратиться в человека. — Она же сейчас сиськи показывать будет! Сисечки Илюшу волновали еще будучи человеком, и при становлении вампиром это чувство лишь обострилось. Но на эти сисечки смотреть было запрещено. — Я папе расскажу, что ты мою грудь сиськами называешь, — хмыкает Анжела в человеческом обличии. — Как думаешь, ему понравится? Вампиры потеть не могли. Но Илья сейчас взмок, как последняя тварь. — Раздевайся! — судорожно шепчет он Глебу. Как будто решил, что если игнорировать лису, проблем у них будет меньше. — Типа… отдай ей толстовку! Может, тогда большой и страшный волк их пощадит?.. Викторов подрывается на ноги, как кипятком ошпаренный. Дрожащими руками стягивает с себя одну-единственную толстовку, которая была на нем все последние несколько месяцев после Объятий… Но Илье его футболка нужнее. Она и так вся потрепанная и в дырках… Он в ней уже год… И теперь ещё и наполовину раздетый Глеб не глядя швыряет свою толстовку Анжеле. К счастью, даже прямо в руки попадает. Более-менее чистая будет. И хорошо, что эта из Гангрел по росту гномиха, утонет в ней… А то там же не только сиськи, но и… кое-что ниже… И лишь тогда, когда шорох ткани за их спинами затихает, оба каитиффа оборачиваются к своей гостье. У Глеба тоже так слюной рот и наполняется при одном взгляде на дохлых зайцев… С некоторых пляжей, кстати, вдали можно было разглядеть башни Москвы-Сити. И где-то там, в одной из них, регулярно шикует Князь… С сотней шуб и реками свежей человеческой крови… — Можно?.. — дрожащим голосом интересуется Глеб у Анжелы, кивая на одного из зайцев. Он же боялся даже есть без разрешения… — А я кому притащила, вообще-то? — ехидничает лисичка в ответ. — Кушайте, давайте. Я вот от папы сбежала, жизнью ради этих зайцев рисковала, чуть не надорвалась, а вы еще и… И осекается, когда на весь пляж раздается влажное чавканье. Они с папой Максом часто трапезничали и в зверином облике, и он же и приучил Анжелу быть аккуратной вне зависимости от того, в каком облике они находятся и насколько сильно она голодна. Она бы в жизни себе не позволила вгрызться в добычу так, как сейчас делали несчастные. У Анжелы постоянно вылетали из головы имена, но этого, теперь голенького, она окрестила Кудряшкой, а второго — Носиком. Полетели кишки. Полилась кровь. Заячьи шкурки становились все меньше, как будто ссыхались, и Анжела мысленно попросила у них прощения за такую смерть. Сожрут ли несчастные кишки лисичка знать не хотела, но была уверена, что да. — В общем, — щебечет она, садясь прямо на траву и очень надеясь, что сегодня ее не погрызут клещи, — мы только что с совета! Папа, скорее всего, мне хвост откусит, когда поймет, что я сбежала, но… Солнце скоро. А она поскакала кормить несчастных и всеми брошенных сородичей, которые ничего вкуснее крыс в жизни не пробовали. И скорее всего, папа будет рвать и метать, но у Анжелы был гениальный план, где она сможет переждать солнце. Успеет же. Это обычные люди часа три бы шли, а она бегает быстро… Наверное. Идея спать под одним зонтом с Носиком ей не очень нравилась. — В общем! — восклицает представительница Гангрел. — Один Носферату подарил Объятия человеку. Князь его казнил, но новенького забрали к себе Брухи. Он теперь член клана. Я надеюсь, мама Аня о нем позаботится… Илья давится зайцем. От неожиданности у него даже отвисает окровавленная челюсть. И он оборачивается к Глебу, смотря только на него, но при этом говоря с Анжелой: — Взяли… в клан… без Сира?.. — Ну да, — беззаботно откликается Анжела. — Там за него целая драка была. Красавица говорила, что его не надо казнить, а Грустная Кудряшка говорил, что его можно отдать к Малкавианам, потому что Красная Кудряшка его откормит и всему научит… — К… Брухам?.. — не менее чмонно переспрашивает и Викторов. Он бы понял ещё, если бы это были Малкавиане или Тореадоры. У первых просто ветер в головах, а вторые, бывало, сильно скучали и оттого романтизировали любой чих. Но… Бруха?.. Спасибо, что не сразу Вентру… Вот тут-то Глеб и не выдержал. Совсем пожухшая заячья тушка валится и его дрожащих рук, и он бестолково плюхается на пятую точку — прямо на по-осеннему сырую траву. И… ревет. Горячие слезы катятся по татуированным щекам, смазывая звериную кровь на губах и подбородке. — Почему, Илюш?.. — хнычет он. — Почему всем везет, но… но не нам?.. Почему мир так жесток?.. Почему-у-у?.. Мазелов ревет тоже. Прямо навзрыд. И в порыве абсолютной братской любви он вцепляется в Глеба обеими окровавленными руками, чтобы его обнять, притягивая к себе, и заверить: — Ничего, Глебыч, ничего!.. Мы еще их всех победим! Мы… мы свой клан создадим! И еще самого Князя с престола свергнем! И тут же язык насквозь прокусывает, воровато озираясь по сторонам, как будто Князь сейчас выпрыгнет на них из темноты и перегрызет обоим горла. Илья ведь даже не мог догадываться, что его главному ночному кошмару сегодня будет совершенно точно не до них. А Анжела глазами на них хлопает, обнимая колени, и не знает, что делать надо. Ей ведь достался самый лучший Сир. После того, как уродливая серая и невкусная черепушка покатилась по полу, папа Макс стал самым старым вампиром города. Он ее защищал. Учил всему, что знал сам. Всегда отдавал ей самые лакомые кусочки с самой сладкой кровью, хотя сам довольствовался буквально парой глотков из какого-нибудь сухого места. Давал спать у него под теплым боком днем и пушистым хвостом прикрывал, чтобы солнце не светило. Анжела не помнила, были ли у нее родители, когда она не была лисой. Но сейчас у нее был папа Макс, а еще будет мама Аня, если он перестанет ничего не понимать. И Анжела даже представить не могла, как это — быть совсем одним. — Вы бы, может… К Князю сходили… — предлагает Анжела смущенно. — Он с Красной Кудряшкой ушел, а папа Макс сказал, что значит, что он будет добрым… Может, и вас пожалеет… — Нет-нет-нет! — перепуганно лепечет Викторов. — Он же Глеб, вдруг ему не понравится, что я тоже Глеб… Он же помнил Голубина по дню Объятий, когда Юра привел его на ковер, чтобы получить разрешение на обращение… Князь совсем мальчишкой выглядит, молодой и тощий, но один его высокомерный взгляд пробирал до дрожи в кишках и заставлял съежиться и плакать… Сир Юрий тогда ещё раздражался, что плачет кто-то кроме него… Мол, страдать только он имеет право… И так они с Ильей и остаются сидеть в чмонных объятиях друг друга. Их рыдания было слышно, должно быть, даже в дальних домах спального района через речку, потому что в какой-то момент раздается гневный человеческий вскрик: — Закройте пасти, я ментов вызову! А лисички уже и след простыл. Где-то в лесу осталась валяться толстовка Глеба… *** Ночью в «Кислотном доме» всегда было особенно шумно. Когда-то давно Бруха стояли во главе древнейших мировых цивилизаций. Они правили в Месопотамии, в Персии, в Вавилоне, и были важнейшими фигурами на мировой арене. Но если главной слабостью тех же Малкавиан было безумие, то для членов клана Бруха им стал гнев. В стремлении к безграничной свободе они убили собственного Прародителя, за что были изгнаны самим Каином из легендарного Первого Города — место, где отсутствовал Маскарад. Вампирам поклонялись, их почитали, у них не было нужды прятаться, что, однако, со временем привело к бесконтрольным Объятиям. Тогда зародилось Общество Леопольда — организация, взявшая на себя миссию по избавлению мира от бессмертной чумы. Тогда же Первый Город скрылся в Потопе — словно что-то, что стояло выше самого Каина, противостояло подобной анархии в вампирских рядах. Тогда же Брухи учились выживать. Бруха принадлежали к Камарилье лишь номинально. Провокаторы и бунтари, они проверяли многовековые традиции на прочность буквально одним фактом своего существования. Многие Бруха становились анархами, пренебрегая авторитетом и правлением Князей… Однако действующему московскому Князю повезло. Ведь едва ли он хотел бы иметь у себя во врагах действующего главу Брух. Сергею Круппову было двадцать девять лет на момент, когда на него обратил внимание сам Патриарх. История умалчивала, что именно привлекло внимание Патриарха в будущем революционере, но доподлинно было известно, что в первые же дни после обращения Круппов уже стал Сиром для своей младшей сестры и лучшего друга, что было неслыханным среди сородичей. Завистники судачили, что Сегу продвинули по негласной карьерной лестнице, но… по факту, он добился всего сам, вскоре свергнув прошлого главу. При нем Брухи изменились. Они оставались все такими же непокорными бунтарями, являясь самым многочисленным кланом, но Сега держал их под контролем. Железный кулак Круппова жестоко наказывал тех, кто шел против его воли, а еще… он буквально всегда, блять, знал все. При нем же у Брух появился «Кислотный дом». По площади этот клуб в три раза превосходил ту же «Психбольницу», но по роскоши мог смело конкурировать с «Везувием». В отличие от аляпистого детища княжеского фаворита, все было выдержано в стиле черного минимализма, хотя и не без примесей неона. У Сергея была одна слабость. Любимая младшая сестра, которой он позволял многое. В том числе и разбавлять его любимый тотал блэк яркими неоновыми огнями. Сейчас на первом этаже клуба бесновалась толпа смертных, даже не подозревающих, что среди них отрываются и другие Брухи. Верхушка же расположилась на втором этаже, где был личный бар и свободное пространство, где происходило… негласное посвящение. И Сега лишний раз убедился, что не ошибся, когда вступился за новообращенного на последнем гвалте. Как же еще доказывать принадлежность к клану, если не дракой? Васек быстрый и сильный, сильнее многих вампиров. Но Руслан легко уворачивается от любых ударов, что должны были ломать даже кости бессмертных, и активно наносит свои. И в какой-то момент становится очевидно, что Васька выдыхается. А новообращенный прекрасно это понимает, и в моменте… Васька валится на пол так, что от силы удара по нему расползаются трещины. А Руслан, еще опьяненный дракой, еще сильнее его вдавливает, ногой наступив на грудь. И в глазах новообращенного, что еще вчера не понимал ничего, плещется даже… разочарование. — И это все? — даже не запыхавшись, интересуется Руслан. — Это же легко. Но Сега не обращает на него внимания сейчас. Инстинкт диктовал птенцу защищать своего Сира даже тогда, когда опасность была не столь серьезной. И потому Круппов, даже не поворачиваясь к тому, кто оказался в рядах верхушки лишь по очень настойчивой просьбе своего создателя, бросает небрежное: — Сядь, Елисей. Твой Сир прекрасно справляется и сам. Судя по протестующему мычанию Васька, он был не согласен. Довольно щуплый, он все равно внешне был типичнейшим представителем Брух. Светло-русые чуть отросшие волосы, наметки оформленной бороды, едва заметно подведенные черным глаза и, разумеется, байкерская косуха с перевернутым знаком анархии во всю спину. У каждого из кланов была своя символика. У эстетичных Тореадоров — роза, у безумных Малкавиан — разбитое зеркало, у благородных Вентру — скипетр, у чудовищных Носферату — страдальческая театральная маска, у Гангрел — волк… Бруха, вполне очевидно, избрали анархию. И весь вид Елисея так и вопил о его принадлежности. Его обратил Вася в девяностых. Технически, он был слабее остальных сородичей из верхушки клана — Серегу обратил сам Патриарх, а он — Аню и Васю. Елисей по родословной из них от Каина был дальше всех, но это не мешало ему бунтовать, как истинный Бруха. И сейчас он так и скакал на месте, напыжившись до предела, готовый в любой момент ринуться защищать Сира… Но спорить с Крупновым не смел даже он. Потому пришлось угомониться. Но это не означало, что он не будет стоять и злобно пыхтеть. Аня подошла к нему со спины, снисходительно хлопая по плечу. Ее обычно лукавая улыбка была всегда такой загадочной после собраний совета… Никто и не догадывался, что долгое время после ее мысли были заняты сородичем из другого клана. Эти древним волком из Гангрел, Максом. Обычно Бруха были самым враждебно настроенным к остальным кланом. Если те же Тремеры просто были закрыты сами по себе, оберегая свои магические тайны, то эти бунтари в каждом сородиче могли найти что-то, за что того можно было презреть. Ох уж эти педанты Вентру, жеманные Тореадоры, психованные Малкавиане и так далее… Но за дикостью Макса Аня всегда видела нечто… Гораздо более глубокое. Елисей Гангрел ещё никогда не встречал. Его обычно с собой на гвалты не брали, так что… Он и большую часть вампирского сообщества в лицо не видел. Даже действующего Князя — тот пришел к власти на десятилетие позже обращения Елисея, и его Объятия одобрял его предшественник. Потому… Собственно, все его знания ограничивались тем, чему учил Вася, как Сир, или что, бывало, рассказывала Анька. — Успокойся, Елисей, — усмехается Круппова, намеренно трепля его по и без того вечно спутанным волосам. — Огнем сейчас задышишь. — А че, новенький теперь будет выше меня в цепи, потому что его тоже обратил Носферату, обращенный Патриархом? — все равно бухтит тот. — Ну, вообще-то да, — вместо всех легко соглашается Руслан, и под очевидно одобрительным взглядом главы протягивает Ваську руку, помогая ему подняться. Потерпеть настолько очевидное поражение прямо перед собственным птенцом для Сира было бы весьма унизительно… пока речь не шла о Василии. Ближайший друг, верный товарищ, помогавший в воспитании младшей сестры, он всегда безоговорочно поддерживал Сегу во всем и готов был еще хоть миллион раз получать от новообращенных, если бы это значило, что Сега получит в свое распоряжение мощного союзника. — Тебе надо учиться контролировать силу, птенчик, — кривится Васек, потирая ушибленный затылок. — Я понимаю, что тебя обратил один из древнейших вампиров, но… Поебать Руслану было на все эти бессмертные дрязги, в которых он пока ничего не понимал. Он даже сам факт того, что мертв, не смог пока осознать полноценно. Не вдавался особо и в то, что его… Сира, как они это называли, убили этой ночью. Руслану просто нравилась… сила. Он всегда был физически развит, но сейчас его возможности как будто были развиты на максимум. А главное… он мог злиться. Пиздиться. Психовать. Рычать. И его еще ни разу не скосило блядскими судорогами. Или тиками, которые Тушенцов ненавидел не меньше. Синдром Туретта, осложненный эпилепсией — диагноз, лишивший его нормальной жизни, превративший его в объект насмешек сверстников и вообще всех окружающих. У него не было отношений, потому что в любой момент он мог начать уродливо дергаться, что-то кричать и пускать слюни. Ему приходилось постоянно быть в напряжении, высматривая, кого нужно отпиздить сейчас, кто на него криво посмотрит на этот раз… А теперь он был здоров. И раз серая мерзкая тварь сдохла, за это Руслан был готов расцеловать пафосного лысика хоть в десна. — А мы это… — издалека начинает Тушенцов, мигом забыв и о трещинах в полу, и о вредном анархисте, имя которого вылетало из головы даже тогда, когда его произносили прямо при Руслане. — Я понял, что мы ебать какие бешеные… Но мы… прям всех пиздить должны? Прям вообще всех? — А тебя интересует кто-то конкретный? — усмехается Сега, отпивая из своего стакана. Кровь, смешанная с виски — убойная смесь, на которую у Руслана все-таки предательски текли слюни. Жрать хотелось. И бухать. И вообще… всего и сразу, чего он был лишен на протяжении лет двадцать точно. При смерти Руслану было двадцать один. — Маги, — с готовностью выпаливает новообращенный. — Я забываю, как они называются… Но от него пока и не требовали. И теперь лукавый взгляд старшего брата, который реально знал все, был обращен к Ане. — Расскажи ему про взаимодействия с другими кланами, — любезно разрешает Сега, держа при себе новую… улыбку. Именно искреннюю, которую позволял себе обычно только рядом с семьей. — Можно в подробностях. И теперь младшая Круппова усмехается в ответ, отходя от Елисея, чтобы локтями вальяжно опереться на барную стойку. Рассказ предстоит… долгий. — Маги — клан Тремер, — поясняет она. — Не советую с ними ссориться, да и лучше… вообще как-то взаимодействовать. Вскипятят твою кровь, высосут на расстоянии, просто заставят взорваться, разлетевшись на кусочки… И много что ещё. Магия крови — это Тауматургия, и эти затворники передают знания лишь друг другу, практически не покидая свою капеллу. Еще есть Вентру, — а вот тут Аня невольно едва заметно кривится. — К ним относится, например, тот заносчивый блондинчик в шубе, который этой ночью нас всех собирал, чтобы решить твою судьбу. Они все лощеные до пизды и пускают слюни на любую возможность дорваться до власти. Короли наши, Камарильей руководят. Тот блондин — Глеб, нынешний московский Князь. Мы с ним не ссоримся, но и не поддерживаем. Нейтралитет типа, понимаешь? Потом… Малкавиане. Они ебанутые, не спрашивай даже. Никто не знает, что там у них в головах. Помнишь того с красными волосами? И ещё шута, который всех провоцировал. Это они. А та блондинка в одном белье, разговаривающая таким тоном, будто из эротического фильма вылезла, это одна из Тореадоров. Они гедонисты. С ними нет смысла даже пытаться продвигать какие-то идеи, они живут ради красоты и удовольствия. Тот «красавчик», который тебя обратил — Носферату. Там на складе в тени ещё парочка была. Думаю, можно даже не пояснять, почему их не любят… И-и-и наконец… Вот тут ее улыбка становится заметно мягче и мечтательнее. Абсолютно бесконтрольно. — Гангрелы, — продолжает Аня. — Вообще-то формально они в Камарилью даже не входят давненько. Слишком далеки от всей этой суеты, природу любят. Помнишь тех двоих, которые в волка и лису обратились? Это они. Только Гангрелы так могут. Про каитиффов говорить вообще?.. — Лохи педальные, — фыркает Елисей. — Настолько никакущие, что их бросают собственные Сиры, а потом ни один клан к себе не берет. — Ага, — усмехается Круппова, подытоживая: — Мы, Бруха, давно открыто с другими кланами не воюем. Поддерживаем хрупкий мир. Они не лезут к нам, а мы не лезем к ним. Но это не значит, что они нам нравятся. Пусть ей самой… Действительно, один конкретный волк небезразличен. Естественно, скорее всего про все эти вампирские тяжбы Руслан забудет в течение ближайшего часа. От обилия новых терминов и правил аж голова гудеть начинала, но вот именно, что гудеть, не болеть. И было… странно. Но при этом — заебись, как круто. Восторженную улыбку единственной девушки клана — он реально, блять, ни одной женщины не заметил, но не то что бы это Руслана слишком волновало — он заметил. И вроде как, брательник ее тоже заметил, но недовольства не высказывал. И тогда… Глупо, да? Но типа… Тот рыжий, хотя и происходил из другого клана, с которым советовали не связываться, пожелал ему удачи. И у Руслана это в голове засело. А еще он всегда был слишком прямолинейным, и потому и спрашивает: — А мы типа… можем дружить между кланами? Или там… мутить? По крайней мере, как минимум в гости он бы наведался с удовольствием. — Смотря с кем, — усмехается старший Круппов. — Я не потерплю в нашем доме канализационную крысу, например. Возможно, убью. — Никаких Носферату, — соглашается и Аня. — Но в теории… И вновь на брата косится, закусив нижнюю губу. Да, связи между кланами не запрещены. И действительно, учитывая малое количество женщин среди Бруха, многие мужчины обращали внимание на дам из числа иных сородичей. Но… Далеко не все могли сойтись характерами, так сказать. Например, что будет, если сойдется грубый и буйный Бруха и какая-то вышколенная Тореадорша? Или и без того гневливый Бруха и пизданутая на всю голову Малкавианка? Но… А если речь идет о Гангрелах, а?.. Или… Вон, новенький Русик так Тремерами заинтересовался… — Всякое может быть, — по итогу пожимает плечами Аня с самой загадочной улыбкой. — Да ну, — фыркает Елисей, отмахиваясь. — На кой черт надо вообще… Но прерывается буйный потомок Васьки лишь потому, что позади раздается вскрик одного из охранников: — Во имя Отца Каина, она же голая! — Ой, я думаю, это ко мне… — хихикает Круппова, тут же скача на шум. Да, они с лисичкой, бывало, весьма неплохо общались. Аня понятия не имела, как Анжелка вообще сбегает из-под строгого надзора Макса, но… Ей нравилось общение с малышкой из Гангрел. И потому, что та была прикольной сама по себе, такой прям легкой на подъем, и потому, что… Так сестра лидера Бруха, вероятно, чувствовала себя ближе к древнему и нелюдимому волку?.. Вот и сейчас она на ходу сворачивает сначала в сторону спален — ее была ближе всех — чтобы захватить хотя бы какой-нибудь сарафанчик… А Елисей провожает ее задумчивым взглядом. Кто там голый-то? Девчонка, да?.. — Мама Аня-я-я! — верещит восторженная Анжела, едва только чувствует сладкий запах Крупповой. Ее пышные кудряшки только показались в зоне видимости, а лисичка уже повисла у нее на шее. — Ты представляешь!.. И аж от восторга задыхается, путаясь в словах и периодически срываясь на лисье тявканье. Она все еще была под впечатлением от встречи с Кудряшкой и Носиком, а еще ей ужасно хотелось посмотреть на новенького, а еще мама Аня тут, а еще она вдруг подумала, что хотела бы показать новенькому фиолетовое солнце, потому что показалось, что ему это пригодится, а еще Анин Большой Лысик там, а еще там Голый Лысик, а еще… Анжела вдруг осекается. Она никогда не стеснялась наготы, быстро стерев все грани между человеческим и животным состоянием, потому и не поняла даже, зачем те дядьки в форме так кричали. И одеваться не спешила, намертво повиснув на маме Ане, хотя та пихала ей какую-то тряпочку. Смутило Анжелу не это. Прямо за мамой Аней стоял какой-то незнакомец. И пялился на нее прямо. Про сиськи не говорит, и это уже хорошо, но Анжела — такая любопытная лисичка… — А это кто? — прямо интересуется она. — Я не видела этого… Козленочка. — Ты как меня назвала?! — тут же насупился Елисей, оскорбленно потирая бороденку. Между прочим, он за ней следил и ухаживал. К счастью, у вампиров, как и у трупов в гробах, могли расти волосы и ногти. И все равно гнева Горошко не хватает надолго — удивительно для Брухи, правда? Потому что дальше, когда Аня делает шаг в сторону, ему наконец открывается полный обзор. Низенькая брюнеточка с азиатским разрезом крайне лукавых глаз и… Полностью обнаженная. А фигурка-то прям… Красивая… Поразительно, но Елисей даже не упирается взглядом ни напрямую в си… грудь, ни в… другое место. Исключительно по красивым изгибам талии скользит — и то, пока Анька не решает многозначительно строго покашлять. По-матерински подбочиться только осталось. Горошко отмирает тут же. Сам в ответной улыбке расплывается, решая представиться самостоятельно: — Елисей я. С девяностых так-то тут торчу, а тебя тоже вижу впервые. Как так, а? Считаю, это весьма досадное упущение… И делает шаг вперед, чтобы, не прерывая зрительного контакта, с нагловатой ухмылочкой вытащить из темных волос оголенной незнакомки сырой желтый листочек… Круппова закатывает глаза. Ворчит что-то себе под нос, пока вдруг в голове не случается прострел… — Анжел, а ты зовёшь меня мамой, потому что?.. Макс про нее что-то своей дочурке говорил что ли?.. Впервые в жизни Анжела не реагирует. Просто зависает, глазами хлопая на этого… Елисея. Она вдруг даже имя запомнила, хотя никого, кроме Ани, не выучила до этого. И сердечко-то вдруг аж затрепетало, она не сразу поняла, что мама-то ее о чем-то спрашивает… — Я… это… — сбивчиво лепечет донельзя смущенная лисичка, чтобы в итоге вцепиться в сарафан, который принесла Аня, даже слишком торопливо его надевая. В замках путается, руки не в те дырки пихает, и когда этот… Елисей вдруг даже помогает, Анжеле страшно хочется опять сбежать, спрятавшись к папе под боком. А сердце чего так быстро забилось?.. — Он про тебя чаще говорит, чем про других! Он только тебя по имени называет! И… Анжел, не смотри на него, не смотри, не смотри… Не думай, почему улыбочка эта только шире становится… — Он же на тебя смотрит! — восклицает лисичка судорожно, вкладывая в это особенный смысл. Елисей вот на нее сейчас тоже смотрит, но по-другому. — Когда ты не видишь! Он всегда смотрит, просто… не умеет… И все равно смущается даже больше прежнего, чтобы в итоге, вцепившись в ладонь своей мамы, умоляюще протянуть: — А можно у вас поспать?.. Мне хвост подпалило, пока бежала… И папа точно придет меня забирать, так что вы поговорите… А ей что… с Елисеем… прямо разговаривать?.. — Если тебе подпалило твою очаровательную попку, я могу предложить для восстановления… — расплывается было в улыбке Горошко, но его вновь прерывает Аня строгим: — Елисей, блять. Это Анжела. Она из Гангрел. Ее Сир — Макс, которого обратили в шестнадцатом веке. Он превращается в волка. И вот эта информация и заставляет буйного Бруха весьма громко сглотнуть. Нет, про большого серого волка он наслышан, но до этого момента понятия не имел, что у того появилась обращенная. А волки ведь так вкусненько чавкают козлятами… Но, в конце концов… Он птенец самого Василия или нет?! — Я всего лишь хотел предложить Анжеле из Гангрел немного свежей крови и комнату для сна, — вновь улыбается Елисей. — Разве это преступление? Перед тобой самый гостеприимный и дружелюбный из Бруха, милочка. А она все глазищ своих оторвать от него не может. И с губ снова срываются звуки, которые Анжела издавала, когда была лисой, только на этот раз — не менее восторженный скулеж. Потому что она… очарована, на самом деле. Даже забыла о своем излюбленном «Папа тебя накажет». Папа ведь не просто накажет. Он будет убивать, ломая кости, но сейчас глупенькая лисичка сама не понимает, как придвигается к Елисею гораздо ближе, чем надо было. Она, вообще-то, тактильная страшно. И вот сейчас хочется… то ли облапать всего, то ли искусать, крови попробовав. Папа говорил, что нельзя. А ей вдруг… захотелось… — А я голодная, вообще-то… — слабенько признается Анжела. — Я зайцев своих Кудряшке и Носику скормила… И спать хочу… Проскакать за чуть больше часа половину Москвы — это дорогого стоит даже для неугомонной лисички. — Но я одна днем не сплю, — заявляет Анжела и как-то рефлекторно шаг назад делает. Папа ведь говорил, что надо… подманивать всегда… Чтобы Козленочек не сбежал. А ей не хочется, но… — Ма-а-ам… И сама-то и понять не может, зачем зовет. — Я сама с тобой посплю, — тоном, не терпящим возражений, заявляет Аня, беря лисичку за плечи. — И поедим тоже все вместе. И одним взглядом Елисею показывает, что, если ему придет в голову как-то эти планы нарушить, то его не спасет даже Сир. Васек Аньку уважает, и ее слово имеет для него вес. Не хочет же Козленочек-Горошек отправиться к каитиффам в Серебряный бор? И вовсе не потому, что Круппова какая-то ханжа. Совсем нет. Но просто она в глаза Максу смотреть не сможет, если его чадо прямо у нее под носом натворит дел. А смотреть ему в глаза ей очень хотелось. Желательно, гораздо ближе, чем обычно. Елисею остается только смотреть вслед удаляющимся девушкам и глупенько улыбаться Анжеле, когда она то и дело на него оборачивается. *** Единственными, кому не было никакой необходимости бздеть из-за солнечного света, оставались Носферату. У них имелся свой, можно сказать, подземный город прямо под столицей — и речь шла не только о самой канализации, которую они, в основном, использовали для передвижения и добычи крыс и одиноких человеческих работников. Именно из-за них постоянно находиться среди сточных вод не получалось, дабы не нарушать Маскарад. И тогда находчивые Носферату создали собственные ходы. Целую сеть тоннелей, ветвящихся через всю Москву. Здесь и бурлила их не-жизнь. Здесь у них было всё даже для какого-никакого досуга, подобие спален с мебелью, натасканной со свалок, целые хакерские компьютерные кабинеты… Никто не умел добывать любую информацию из сети столь профессионально, как клан Носферату. Главой клана считался Артем — его стремление к власти даже переплюнуло ныне покойного Славу, который был старше далеко не на один век. И пусть перед другими сородичами они друг за друга вступались, та же Виола знала, что в канализациях эти двое враждовали — оба ведь пускали слюни на Лали. А представительница Тореадоров, самого изысканного из кланов, всегда едва не визжала от ужаса, когда один из них пытался к ней подкатить, и со слезами на глазах пряталась за своим Сиром-Малкавианином. Единственным постоянным гостем в подземелье этих чудовищ был Андрей. Сам он тоже был из Малкавиан, но именно он в свое время подарил объятия Виоле. Она и при человеческой жизни обладала скверным характером, но после обращения, когда ее длинные черные с красным мелированием волосы выпали, позвоночник исказился, явив горб, кожа посерела и покрылась язвами, уши вытянулись, нос отпал… Она стала совершенно невыносима. Теперь на лысой башке остались лишь две прядки — одна черная с левой стороны и одна красная с правой. А некогда ясно-голубые глаза перманентно сверкали мелочной злостью. Кроме… Когда она сама являлась за своим Сиром к неформальной точке сбора всех Малкавиан — клубу «Психбольница» — то всегда так влюбленно смотрела на Серафима… А он ни разу не оценил ни одну из ее валентинок! Она так старалась, вылавливая крыс и выкладывая из них сердечки на пороге… Вот и сейчас Демещенко сидела прямо на полу, яростно хрипя, пока Андрей любовно целовал гнойники на ее макушке, и следила маленькими глазками за лидером — Артемом. — Они казнили Славу, — подает голос она. — Но зато до сих не поняли, кто именно управляет Шабашем… Главной организацией, противодействующей зазнавшейся Камарилье. Шабаш брал свое начало еще со времен Первого Города. Его члены больше не цеплялись за человеческую мораль, философию, нравственность. Они всецело наслаждались своей новой не-жизнью и стремились брать от нее все, не ограничиваясь глупым Маскарадом. Ведь зачем скрываться от людишек, если можно просто их… уничтожить? — Он не поймет, — низким рыком отзывается Артем, потирая ладони с узловатыми пальцами и длинными когтями, которые начинали закручиваться. — Глупый Князь, он не видит ничего, дальше своего носа. Ведь едва ли Глеб догадывался, что мальчишка, прислуживающий еще совсем юному царевичу и со временем ставший ему другом, на деле плетет против него самые страшные козни. Жизнь разделила их. И теперь Артем грезил, хрустя крысиными костями, лишь тем, как… Оторвет ему голову, блять. А потом сожрет мозги. Извращенному разуму Носферату казалось, что изнеженные извилины царевича должны были быть сладкими. Он так давно не чувствовал… сладость. — А теперь к нему вернулся мальчишка, — продолжает Артем. Ведь он прекрасно понимал, чем закончится сегодняшний уход Князя. Он ведь… так хорошо знал Глеба. Еще никогда Князь не был настолько слаб. — А хотите, я его убью? — вдруг вкрадчиво предлагает Андрей, не отрывая от Виолы самого влюбленного взгляда. И даже когда один из гнойников лопается, а на его рту остается желто-зеленое пятно, подобное тому пирсингу в изуродованных губах Демещенко, он не смущается, а лишь… слизывает его с щенячьей благодарностью. — Я принесу вам сердце Серафима. Князь будет вне себя от злости. И даже в узкие щелочки глаз Виолы заглядывает, спрашивая нежно-нежно лишь у нее: — Хочешь?.. Она бы хотела сердце Кайнова. Очень. Тогда его светлые глаза остекленеют и не смогут выражать отвращение к ней… Если положить мертвую голову правильно, то тогда даже будет казаться, что отныне он смотрит только на Виолу. И все же пока ей хочется, чтобы он жил. Чтобы, может, когда-нибудь даже с ней заговорил… В канализации ещё много крыс для любовных даров… Потому… — Попозже, Андрюш, — хрипит Демещенко, позволяя безумному Малкавианину и дальше себя лобызать, пусть она… И ненавидела его всеми фибрами своей мертвой гнилой души за то, что превратил ее в чудовище. — Сначала нужно убить Князя, — поддакивает она по итогу Артему. — Пока он слаб из-за… любви. Если сначала убить Серафима, Князь придет в ярость. И их мерзкие козни не прекращаются до самого утра, пока дневная сонливость не берет свое. Носферату разбредаются по норам, и Виола, засыпая в объятиях Андрея, все продолжает смотреть на него, не моргая… И представлять на его месте совсем другого Малкавианина.