Маскарад

Вечер для вампиров не сильно отличался от типичного человеческого утра. Кто-то с самого пробуждения мог быть весьма бодр, а кто-то никак не мог проснуться. Князь, к собственному счастью, обычно относился к первому типу. Едва Глеб разлепляет веки, то сразу же тянется за айфоном. Время показывает половину восьмого вечера — один из самых удачных моментов, поскольку первые красно-фиолетовые закатные и потихоньку потухающие лучи в конце октября раскрашивают московское небо с пяти часов. К восьми должно быть уже достаточно темно, чтобы сородичам стало безопасно находиться на городских улицах. А у Голубина впереди работа. Необходимо связаться с Патриархом. Нюберг был самым древним вампиром, которого он знал, и был обращен самим Отцом Каином ещё в первом веке — чертов ровесник Иисуса. И в отличие от других Патриархов, Дмитрий по сей день был весьма прозорлив и бодр. Именно он обратил большую часть известных вампиров Москвы, включая самого Глеба — не вышло у него лишь ни единого Тореадора. По всем остальным кланам прошелся буквально за прошлый век. А из древних представителей были Гангрел Макс и ныне покойный Носферату Слава… И теперь Князю предстоит отчитаться тому, кто является ему одновременно и Сиром, и прямым начальством из Камарильи, поскольку Нюберг и сам входил в клан Вентру, почему один из его первых птенцов был казнен прошлой ночью. К счастью, Слава хотя бы не был главой местных Носферату, иначе бы проблем прибавилось… Но сначала нужно выпутаться из прилипчивых объятий Серафима, который буквально оплел тщедушное тело Глеба и руками, и ногами. Голубин тихо ворчит, сбрасывая с себя чужие-родные конечности, но Кайнова это, разумеется, не будит. А Князь поднимается с постели, разминая затекшие, прям как у человека, мышцы… И педантично одевается. Его вчерашняя белая рубашка пропиталась его же собственной кровью, но брать что-то аляпистое и слишком неформальное из гардероба Малкавианина королевский Вентру не желает. Сменит рубашку уже в своем пентхаусе. И лишь перед самым уходом вспоминает о скромной просьбе своего раба. Уже у двери тормозит, придирчиво оглядывает заваленный всяким хламом пол… И поднимает какой-то цветной маркер. Придирчиво его разглядывает, чтобы потом метнуть прямо в Серафима. Кайнов на кровати аж подскакивает — пластмассовая крышечка угодила четко в лоб. — Так, я на работу, — привычно ровным тоном уведомляет Глеб, параллельно поправляя манжеты. — Если успею закончить с делами до рассвета, то, возможно, вернусь. Возможно. Если успею. — Да иди ты нахуй, — огрызается Серафим слишком искренне, не глядя, швыряя в него подушкой. Поймал, естественно. Еще и обратно запульнул. И… Ушел. Если прислушаться к собственной расшатанной менталке, можно даже почувствовать, как Глеб спускается на второй этаж. Как доебывается до кого-то у бара — Серафим готов поклясться, что это Санек. И как… покидает «Психбольницу», чтобы возможно вернуться. Цепляться к словам Серафим умел филигранно. И ведь великий и ужасный знал это прекрасно. А все равно, сука, сказал. И когда Глеб пропадает со всех сверхъестественных радаров, вот тогда и накрывает. В теории, нажравшись крови, Серафим мог чувствовать его до самой Москвы-сити, и это могло бы успокоить, но Кайнову… не хотелось, блять, быть спокойным. Потому что сейчас он воет, рычит и бесцельно пиздит подушку, пока в голове все крутится… Опять начинается? Опять немножечко себя дал, чтобы проебаться на целую вечность, которую даже не почувствует? А если позвать, сошлется на незаконченные дела и останется в блядской Москве-сити еще на весь день? Это долго. Темно сейчас было часов пятнадцать, а день продолжался около девяти часов. Воспаленный Малкавианский разум отказывался нормально спать, когда Серафим был один, и поэтому это будет… сука, очень долго. Очень долго. Он крушит все в комнате еще на протяжении часа. Злость требовала перенаправления, и Серафим аж колпачки у всех маркеров выкрутил, за которыми охотился так долго, потому что у них были прикольные цвета. А легче не стало. Он много раз был свидетелем того, как Саша обращался к своеобразному вампирскому селфхарму, если ему было нехорошо, но прокусанное запястье не ощущалось никак. Ему вообще нихуя не ощущалось, если рядом не было Глеба. И сейчас Серафим тупо смотрел на растекающуюся с руки кровь, и внутри что-то такое… мерзкое зрело. Опять. Ведь, только обретя снова, было на деле… до истерики страшно потерять. А он в душе не ебал, как с истериками справляться, потому что они уходили только тогда, когда рядом был Глеб. Где-то в бардаке погромленной комнаты был погребен телефон. И по-хорошему, можно было бы начать спамить сообщениями, но… Сообщения можно проигнорировать. Он же вечно, сука, так делал. Соизволил бы ответить только часов через двенадцать темноты, когда Серафим бы уже окончательно тронулся умом. Или уже тронулся. Узы Крови стискивают мечущийся разум, но лишь для того, чтобы подкидывать мысли… мерзкие. Противные, гадкие, но… Он бы, может, даже вытерпел бы, если бы не услышал это ебанное «возможно». В жизни такой ценности словам не придавал, как после появления Глеба. Время ощущалось вязким, как болотная тина. На смену ярости приходит предательская апатия, и Серафим в душе не ебет, через сколько находит в себе силы подняться и одеться. На первом этаже — все те же ебанные люди, а у бара… Андрюхи опять нет, зато шебутной Колян скачет вокруг Саши, а Саша… Впервые в не-жизни ни на кого не реагирует. — Си-и-им! — с надрывным визгом бросается к нему Коля. — Там… И аж язык прокусывает, когда видит этот мертвый взгляд. Коля был самым молодым из всей Малкавианской компании, обращенный Сашей просто забавы ради, но в дела вник быстро. А еще он был вчера на совете. И сейчас отшатывается с ужасом, все с тем же надрывом протягивая: — То есть… Князь прям реально… с тобой был? Был. Серафим сейчас даже за прошедшее время в предложениях цеплялся. Обновленная связь, выкрученная на максимум и возведенная в еще больший абсолют после десяти лет одиночества, требовала капризничать и творить мерзости. Даже половины ночи еще не прошло, а у Серафима все внутренности через мясорубку прокручивало без права восстановления от мысли, что после того, что было, день он снова проведет один. Напиздел, что понимает, что не может требовать всего внимания сразу. Он хотел всего. — Разбирайся с ним сам, — огрызается Серафим. — Лали можешь позвать. А его путь лежал на пляж. Вампирам никакого удовольствия от сигарет, но Серафим все равно продолжал курить. В том числе и потому, что обычно это бесило Глеба, и это было… блядское, сука, внимание. Обычно психовал страшно, потому что кровь единственного птенчика сразу меняла вкус… А днем даже не укусил полноценно. И это тоже долбит по взбудораженному разуму, заставляя думать всякое гадкое. Что вчерашнее появление реально было продиктовано только необходимостью спрятаться от солнца. Что не вернется он вполне осознанно. Это ему — день туда, день сюда, а Серафиму, блять, страшно. Страшно остаться одному. Опять. Методом исключения Серафим выбирает Второй пляж и внезапно даже сразу попадает в цель. Отсюда пасет свежеубитыми крысами и тотальнейшим отчаянием — единственное, что постоянно сопровождало Каитиффов. И их здесь действительно двое, как разболтала вчера всем Анжела на совете. Серафим ей сейчас даже был благодарен. Если не среагирует… то все точно… зазря было… Опять. Не нужен. А первым появление гостя замечает Илья. И аж к земле прижимается низко-низко, вцепившись в Глеба до боли в сведенных руках. А в глазах-то — ужас чистый. — Вентру! — с ужасом лепечет Мазелов. Красноволосый гость кривится, как люди от зубной боли. Тушит сигарету прямо тут, фыркая: — Вообще-то, Малкавианин. Лучше не становится. Потому что про красноволосого Малкавианина, который был обращен самим Князем и ходил у него в любимчиках, Илья тоже слышал, хотя все это время для него фигура Серафима была сродни мистической. А вот Глеб все знания о мире, в котором оказался новым незваным жителем, познал именно от своего названного брата. И ещё чуть-чуть от Анжелы. Лисичка буквально была единственным сородичем, помимо Ильи и Юры в самом начале, с которым он общался. Про тот единственный раз, когда он видел Князя, даже говорить смысла не было. Так вот… Если чего-то боялся Мазелов, то этого автоматом боялся и его младшенький. И теперь Глеб, по его примеру, к земле припадает, едва ли не на колени валясь. Но… в отличие от Ильи, не дрожит даже. Вероятно, встретить Малкавианина, особенно приближенного к Князю, это… даже хуже. Вентру наперед просчитают и делают лишь то, что им выгодно, а безумцы способны выкинуть, что в дурную голову взбредет. Могут конечности поотрывать без возможности восстановления, могут и башку… И теперь Глеб поднимает на красноволосого незнакомца взгляд… Такой внезапно твердый и полный искренней мольбы. И, кажется… Облегчения?.. — Если вы пришли от имени великого Князя Камарильи, чтобы принести нам Окончательную смерть… — спокойно выдыхает он, глядя четко в глаза Малкавианину. — То я готов. Но пощадите Илью. Он мог бы стать кому-то хорошим Сиром. Обучал меня так, как не сделал кровный создатель. — Ты чего такое городишь!!! — вскидывается на него Илья. — Нет, если умирать, то вместе! Я не хочу быть Сиром кому-то, кроме тебя! Я… И притихает, когда видит, как жутковатый Малкавианин снова кривится. Илья ошибочно считает, что это и от слишком смелых слов Глеба, и от его собственных воплей, и потому еще ниже к земле припадает, пытаясь затянуть за собой и Викторова. Но тот головы не опускает. Даже, напротив, все равно продолжает слишком прямо смотреть… — Глеб! — откровенно паникует Мазелов. Серафима на мгновение даже пошатывает. Любое упоминание великого Князя Камарильи отдавалось болью под ребрами и в губах, которые он еще днем целовал. Галлюцинации у Серафима бывали частенько — в этом вся прелесть статуса Малкавиана, но связь подкрепляла их сильнее. И сейчас Кайнов физически мог ощутить, как тонкие пальцы впиваются в его спутанные кудри до боли, оттягивая голову, как клыки впиваются в открытую шею, и как Глеб распарывает ее до состояния мяса… Это было бы больно. Потому что от Князя он все… чувствовал. Но ведь именно этого Серафим и хотел. Убить бы себя дал за то, чтобы снова чувствовать его рядом, чтобы мочь вцепиться в худые плечи, обнять за шею, зарыться пальцами в волосы… Даже если бы это был последний миг его не-жизни, которую ему Глеб и подарил. Он ведь за этим и пришел. Притащить жалких Каитиффов в клуб, нарушая все законы Маскарада, чтобы привлечь внимание Князя. Обездоленным нет места в кланах, а он — даже не официальный глава, чтобы причислить одиночек к Малкавианам и, тем более, подарить им жилье. На него снизойдет весь княжеский гнев, но это будет… внимание, которого так отчаянно желал Серафим… Но внутри-то екает. Глеб, блять. Один — горделивый Вентру, абсолютная власть их мира. Другой — угнетенный Каитифф, который только и мог, что мечтать о другой жизни. Один ярился, когда Серафим просил его убить и угрожал, что иначе убьется сам, другой просил его уничтожить прямо сейчас. Каин, ты что, опять решил над Серафимом издеваться? Он подходит ближе. Опускается перед Глебом на корточки так, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Второй аж отползти пытается, заодно товарища с собой утащить, но тот не двигается. В ответ смотрит. И Серафим вдруг цедит: — Да нахуй мне не сдался ваш Князь. — Какой восхитительный пиздеж. Но потом… — Зачем умереть хочешь? — А мне есть смысл жить? — весьма смело хмыкает Глеб. Даже горькую усмешку себе позволяет. И все равно продолжает обращаться со всем уважением: — Если вы пришли специально к нам, то, вероятно, знаете, что мы — Каитиффы. Нас обоих обратил ваш соклановац Юра и бросил на произвол судьбы. Юрий Сологубов, кстати, в какой-то степени обладал чертами сразу нескольких кланов. Безумец, как Малкавианин. Страдалец и романтик, как Тореадор. Кожистый, как Носферату… И все же официально относился он к первым. Его психоз перевешивал все остальное. — Вы должны знать и то… — вздохнув, продолжает Глеб, не разрывая зрительного контакта. — Что мы живем здесь на постоянной основе. На ебанном пляже. Нам нечего есть. Мы спим днем под пляжными зонтами, которые в любой момент момент может снести ветер. Вот это точно была наиглупейшая Окончательная Смерть. Наше существование, оно… Жалкое, бессмысленное и… — и вот тут даже морщится от очевидного отвращения к самому себе. — Болезненное. Зачем нам вечность? Зачем нам даже… Любой лишний день?.. Глебу так долго хотелось сказать это кому-то. Илью расстраивать не хотел своими суицидальными мыслями. Анжеле, наверное, не до того было. По крайней мере, он так считал. Так, может… Некий Малкавианин с яркой внешностью — может, это благословение Каина над своими бездарными потомками? Может, теперь Глеб Викторов умрет… достойно?.. — Зачем нам мир сородичей, что никогда нас не примут, в котором мы — отбросы? — окончательно распаляется он. — А никакие другие миры нам больше не доступны. Мне… Мне недоступны. Потому что нужно говорить за себя. Илья должен жить. Он куда способнее, чем сам о себе думает. А Глеб… А Мазелов совсем дышать перестает. Все сидит, на брата своего глазами хлопая, а внутри все сжимается, горло новым спазмом сдавливает, и хочется то ли рыдать, то ли задушить дурака этого в объятиях. Он ведь… Илья, вроде, не дурак. И ведь он понимал — шансов нет. Вообще. Никаких. Они не могли уйти дальше родного пляжа, зажатые буквально со всех сторон. Но пока был Глеб, Илья… старался. Систематизировал все свои хаотичные знания о мире бессмертных, чтобы вести его в курс дела. Учил всему, вплоть до того, как правильно кровь пить и кусать. Показывал, как прятаться от солнца. И все кормил этими байками, в которые сам не верил, потому что… Хотелось стараться. Он же теперь не один. Он же теперь… типа Сир… — Гле-е-еб… — совсем жалко скулит Илья, впервые в жизни не находя слов. А Серафим все на… этого Глеба смотрит. Он пришел сюда, как и всегда, руководствуясь чувствами, а не здравым смыслом. Это должна была быть… просто очередная пакость, за которую его… ну, выебут. Если повезет. И он вырвет себе еще один день вместе. Всего один… Один день против целой вечности. Потом, может быть, еще один. И так — какими-то жалкими урывками в мире, где его никто никогда не примет. Он — блядский отброс, безумный Малкавианин, отмеченный связью с Князем. Все максимум сочувственно повздыхают или похихикают, но никто… не поймет. Псих ведь. Он и сам без своего Глеба не хотел. Вообще ничего. Ему никакие другие миры были недоступны. Мог ведь там, наверное… В лидеры выбиться. Их недокланом рулить. А ему хотелось преданной псиной сидеть, постоянно ждать… да хоть чего-нибудь… Почему вдруг другой Глеб так четко попал в те мысли, которые безостановочной каруселью вертелись в голове Серафима на протяжении всех десяти лет? И почему его родной Глеб этого, блять, не догонял? Обратил самое переломанное войной и собственной болью существо, подарил вечность, поделился кровью, поманил своим теплом, а потом… забрал. Поманит — заберет, поманит — заберет, поманит — заберет. Дела, блять. Работа. Без проблем. Но хотя бы… дни. Оставить время солнца ему. Что, он так много просил? Просто… хотя бы, сука, немного… А ему еще типа… весело вот было, да? Перед тем, как ушел. И вот все эти десять лет… Нихуя Серафим не уважения своих опрометчивых поступков ждал. Глеб знал ведь, что Серафим обожал делать себе больно и продолжал бы это делать, пока его не остановишь. Не уважения хотелось. А просто чтобы руки, блять, переломали, но силой обратно притащили. И не хуйни вот этой про «ну, я не заметил, как десять лет прошло, извини». Великий Князь, блять. С ним-то не Князем был. А… Глебом. В какой момент все так тупо перемешалось? И сейчас Кайнов заторможенно тянется к кудрявой голове другого Глеба и даже… слишком ласково по волосам треплет. Обычно так только со своим Глебом умел. Зависает на мгновение… а потом быстро смаргивает наваждение, прогоняя это ебучее ощущение, что вывали он свой монолог, его бы поняли, и поднимается на ноги. — Пошли, — прежним страшным тоном рычит Серафим. И потом, скрипя клыками, все же добавляет: — Оба. Второго бы он тут и кинул. Так Глеб не пойдет же. — Куда?.. — загруженно вопрошает Илья, который совсем ничего не понял. А Серафим так раздраженно языком цокает, колючки все выпуская разом, и поясняет тоном, как для умственно отсталых: — А кому тут, блять, жрать нечего? Спать негде? Мне что ли? Глеб тормозит ещё сильнее… своего приемного Сира, получается?.. Потому что… Обычно он от любых прикосновений уворачивался. Даже в человеческой жизни. Шкерился, отшатывался, съеживался весь. В не-жизни только Илье себя обнимать и позволял, но это ощущалось… иначе. По-братски прям. Не так… Как сейчас его потрепал по кудряшкам этот Малкавианин. И все же он тоже медленно-медленно кивает. Неспешно, но не чтобы побесить, а просто от шока, выпрямляется и тоже на ноги встает, Мазелова за собой за руку тянет. Хуже не будет. Хуже, чем все то, что он пережил за последние месяцы, а Илья и того — за год, быть просто не может. Если красноволосый лукавит и все же ведет их на смерть, то так тому и быть. За Мазелова Глеб ещё поборется, хоть силенок и нет совсем, а за себя… не станет. И теперь оба брошенных миром и Сиром Каитиффа бредут, еле переставляя ноги, за новым знакомым. И уже у самой кромки леса… Викторов на пляж оборачивается. Луна все так же отражается в спокойных водах загрязненной Москвы-реки, в которой по осени ещё и гнилая листва плещется. Чуть подкошенные зонтики, которые к зиме уберут внутрь ресторана, тоже на месте. И лишь сейчас на него накатывает мысль… А как Илья без них той зимой выживал?.. Нет. Все же Мазелов гораздо сильнее, чем сам о себе думает. А вот Глебу хочется надеяться, что он видит этот пляж, как и весь Серебряный бор, в последний раз. И неважно — ждёт его впереди новая не-жизнь или Окончательная Смерть. Илья ноги еле переставляет от нервов, и его… типа приемному птенцу приходится держать его под локоть и практически волочь за собой, пусть он и был гораздо ниже ростом и слабее по вампирской силе из-за разницы в год в обращении. И все равно Глеб старается идти так, чтобы таинственного незнакомца нагнать. — А вы… — уже более привычно робко запинается он. — Вы нам назовете свое имя?.. — Серафим, — криво усмехается он в ответ. — Типа как ангел, ага. Только завязывай с вот этим «а вы, а вы…». Я сегодня немного нервный. И внутри все как будто воспаленное. У него так как-то было… в промежутке между тем, как с войны уже вернулся, но еще не встретил Глеба. Новомодным селфхармом Кайнов занимался еще задолго до того, как это слово вообще придумали. Полоснул себе руку тогда, а потом кипятком заливал. Прямо адским, да по мясу открытому. Потом, естественно, ничего не обрабатывал, ждал, когда рана воспалится. Оно потом начинало гноиться, кожа воспалялась, краснела и была очень горячей, даже мимолетные прикосновения были очень болезненными. Вот так он себя ощущал. И как будто разом и грудную клетку, и черепную коробку тисками сдавило. И опять в ушах долбит это… «Возможно». Издевательское как будто. Знал же, что делает. Так, блять, нахуя? Думал, что Серафим его обожать больше станет, если вот так… изводить? Так куда еще больше? Несчастный Илюха все еще ничего не понимал. Но на Глеба косится, а в глазах такое… Преисполненное. По сути, они понятия не имели, куда идут. Но если странный Малкавианин исполнит хотя бы часть из того, что только что косвенно пообещал… Он точно будет ангелом. — Сир ваш, кстати, еще жив должен быть, — чуть отстраненно продолжает Серафим. Хотелось просто, чтобы все… закончилось. Чтобы легче, блять, стало. Как днем. — Я знаю Юрца лет двадцать, получается. Каждый день обещался умереть раз по пять, и что-то все не убился ни разу. Так что слоняется где-нибудь. Может, в канализации. Интересно, а крысиная валентинка уже ждет его под дверью? — Ночью новообращенного взяли себе Бруха. Если покажете себя как-нибудь, может, тоже кого-то впечатлите. Раз не померли на этом пляже, то… должны оценить. — И вот сейчас Кайнов особенно болезненно усмехается, опять доставая сигареты: — Перед Князем просить не буду. Еще огребу за это. — А правда, что… — машинально срывается с уст Ильи, и он тут же себе язык прикусывает, потому что ляпнул, не подумав. К несчастью, Серафим его понимает. — Что меня Князь поебывает? Ага. Когда ему захочется, — даже слишком легко признается Кайнов. — И это больно, блять. И как-то невольно даже шаг ускоряет. Тем не менее, убивать не спешит. И даже… не выгоняет. А вот Глеб тормозит на месте, застыв столбом. Да, Илья делился с ним многой информацией о сородичах, но вот эту, сознательно или нет, как-то приберег. И не то что бы Викторову есть дело, кто там кого ебет в высшем вампирском свете, но… Будь он какой-нибудь мерзкой личностью, то сейчас бы попробовал максимально отвратительно отшутиться чем-то из разряда: «Больно физически? Без смазки, наверное, да?». Но Глеб совсем не такой, у него бы язык не повернулся. Только не по отношению к тому, кто внезапно с нихуя оказался так добр к нему и Илье. И с одной стороны… Ему вдруг Серафима становится жаль. Не так вот жалко жаль, что аж противно, а именно… По-родному что ли? Сам Глеб не познал боли из-за любви романтической, но был отвергнут всем остальным миром, кроме Мазелова и Анжелки иногда. Он знал, что такое… Больно в принципе. А с другой… Он же такой наивный и доверчивый. Как щенок. Вот Юрцу тому же поверил, например. В рот заглядывал, сочувствовал, казалось, что понимал… В ответ его, видимо, так и не поняли, раз бросили сразу после Объятий. Даже, словно в издевку для Ильи, Сир сам подкинул новообращенного птенца к Серебряному бору. Мазелов его нашел, выходил, всему обучил… Вот и сейчас Глеб так обманчиво повелся на то, что Серафим его тоже понял, словно за одно мгновение между ними настоящая ментальная связь появилась… И он его так по волосам потрепал… Бережно… Идиот ты, Глеб Викторов. Но сам он понимает это запоздало — Малкавианин уже заметил, что шагов позади него больше не раздается, и озадаченно-раздраженно обернулся к каитиффам. Илья, кажется, тоже не понимал, что вдруг заставило Глеба затормозить… А тот все стоит и рот то открывает, то закрывает, как рыбешка, будучи не в силах что-либо сказать. — Че завис? И вообще-то, это должно было прозвучать жесть как страшно и агрессивно, но получается… скорее мягко. Нет, колюче, потому что навык защищаться у Серафима с годами был отработан блестяще, но при этом какого-то реального раздражения в себе он не почувствовал. — Не надо меня жалеть, — бухтит Серафим, расценив молчание по-своему. — У меня все замечательно. А глаза-то так и кричат, что нихуя подобного. И что очень хочет, чтобы его пожалели и просто поняли. Дальнейший путь до «Психбольницы» проходит в молчании. Серафим был уверен, что полегчает. Но едва он первым заходит в клуб и понимает, что внутри его все еще никто не ждет… Был бы здесь его Глеб, может, понял бы, какого хрена его трясет всего. Во рту пересохло, а в глазах, наоборот, контрастность выкрутили на максимум — настолько, что даже родной неон по ним болезненно долбит. Ноги его не слушались, как будто ватные, но повезло, что Серафим успевает доползти до барной стойки. То, что резко равновесие теряет, филигранно скрывает тем, как вцепляется в деревянную поверхность. С днем малкавианских психозов, блять! Хотя это было даже больше, чем шиза, которая вспыхивала в стихийный момент… Да у них всех. В такие моменты Коля забивался в угол, уверенный, что его все ненавидят, Саша уходил в глубокое одиночество, до Андрюхи доходило, что его лысая башка его ненавидит, а Серафим… Страшно было. И это был не просто страх или тревожность, его лучшая подружка, а чисто инфернальный ужас, когда даже стены родного клуба начинали казаться чужими и страшно давили. — Крови. Много. Обоим. Бегом, блять, — сдавленно цедит он Доре, и глупая девка бросается исполнять поручение, разрезая себе руки. — Персонал — мои гули. Людей кусать можно, разрешаю. Нихуя не убивать. И… Мысли рассыпаются, как песок сквозь пальцы. Он замирает, тупо пялясь в то, как кровь Доры растекается по стаканам с ебучей коктейльной трубочкой, а в ушах долбит собственное сердце. Но при этом медленно как-то. Как будто сейчас… откинется, сука. — Наверху есть комнаты, — продолжает Кайнов. В груди болело и жгло, а этот иррациональный ужас только набирал обороты. — Хоть на головах друг у друга спите… мне поебать, честно… И если… И осекается с нервным смешком. Он хотел сказать, что если явится Князь, то каждый сам за себя, и если не успеют заныкаться, он не виноват. Но в этот момент Серафим настолько не верил в это гипотетическое «если», что даже сказать не смог. Мимо пролетает Сашка. Белый, как полотно, даже не улыбающийся. Задерживается на мгновение около них, странно загруженно на Серафима смотря, но Кайнов в этот момент даже не осознает. Смирнов уходит, собираясь покинуть «Психбольницу». Вроде его… остановить… надо было?.. Колян чего-то пиздел, но Серафим не помнит. Ничуть не меньше его пугает осознание, что он нихуя не помнит. Даже… Даже как Глеб его целовал. Это вообще днем было? Или… тогда, давно? Он вообще тут был? — Хозяйничайте. — И даже голос звучит, как сипение. — Мне надо… В комнате одному будет еще хуевее, но ему надо было отдохнуть. И Серафим отлипает от барной стойки, собираясь уйти, но в итоге… ноги подводят. Рефлекторно он вцепляется в этого, неправильного Глеба. Пальцы на его предплечье аж сводит от напряжения, а Серафим тупо смотрит на собственную руку, ощущая ее чужой. Сколько там времени прошло?.. Часа два? Три? Минут десять? А хули его, блять, настолько наглухо перекрыло? — Ща успокоюсь, — совсем пиздливо заверяет Серафим. — Ща… Викторов пугается, что пиздец. До него он знал лишь одного Малкавианина — бросившего его Сира, но ему повезло никогда не оказываться рядом с Юрой во время… приступов. Такого Глеб никогда не видел. Но пугается он отнюдь не за себя. На барной стойке уже стоят два таких манящих кровавых коктейля, рядом стоит растерянный Илья, а Глеб просто… — Иди, пей, — тихо просит от своего собрата-Каитиффа. — Я потом присоединюсь… При жизни ему ставили биполярное расстройство. Тогда оно выражалось очень ярко — депрессия и мания переключались, как тумблер, заставляя его раскачиваться в разные стороны и порой творить страшные вещи. Глеб никогда не вредил другим, но себе… Частенько. С тех пор, как его обратили, ему казалось, что его настигла перманентная депрессия. Манией и не пахло ни разу за прошедшие месяцы. И все же… Его преимуществом было то, что его человеческая жизнь закончилась совсем недавно, и он многое помнил. Например, то, что в таких случаях стоит попытаться по максималке избавиться от возможных раздражителей и заземлиться. Серафим был старше, как вампир, и питался лучше, а Глеб был очень, очень голоден, и оттого был физически слабее не просто в разы, а… Буквально в сотни раз. Но это ему не помешало перекинуть руку Серафима через свои плечи, чтобы, еле ковыляя, увести его хотя бы в одно из служебных помещений. Они попадают в подсобку с алкоголем, и лишь тут Викторов валит бедового, но такого хорошего Малкавианина на стул. Здесь все равно слышно долбежку музыки, но хотя бы нет этого слепящего неона… И теперь Глеб садится на корточки перед ним так же, как сам Серафим до этого делал это на пляже. Он искренне хочет помочь. И в качестве ответной услуги, ведь этот красноволосый буквально вывел его из леса, из самого страшного заточения и в его жизни, и в не-жизни… Но не только поэтому. Глеб никогда не считал, что умеет считывать человеческие души или типа того. Но отчего-то в нем крепла стойкая уверенность в том, что… Серафим гораздо добрее и мягче, чем хочет казаться. Что вот все эти попытки огрызнуться, откуситься… Напускное всё это. — Серафим, — зовёт он, очень робко кладя свои ладони на его колени. Не в попытке пристать, а именно… заземлить. — Попробуй дышать. Как люди. Глубоко. Вдох, выдох… Вот в том темпе, в котором я говорю. Сосредоточься на моих руках на твоих ногах. На том, как сам на стуле сидишь. На том, как ступни касаются пола. И просто… Смотри на меня, хорошо? А как люди вообще дышат?.. Он забыл. Он вообще все, блять, забыл. И в моменте паника накатывает снова, но Серафим очень старается на него смотреть. И даже сам не понимает, насколько сильно сейчас вцепился в руки Глеба. Ему обычно не помогало. Пытаясь уцепиться за мысль о реальности, сознание обычно уплывало еще дальше, параноидально видя подвох во всем. Оно отказывалось верить, что даже стул, на котором Серафим задницей сидел, реален. Иногда он путался в координатах пространства — уверен был, что падает на потолок, а пялится в пол. Тактильные ощущения искажались до предела, а элементарнейшие навыки отшибало наглухо, как сейчас, когда Серафим не мог вспомнить, как дышать. Но ему помогало, если он осознавал, что… не один. А сейчас рядом сидел совсем другой Глеб, не тот, которого Кайнов отчаянно хотел видеть рядом, но… Тиски на грудной клетке расслабляются. Серафим делает первый, бессмысленный, в сущности, очень шумный вдох. Так же быстро, как повысилась, кислотная контрастность в глазах начинает сходить на нет. Сердце, наоборот, набирает обороты — теперь оно бьется в прежнем темпе. Серафим в душе не ебал, сколько времени прошло. Может, вечность, но… Его отпускало. У этого Глеба черные волосы и карие глаза, и Серафим не понимает, как настолько разных не-людей могли назвать одинаковым именем, но внезапно это даже не вызывает раздражения. Он все еще не понимает, что большим пальцем повторяет узор татуировок на правой руке каитиффа, но паника отступает и теперь скалит зубы где-то на периферии сознания. Плохо осознает Серафим и то, как внезапно валится вперед. Глеб пугается больше прежнего, видимо, решив, что он сейчас вырубится, но Кайнов просто… жмется ближе, сцепляя руки на чужой, слишком тощей даже для вампира спине. — Три секунды посиди, и можешь сожрать кого-нибудь из людей, — тихо-тихо шепчет Серафим, утыкаясь ледяным носом в его плечо. Привык ведь, что внимание надо выпрашивать. — Я просто… со мной никто в истерики… не сидел никогда… Как минимум, потому, что на последние десять лет он ушел в блядское затворничество, а обычно, когда они начинались, великий и ужасный Князь… работал. Глеб же замирает. Даже дышать перестает вовсе — хорошо, что, как вампир, он от нехватки кислорода не умрет. Вернее, он не против, конечно, но… Не в руках Серафима. Но потом до потихоньку воспаляющегося разума доходит, что сейчас его спасителю, которого теперь он спасал в ответ, жизненно необходимо тепло, и… Потому Глеб обнимает его в ответ. Вцепляется крепко-крепко, заодно и стараясь на всякий случай заземлить плотнее, и… Просто поддержать. В человеческой жизни его тоже никто никогда не поддерживал в истерики. Потом Илья появился, но даже ему Викторов боялся являть… Некоторые свои стороны. А вот с Серафимом… Глеб был уверен, что он его поймёт. Уже понял же, да? На пляже. — Все нормально, — как можно ровнее старается откликнуться он, чтобы передать Кайнову свое хотя бы мнимое спокойствие. — Можем посидеть и не три секунды. Сколько тебе понадобится. Я типа… Умею голодать. Все в порядке. Это вообще неважно, главное, чтобы тебе полегче стало… Глеб умел был жертвенным. Но не оттого, что хотел что-то взамен получить, а именно так вот… искренне. Если кому-то хорошему надо, то он уступит… Что угодно. А сам как-нибудь разберется. В конце концов, Окончательная Смерть все еще кажется такой привлекательной… Серафим притих. Слушал все, где-то в глубине души все-таки понимая, что за мысли роются в голове этого Глеба. И кажется, что это так… неправильно. Что единственный вампир, который его понял, может… вот так вот… Его ведь никогда не ставили во главу угла. Впереди даже… собственных потребностей. Обычно сначала шла работа, княжеские дела, потом голод, а потом, может быть, получалось немного времени уделить Серафиму. А этот вот… сидит. Слушает. Обнимает. Серафиму, оказывается, так не хватало банальных объятий. Даже днем ведь — это он прилип к Глебу, обнимая и руками, и ногами, а тот типа… позволял себя обнимать?.. А ему просто… просто, блять, хотелось… Так и сидели. В страшно неудобной позе, в блядской подсобке, обнимаясь, и это ощущалось… примерно как второй день рождения. Ну, теперь Серафим это называл днем смерти. Когда он находит в себе силы отлипнуть от Глеба, получается даже дышать, а этот животный ужас отступает. Кажется, Серафим снова может… продолжать за что-то бороться. Ждать чего-то. На мгновение хочется опять нырнуть в эти объятия, просто чтобы уже осознанно почувствовать, как это, но Кайнов себя тормозит. Он слишком хорошо знал, как важно не быть навязчивым. Было тепло. Вот сейчас. Очень. Но он… дольше не заслужил? — Я назовусь вашим приемным Сиром. — И хотя звучит Серафим все еще слишком хрипло и слабо, настроен он более чем решительно. — Никто вас пальцем не тронет, пока Маскарад не нарушите. Сейчас к бару вернешься, там Дора… скажешь, что я сказал. Выпьешь, сколько надо. И я… Мысли опять путаются. Подсознательно хочется найти какой-то подвох. Типа… вытащил бродяжек с пляжа, поэтому его теперь жалеют. Но проблема в том, что Серафим его не чувствовал. И это пугало. Но не так, как стихийная паническая атака. — Спасибо, Глеб, — вдруг выдыхает Серафим совсем тихо, но болезненно искренне. — И прости, я типа… я обычно старался… Никому эту хуйню не показывать. Прости, что напугал… — Ты меня не напугал, — поспешно возражает Викторов. — Все ок, правда. Поверь, я сам не норм тип. Вот вообще. Как вампир, вернее, оказался ебучим нормисом, но человеком был ебанько. Так что… Я все понимаю. И я… А почему от следующих слов вдруг так… горло сдавливает?.. — Я всегда рад тебе помочь. И типа это… Не в благодарность и прочая ересь. Мне типа… Нравится с тобой. Было бы круто пообщаться и… В хорошем настроении. Если ты… Все. Все, Глеб, заткнись. Ебальник закрой. И так уже заикаться начал. И сейчас он бледнеет ещё сильнее — хотя куда бледнее мог стать буквально вампир, а? И теперь… Теперь он слишком неуклюже для бессмертного спиной к двери пятится, разумеется, сбивая по пути пару бутылок с каким-то дорогим бухлом… — Бля-я-я… — едва не воет он. — Бля-бля-бля, прости, пожалуйста… Это был ебучий «Совиньон-блан». Один из любимых сортов белого вина великого и ужасного Князя, который он готов был пить даже вместо крови. И пока алкоголь растекается по полу, а Глеб едва не плачет… Серафим смеется. Он забыл, когда в последний раз смеялся так искренне, но сейчас оно наружу рвется. И в глазах вдруг даже… проблеск настоящей жизни появляется. Кайнов снова преодолевает разделяющее их расстояние, рядом оказывается, и… руку поднимает, чтобы его по волосам… вот сейчас даже не потрепать, а именно погладить. Ласково. — Попиздим еще, — обещает Серафим, не переставая улыбаться. — Ты у меня, в конце концов, живешь теперь, птенчик. А в воздухе так знатно пасет ебучим вином, от которого Серафима обычно аж перекашивает, потому что он понятия не имел, как можно пить эту кислятину, но сейчас поебать. Ему просто… спокойно. И даже вполне себе… жить хочется. — Может, благодаря тебе, у меня хорошее настроение даже будет чаще, — продолжает Кайнов. — Все, топай. Тебе поесть надо. А то дружок твой сейчас решит, что я тебя сожрал. — Ага… — еле выдавливает из себя Глеб. Но фишка в том, что нихуя он не поест. Голод-то ощущается, прямо горло дерет, мысли путаются, но… Психологически желания нет никакого. По нулям. Потому что он знает… опытом, блять, научен… Что вот такие желания ему ещё ничего хорошего не приносили. *** У Лали всегда был определенный прикол со сном — она либо могла не делать этого сутками, даже когда придавливало, либо спала, как убитая. Сегодня был именно второй случай. Когда она очнулась, розовенькие часики на противоположной стене показывали почти девять вечера. Она проспала уже лишних часа два темноты. Да и то — глаза распахнула лишь потому, что в ее объятиях зашевелился Давид. Лали и не осознала, что во сне прижалась к нему настолько сильно, прям оплела всего, едва ли не на нем и лежа. И теперь перепуганный взгляд ее оленьих глазок обращается к нему, но отпускать его она и не думает. Наоборот — лишь ластится ещё ближе, скользит ладонью по его груди выше, вдоль шеи, к самой чуть колючей щеке. Нежно-нежно гладит острую скулу, а в глазах… Такой страх плещется. Потому что события прошедшей ночи накатывают на едва проснувшийся разум разрушительной волной. Лали все ещё не верит, что Давид рядом. Что он, ее самая заветная мечта, перманентная фантазия последних лет, сейчас здесь во плоти и даже обнимает ее в ответ. Что вчера он ее целовал и обещал никогда не бросать. Но что если… Что если он успел передумать? Она же понятия не имеет, как долго не спит он, и… Вчера произошел не только их первый и, хотелось верить, далеко не последний поцелуй. Вчера Лали узнала о чувствах к ней ее Сира, о которых прежде и не догадывалась, будучи уверенной, что она для Саши — не более, чем интересная и любимая игрушка. И ведь саму же так… сорвало, когда она представила, насколько ему больно. Когда представила, что… может его больше не увидеть. Что он может просто исчезнуть из ее жизни или… того хуже… Исчезнуть из этого мира вовсе, познав Окончательную Смерть. Но ведь она не имела права удерживать… никого из них двоих, да?.. И, должно быть, оскорбила Давида тем, что вчера пошла рыдать с Сашей. И сейчас Лали, так и не отнимая руки от его лица, тянется за поцелуем. Впивается в его губы так, словно это… последний раз. И так болезненно жмурится, отстраняясь, боясь даже открыть глаза. Вдруг… Увидит на его лице сочувственное выражение, означающее, что между ними все кончено, едва начавшись?.. — Прости за вчерашнее… — шепчет Лали, так по-детски и жмурясь. — Извини меня, пожалуйста… Я пойму, если ты… Уйти от меня захочешь… Ведь она чувствует и кое-что ещё. Они с Сашей не познали Узы Крови во всей красе, потому что она так и не позволила себе ничего больше первого глотка. После Объятий его кровь не пила ни разу. Но даже несмотря на отсутствие такой тесной связи, какая бывала у Сиров и их птенцов, обменивающихся кровью постоянно, Лали кожей чувствовала… Что Смирнова в клубе нет. И это больно. А если ее отвергнет Давид… Вероятно, Тореадорам предстоит искать иного представителя на вампирском совете. Но ведь на самом деле… обычно Давид не позволял себе таких вольностей, как провести в кровати лишних два часа темноты. Знания, которыми были награждены Тремеры, требовали постоянной концентрации, работы над ними. Отдых — редкая роскошь, и поэтому, кпк только на землю спустились сумерки, верные птенцы уже готовы были возвращаться в капеллу. К их удивлению, регент никуда не торопился ни спустя полчаса, ни через час. По итогу Венцена ушла вместе с Даней, а Давид… остался с Лали. Не спал, но просто ей любовался, гладя по светлым волосам. Он ее не знал, но вместе с тем — как будто они были знакомы всегда. Он знал ее душу, ее сердце, которое она раз за разом изрезала в мясные лоскуты, излагая свои чувства в письмах. Она была искренней до такой щемящей нежности, и Давид… впервые за свою долгую не-жизнь хотел быть тоже. Может быть, он разучился выражать чувства так ярко, как раньше. Но сейчас Деймур ласково-ласково зацеловывает ее лицо, покрывая точечными поцелуями кожу, чтобы, остановившись у самых губ, выдохнуть: — Ты меня все-таки прогоняешь? Касается самого их уголка. — Я ведь не хочу уходить сам. Мне кажется, капелла под руководством Венцены сможет успешно просуществовать без меня хотя бы одну ночь… И они наконец снова сливаются в поцелуе. И если вчера Давиду хотелось всего и сразу, то теперь гораздо интереснее было… раскрывать ее планомерно. Ведь нет никого лучше Тремеров в постижении чего-то прекрасного и волшебного… В этот момент ни один из них не обращает внимания на грохот, с которым один из самых катастрофичных Малкавиан ворвался в «Везувий». Лали и вовсе кажется, что собственное сердцебиение сейчас способно заглушить даже пришествие Геенны — вампирского конца света. Потому что своими ласками Давид вмиг развевает все ее страхи и сомнения. Ей же… даже снилось что-то глупое, но очень тревожное. Словно она пытается написать регенту Тремеров новое письмо, на бумагу капают ее слезы, но чертова ручка не пишет. Вернее… Стоит ей написать очередное витиеватое предложение с мольбой не покидать ее, оно тут же стирается. Буквы словно испаряются. А потом Лапина, после нескольких тщетных попыток, совсем не красиво и не эстетично психует и спешно покидает «Везувий», пытается найти капеллу, но ночные улицы путаются, превращаясь в один уродливый прожорливый лабиринт, и… Внезапно восходит солнце, испепеляя Лали до состояния праха, а она до самой Окончательной Смерти все шепчет и шепчет, просит ее не бросать… Она до сих пор чувствовала этот жар и, главное, это отчаяние, что она его… не нашла… А теперь Давид снова целует ее. Сам. И все внутри, что за световой день умереть успело, заново расцветает, каждый бутон из грудной клетки к Деймуру тянется… И Лали этой тяге поддается. Льнет ближе, перебрасывая ногу через его пояс ещё чуть выше — с растяжкой у нее все было в порядке. Но, на удивление, в этом движении не было никакой похоти. Лишь бесконечное желание быть максимально близко. Чтоб не отпускал никогда, к себе продолжал прижимать… И даже поцелуй лишь на мгновение разрывает, чтобы так чувственно ему в губы выдохнуть: — Ты хоть сам понимаешь, что… Ты же меня с ума сводишь. Я тонула в сладкой патоке даже тогда, когда ты был от меня далек, я грезила, я мечтала, воображала и была готова утонуть, захлебнуться, чтобы самая приторная сладость легкие забила, альвеолы бы слиплись… И мне плевать, что вампирам не нужно дышать. Тобой я дышать хочу. Ты… ты просто… Тореадоры — мастера страдальческих поэтических речей. Некоторые сородичи их даже терпеть не могут, считая инфантильными романтиками и нытиками. Обычно Лали что-то подобное излагала в письмах, а теперь… Дуреет от того, что может говорить это вслух, касаясь своими губами губ Давида наяву. И теперь она снова обвивает его обеими руками, одну в волосы запускает, второй между лопаток гладит и… Улыбается так легко и счастливо… Он же… Реально даже капеллу оставляет на всю ночь ради нее?.. А она его заставляет той самой сладостью исходиться. Мертвому сердцу кажется, что это дикость — снова испытывать что-то теплое к женщине. И обычно Давид от себя такие чувства гнал. Ему нужна была холодная голова, трезвый рассудок, внимательность и четкость во всем… А сейчас он позволяет ерошить себе волосы, зарываясь в них пальцами, комкать и без того помятую одежду, бросает все дела ради того, чтобы продлить этот миг почти забытого абсолютного счастья. Деймур все никак не может перестать ее целовать, и в этих коротких, легких поцелуях нет намека на какое-то… похотливое желание. Обычно извращенные вампирские души искали друг друга именно ради этого. Нет, в них сейчас нежность, любовь и… трепет. Боязнь сделать что-то не так, сломать ее, навредить… Лали казалась самой прекрасной, самой яркой и нежной бабочкой. И сейчас Давид обращается с ней, как с сокровищем. Целует ласково, обнимает, ластится сам, в какой-то момент в порыве нежных чувств просто утыкаясь носом ей в шею. И смеется. Он почти не смеялся последние лет пятьдесят — очень редко позволял себе такую вольность с птенцами, но обычно делал вид, будто бы им это просто показалось. Спустя двадцать лет с момента своего обращения Даня до сих пор искренне ему верил. А с Лали вдруг… как будто весь последний прожитый век сбросил, становясь… свободным. Не связанным крепко Узами Крови с силой, что выше любого Сира, не наделенным тайным знанием, не ответственным за своих птенцов, а просто… собой. Способным любить и нежить самую волшебную девушку в мире. — Нет, это ты — просто, — в тон ей откликается Давид, вкладывая в это «просто» значительно более глубокий смысл. — Знаешь, я… Он не успевает договорить. Обычно Давид всегда следил за всем происходящим, но сейчас — расслабился. И незванного гостя теперь обнаруживает только тогда, когда он, едва не вынеся дверь, мешком падает на кровать, отдирает ногу Лали от него, обнимает ее сам обеими руками, ничуть не смущаясь того, что она почти обнажена, и воет: — Ла-а-а-али-и-и-и-и!.. Ведь как Коля мог смущаться свою названную старшую сестричку, да? — Коля, твою мать!!! — а вот так разозлить нежнейшую представительницу и без того изнеженных Тореадоров — это надо постараться. И теперь Лали буквально этими же ногами, что он обнимал, его от себя с силой и отпихивает. Обычно она себе не позволяла пользоваться всей этой истинно вампирской мощью, но сейчас названного брата с кровати спихивает, заставляя бестолково плюхнуться на задницу, и продолжает на него совсем не нежно почти рычать: — А если бы я тут ебалась?! Малкавиане знают, что такое личное пространство?! Обычно вот так гневаться могли лишь сородичи из Бруха. И Лапиной приходится прикрыть глаза и про себя сосчитать до… скольких получится, чтобы успокоиться. И лишь тогда она снова к Давиду льнет, ногу на место возвращая, и, пока Коля не осознал до конца, что сеструха его впервые буквально выпинала, жалобным тоном куда-то ему в шею пыхтит: — Прости, пожалуйста… Я не принимала участия в выборе второго птенца своего Сира… Он только что обломал ей нежности с мужчиной ее мечты. Конечно, это только начало ночи, у них ещё много времени впереди, но… Опять некрасиво и не романтично вышло. И опять по вине безумцев. А эта мысль все же неприятно колет слишком быстро для мертвой бьющееся сердце, заставляя Лали глухо уточнить: — Коль, что у тебя опять стряслось?.. Он был обращен в легендарном две тысячи семнадцатом в возрасте восемнадцати лет — через три года после самой Лали. Разница в возрасте у них минимальная, даже эпоха совпала. Вот и стали истинными братом и сестрой, словно действительно из одного причинного места вылезли. И, как подобает неугомонному младшему брату, Коля регулярно действовал Лали на нервы… И любил. Очень. Страшно любил, всем своим мертвым сердечком, от самых носков клоунских кроссовок до концов торчащих кудряшек, выжженных при осветлении. Потому что Лали была первой, кого Коля увидел, когда открыл глаза в новом статусе. И у него сразу челюсть отвисла, потому что она… ну такая красивая была! Аж светилась вся, но Коля в жизни не думал о Лали… типа, ну, как о сестренке. И не потому, что их связывала одна кровь, это же типа… старшая сестра! Красивая, что словами не передать, а еще умная, а еще пожалеть может, если совсем плохо, а еще… А еще на нее Саша смотрел. И Саша смотрел на нее так, как ни на одну девочку не смотрел. Да он вообще на девочек не смотрел, а Коля всяких водил. Иногда даже не поесть, а просто поболтать, потому что как минимум десять раз в день Коля чувствовал себя страшно одиноким и не знал, к кому пристать от тоски. А Саша вот не смотрел. Иногда, когда Лали рядом не было, такой несчастный сидел, что Коле по-щенячьи выслужиться хотелось. Развеселить. Но Саша никого не видел и не слышал, улыбался слабо-слабо. Лали ждал. А Лали вообще знала, как он ее всегда ждал?.. Мысли скакали у Коли в голове быстрее, чем он вообще успевал их осознавать. Он не был в курсе того, что произошло у Саши и Лали вчера. Он вообще не вдумался в наличие в кровати Лали регента Тремеров. Он просто прилетел ко второму реально дорогому и родному человеку после их Сира, потому что знал, что только Лали может Сашу спасти. А она его… она его тут… пинает аж?.. И все ради… ради старого сморщенного Тремера?.. Коля на ноги подрывается, обиженно выпячивая нижнюю губу, как ребенок… коим он и оставался. Тик-токт снимал. Тренды в Лайке мутил. Шарил за кринж, рофл, был уверен, что большинство членов вампирского общества — анки, а Лали — лютый босс художки. Серафим, кстати, тоже. Че думал, никто не видит, что он рисовать взялся? Коля просто хотел всем помочь. Особенно Саше. А она… она… — Ну и ебись тут со своим сморщенным урюком! — аж всхлипывает Коля. Носом шмыгает, пытаясь рукавом аляпистой розовой толстовки слезы стереть, но они все по щекам с татуировками стрелочки и значком загрузки катятся и катятся, катятся и катятся… — А я сам все сделаю! Он там сидит, один, ни на кого не реагирует, и он же… у него на лице написано, что что-то нехорошее затеял! И я знаю, что он всегда тебя ждет, только тебя услышит, но раз ты… раз ты… А от обиды крохотному сердечку самого юного Малкавианина стало прямо плохо. — Я сам его спасу! — восклицает Коля, собираясь исчезнуть так же быстро, как и появился. Давид вдруг крепче сжимает руку на талии Лали. — Стоять, — вновь рычит она, пригвождая названного брата к полу одним своим этим страшным-страшным тоном, который, кажется, вовсе впервые прорезался у нее за всю ее не-жизнь. Почему они все… вынуждают ее быть такой… такой… Той, кем она быть не хочет. И Лали реально злится. Очень сильно злится. Впервые за десять лет она позволила себе… Отойти от семьи. Подумать о собственных чувствах, отдаться им сполна. Она ведь всегда старалась отдавать столько же, сколько брала — во всех смыслах. А Коле — так тем более. С ним она вообще, бывало, носилась как курица-наседка. Но стоило ей один раз… Один, блять, сука, раз подумать о себе… То братишка заявляется без стука, спасибо, что не в самый интимный момент. Насильно отлепляет ее от того, кого она любит, переключая внимания опять на себя, потом, когда она вполне справедливо возмущается отсутствию личного пространства… Коля принимается Давида оскорблять. А Лали никому и никогда не позволит Давида оскорблять. Потому… Хорошо, ой, как хорошо, что Деймур ее держит. И она вцепляется в его руку мертвой хваткой в ответ. А сердце у самой стучит так, что… Реально бы любой Бруха такой вспышке ярости позавидовал. — А о моих чувствах хоть кто-нибудь здесь думает, а? — цедит Лапина сквозь зубы, но выходит… всё равно обреченно максимально. Или она просто палочка-выручалочка? Игрушка заводная, которая должна стоять на полке, когда в ней не нуждаются? Не имеет права на собственную жизнь или не-жизнь, собственные чувства? Коля ведь сейчас задел, сука, нужную струну. Лали и так чувствовала, как ее гнетет невероятных масштабов вина, но за ласками Давида удавалось спрятаться и почувствовать себя хоть немного спокойнее. В безопасности. В комфорте. Под защитой от всего внешнего мира. И ведь… Лали и так собиралась пойти Сашу искать. Поговорить. Узнать, как он. Попробовать что-то придумать, хоть что-то… Да что угодно! И тут прилетает неугомонный Колян и сыплет в ее сторону обвинениями, взваливая на ее плечи всю ответственность мира просто за то, что она посмела влюбиться. Будто бы и без того себя мразью не чувствовала. И все же… — Хо-ро-шо, — по слогам выдыхает Лапина, все силы отдавая на то, чтобы хотя бы выравнять дыхание, и способствует этому исключительно ощущение руки Давида на собственной талии. — Я тебя поняла, Коль. Я приду, всех спасу, все как обычно. Только нет гарантии, что ещё хуже не будет после моего появления. И… Только сейчас и понимает, что Коля ни черта не знает походу. И поделом. После этого перфоманса сестричка ему ничего пояснять не будет — очевидно, что тогда брат и сам от нее откажется, решив, что она выбрала не того, кого хотел бы он. Как будто она должна быть податливой марионеткой. И теперь ее взгляд обращается к Давиду, только на него она смотрит не гневно, а… с тревогой. Лали хочет сходить. Хочет поговорить с Сашей. Очень, очень сильно. Понятия не имеет, как вести себя надо, чтобы больнее не сделать, но… А если это будет означать, что она оскорбит Давида? Если он подумает, что она предпочитает другого, что бросает его по первому зову, когда сам он на целую ночь явно впервые отказался от капеллы ради нее? Потому… — Дай мне своей крови, — и вот ему Лали почти шепчет. Сердце, что до этого от гнева стучало аж в ушах, теперь испуганно замирает. — Я не буду просить тебя пить мою, но… Дай мне свою. Она хочет доказать… верность что ли? Это будет первый глоток. Первая ступень к Узам Крови. И Лали с радостью этот путь продолжит и вторым, и третьим, пятым, десятым… У Коли глаза на лоб грозили вылезти, потому что он-то это услышал. И… совсем растерялся. Лали ругалась и явно хотела ему голову открутить, но Коля ведь… типа… правда, не подумал? Он просто хотел, чтобы у всех все было хорошо, а особенно — у Саши и Лали, потому что они — его семья, вот и побежал к Лали, потому что она умная, она всегда все знает, она может Сашу спасти, а он… — Лаль, прости, пожалуйста… — совсем жалко лепечет Коля. — Я просто… Испугался. Прямо сильно. — Брысь пока, — внезапно… не приказывает, а мягко просит Давид. И откровенно несчастный и совсем потерянный Коля даже покорно кивает, пока плетется к выходу. А едва за ним, к счастью, закрывается дверь… Давид мягко берет лицо Лали в свои ладони и проникновенно заглядывает в глаза. Он не видел ничего предрассудительного в ее отчаянной мольбе, ведь еще днем думал о том же самом, пока ее целовал. Тем не менее, с небольшим отличием — Давид был уверен, что Узы Крови должны создаваться при активном участии обеих сторон. Он даст своей крови, но и сам… Выпил бы ее, если Лали позволит. Тогда они станут ближе. Ближе, чем можно было представить, ведь такая связь между бессмертными считалась даже крепче, чем абстрактная любовь. Кому, как не ему, магу крови, это понимать? Но говорить Давид хотел не об этом. И сейчас он, снова ловя ее губы своими, выдыхает в них… как будто бы такое важное: — Я не буду тебя останавливать. Тем более, не буду обижаться или что-то подобное. Это не заставит меня от тебя отвернуться, Лали. Никогда и ни за что. Но ты не обязана, понимаешь? Быть спасателем для всех. Ты имеешь право на собственную жизнь. Здоровый эгоизм, которому он сам учился в течение последнего века — вещь полезная. Но… — Но я все равно тебя поддержу, — мягко заканчивает Деймур. — Какое бы решение ты не приняла. — Больше всего на свете я хочу сейчас остаться с тобой, — не менее честно признается и Лали в ответ, накрывая его ладони на своем лице своими. — И не только сейчас. Я хочу быть с тобой всю ближайшую вечность. И ещё парочку позже. Или даже не парочку… Во всех параллельных вселенных хочу, понимаешь?.. И это чистая, искренняя правда. Она уже писала о подобном ему в своих письмах и не собиралась брать свои слова назад. — Но я не могу нормально расслабиться, просто отключиться, пока… — продолжает она, вновь ощущая накатывающие слезы. Да, правильно говорят, что Тореадоры — ебучие плаксы. — Пока на мне этот груз висит. Я чувствую себя ответственной, потому что чувствую себя неблагодарной. За всю эту новую не-жизнь. Если бы Саша меня не обратил, я бы, вероятно, никогда тебя не встретила. И я не буду врать, что тоже не переживаю. Я отношусь к другому клану, но они с Колей — моя семья. Мне ведь… До сих пор больно даже про родителей вспоминать. Настоящих. Я ведь не инсценировала смерть или что-то в этом духе. Они до сих пор считают, что их единственная дочь пропала без вести… Понятия не имеют, что случилось… А они параноики страшные, по-любому думают, что меня где-то… пытают и насилуют в подвале… И все еще не теряют надежды, что я жива… А вот об этих переживаниях Лали за десять лет не говорила ещё никому. Даже Саше с Колей. Не говорила о том, что постоянно проверяла древние соцсети, которыми пользовались мама и папа. У них не было ВК, но был этот дурацкий старушечий вотсапп. И Лали так горько плакала, когда мама, научившись постить сторис, выложила, что умер их старенький пес, которого заводили еще тогда, когда Лали ребенком была. Это было в тот же год, когда Саша Колю обратил. И она к пиздюку, действительно, привязалась. Пыталась боль унять. И добивочкой стало, когда в прошлом году оба выложили обновленное через ИИ фото дочери, мол, как бы она выглядела сейчас, повзрослев… И все это было на плакате о пропаже человека. Лали не могла лишиться второй семьи. Она готова, она хочет строить целую вечность с Давидом, но просто хочет… Чтобы хотя бы все были живы?.. — Прости… Прости меня, прости… — снова заливается слезами она. — Я опять все порчу, прям как вчера. Я… Мне надо сходить. Но потом… Потом я приду к тебе. И, если ты позволишь, следующий день, пока светит солнце, я проведу у вас в капелле. Можно?.. И… и… Я правда хочу обменяться с тобой кровью. Я хочу твою. И я хочу… Дать тебе свою. Никому и никогда, кстати, не давала, даже гулей не создавала… Но я хочу, чтобы это было… Иначе. Чтобы это был наш момент. Ради нас двоих. И все равно не шелохнется, с места не сдвинется, пока вновь не услышит от Давида, что у них все хорошо. А он мокрые дорожки с ее щек бережно-бережно стирает. И в голове — целый ворох мыслей. Например, о том, что он мог бы организовать прощание Лали с родителями… мягко. Очевидно, что Малкавиане вряд ли задумывались о таком, но Давид забирал своих птенцов из их прошлых жизней так, чтобы это проходило максимально безболезненно. Венцену он обратил в сороковых, в возрасте двадцати одного года. Девочка-сиротка, живущая в одной из подмосковных деревень. Одни ее обожали, другие презрительно плевали вслед — конечно, ведь и мать, которую забрала Сила, и дочь, были наделены колдовским даром. О том, что ее мать, Ангелина, пыталась овладеть Тауматургией, Давид рассказал ей намного позже, ведь так он узнал и о самой Венцене. В тот день он нашел ее с похоронкой о смерти любимого жениха на фронте и одной ногой в петле. Он подарил ей Объятия, забрал с собой и позаботился о том, чтобы ее ждала новая жизнь. Буквально — стер Венцену из истории деревни, чтобы создать одну из самых талантливых ведьм крови, которая… больше не нуждалась ни в чем. С Даней было сложнее. Блестящий выпускник медицинского, талантливый медбрат, к которому выстраивалась целая очередь. На работе он буквально жил, чтобы обеспечивать семью — маму и младшую сестру. Рыжая такая же, как он, и смешная. Даня до сих пор плачет днями, когда думает, что его никто не слышит. Но кроме бессмертной жизни и исключительной магии, которая быстро захватила его ум, он обеспечил свою семью… на такой срок, сколько им осталось. Маме с больными ногами было обеспечено лучшее лечение. Сестра уже поступила в МГУ на бюджет. У них были деньги, продукты, все самое лучшее, необходимое для жизни, и даже больше. Даня был счастлив, хотя очень скучал. Если зайти к нему в комнату в капелле, можно найти целый ворох писем и рисунков от сестры, где она пересказывала почти каждый день, а он писал ей в ответ о том, как успешно учится в другой стране. Все передавалось через подручных Тремеров — единственным условием Давида было исключение личных встреч. Но он обещал, что если сам Даня пожелает или его малявка проявит соответствующие способности, он обратит и ее. А всех, кто обожал Кашина в его человеческой жизни… пришлось заставить забыть. Они живы, да. Давид знал много способов заставить иначе. И он хотел бы заморочиться так же для Лали. Сделать все так, чтобы родители больше не ждали возвращения дочери, но не переживали. Знали, что теперь у нее лучшая жизнь, где ей совершенно ничего не угрожает. Давид об этом позаботится. Он бы и с вредным Сиром ее разобрался. По-своему. Когда им больно, люди творят разные глупости, у вампиров же это качество и вовсе было возведено в абсолют. Но Давид бы, возможно, смог донести до Саши простую мысль… Если хочешь, чтобы она была счастлива, отпусти. Но ничего из этого он пока не говорит вслух. Опять касается ее мягких волос, коротко целует, чтобы потом несчастно выдохнуть: — А я как раз хотел украсть тебя в капеллу, теперь не получилось сюрприза… — И улыбается тут же. — Кусай. Мы обменяемся кровью сейчас. В Мире Тьмы это было гораздо более прочной связью, чем простое, но не менее важное «Я тебя люблю». И все равно Лали это скажет. Сразу, как вновь задолбившее с утроенной силой сердце угомонится. Слезы прекращают литься мгновенно, как Давид говорит это. И она вновь смотрит на него огромными оленьими глазищами, но испуг постепенно сменяется удивлением, а оно — бешеным восторгом. Таким, что верещать хочется. И каждая из эмоций в одном только взгляде меняется так ярко, что… Со стороны и не скажешь, что Лали считается живой мертвячкой. И это даже не человеческое… Она всегда умела быть пылкой, как мультяшка, что каждая эмоция ключом била. И да. Она все еще хочет и сказать важное, и сделать. Только сначала отмереть надо. — Ты… Ты… — вот теперь Лали и задыхается всем этим сладким-сладким, как и обещала буквально перед тем, как к ним вероломно ворвался Коля. — Ты такой невероятный, ты это вообще осознаешь? Ты просто потрясающий, ты самый лучший, ты… И параллельно со всеми этими нежностями, едва ли не котеночьими писками Лапина медленно-медленно к Деймуру совсем вплотную подползает. Она прекрасно знает, что за дверью ее ждёт Коля. Но вот сейчас… Действительно подождёт. И прежде, чем укусить, Лали нежно-нежно покрывает шею Давида мягкими поцелуями, впитывая в себя его запах, чтобы томно прошептать: — Я тебя люблю. И вот теперь… Обнажает ровные, маленькие беленькие клычки, чтобы сразу ими в зацелованную кожу и впиться. И даже это делает… Ласково так. Как только Лали и может. Кровь выступает быстро, но она не дает пролиться мимо ни единой капле. Все пухлыми губами вбирает, языком размазывает… Витэ — вампирская кровь — это нечто совсем иное, никак не похожее не человеческую. Но Лали бы и не хотела пробовать ничью, кроме Давида. И сейчас ей так хорошо, так сладко, так волнительно, что перед прикрытыми глазами звездочки цветные пляшут, а в животе всякие экзотические бабочки трепещут, приятно щекоча. И в какой-то момент Лапина, распробовав, даже… стонет от наслаждения. Отстраняется от Давида, тяжело дыша, и тут же в глаза смотрит. У самой зрачки расширены до предела, шоколадную радужку целиком собой перекрывая, дыхание напрочь сбито. Сердце запускается с новой силой, подпитываемое кровью любимого мужчины. И Лали, не разрывая зрительного контакта, слизывает размазавшиеся алые капли с собственных губ… — Знаешь… — а сил хватает лишь на то, чтобы еле-еле выдыхать слова. — Мою можешь хоть всю забрать… Она никогда в жизни не испытывала ничего волшебнее. Как минимум, до момента, пока то же самое не сделает Давид. Две аккуратные дырочки на шее приятно ноют, но уже начинают зарастать. В глубине души Деймур сейчас совершенно искренне жалеет о том, что у него не может остаться следа на память. Но он теперь… чувствует. Его энергия в ней, и за счет того, что Тремеры наиболее тонко ощущали любые колебания крови, эта связь ощущалась уже… слишком прочной. Обычно для этого нужно было три глотка в течение трех дней. А что будет, когда они это сделают? — Я не буду забирать всю, — чуть заторможенно отзывается Давид. Ведь на фоне таких Уз Крови меркла даже его слишком очевидная привязанность к птенцам. — Не смогу. Я ведь тоже тебя люблю. Сейчас узы, которые свяжут не только их сердца, но и души и вообще не-жизни, сомкнутся окончательно. Давид тоже тянется к ней. Сначала — целует. На губах остается металлический привкус, и это… по-своему, забавно. Когда ты проживаешь свой первый век, со временем ты пресыщаешься жизнью. Забываешь о том, как был человеком, перестаешь ощущать все настолько же ярко, как раньше. Череда постоянно повторяющихся событий вызывает у тебя скуку… А Лали смогла заставить его улыбаться вот так, по-мальчишески почти. Только Лали смогла заставить снова… почувствовать вкус этой не-жизни. И пусть ближайшая вечность будет пропитана металлом… Эта вечность будет с ней. Он тоже начинает с поцелуев. Медленных, неторопливых, но очень-очень сладких. И он вполне осознанно выжидает момента, когда с губ Лали срывается тихий полустон, чтобы в этот же миг… Укус получается почти неощутимым. Даже не больно совсем. А у Давида руки, сжимающие ее талию, дрожат в момент, когда он делает глоток. Ведь кровь Лали — сладкая. Такая же сладкая, как сама ее суть, как та любовь, которую он испытывал к ней. Сердце в груди бьется так, что ребра начинают ходуном ходить, а Давид впервые в жизни не может заставить себя отстраниться сразу, хотя не планировал взять так много. А когда клыки покидают нежную шейку, он к дырочкам этим губами прижимается, языком собирая капли крови и словно извиняясь. Обычно Давид был очень… собран. Прямо даже педантичен. А сейчас — русые волосы растрепались, зрачки расширились настолько, что было совсем не видно радужек, а на губах такая улыбка… счастливая и влюбленная. — Знаешь, — протягивает Давид самым задумчивым тоном. Он хотел пойти с ней, но прекрасно понимал, что тогда никакого разговора, который был нужен, не состоится. И потому… — Я полагаю, мои птенцы достаточно выросли, чтобы справиться в капелле без меня и в течение дня. И, смеясь, переворачивает ее на бок, прижимая к себе… в приступе совершенно неожиданного желания защекотать. Лали восторженно взвизгивает, но даже не пытается отбиваться. Так и пищит, смеется, отдавая себя в полную власть Давида… во всех смыслах. Во веки веков, да? Внутри — эйфория полная, счастье бесконечное. Ей даже кажется, словно… Сейчас и не темное время суток вовсе. Словно вот сейчас, пока она рядом с ним, прямо в комнате восходит настоящее солнце, но не такое, что способно им навредить. Такое… Какое там, очень-очень далеко, в человеческой жизни осталось. Которое мягко греет лучами, светящимися бликами на коже играет. Лали, действительно, никогда и никому не давала испить своей крови. Ни вампирам, ни людям. И… Да, сейчас она даже не может понять, что ее приводит в восторг больше — тот факт, что теперь в ней есть частичка Давида, или наоборот… Или то, что они, получается… Единым целым стали, да? — И что… — задыхаясь уже от смеха, улыбается Лапина так, что щеки сводит. — Ты будешь меня прям тут ждать?.. Великий регент Тремеров среди розового пушка?.. И теперь весьма коварно переворачивает его сама, наползая сверху. Смотрит на Деймура сверху вниз, напрочь одурманенная и любовью, и трепетом, и счастьем, и желанием, и… Узами Крови. Впервые в не-жизни. — Тогда я сделаю все для того, чтобы мой регнант… или раб?.. — и теперь ее высокий голосок звучит на пару тонов ниже. — Или, получается, все вместе?.. В общем, чтобы мой любимый не ждал меня долго… В Узах Крови того сородича, что дарует витэ, зовут регнантом, а того, кто ее испивает — рабом соответственно. А что происходит, когда обмен становится обоюдным?.. Высшая из возможных связей. То, что рушит все остальное, но ты об этом не жалеешь. И не пожалеешь, пока знаешь, что тебя любят. Но все же ненадолго расстаться приходится. И все равно эта разлука не кажется столь весомой, когда оба ощущают, как в их жилах буквально течет кровь друг друга. Сейчас они даже могут чувствовать передвижения друг друга. Этакий вампирский навигатор для влюбленных, да? К Коле, чмонящемуся за дверью, Лали выходит лишь спустя еще минут двадцать и… внезапно даже одетая. Ее не в фирменных чулочках, белье и корсетах не видели, наверное… С самого открытия «Везувия»?.. А сейчас вот захотелось. На ней короткое воздушное розовое платье, прям кукольное-кукольное, а светлые волосы собраны в мальвинку с шелковым бантиком, который, кстати, именно Давид ей и заплел. По обычно такому выразительному Коле сейчас Лали даже и не понимает, удивлен он видеть свою сестру в одежде или нет. Но она просто решила, что… Нет, она все ещё не видит ничего постыдного в красивом белье. Она буквально хозяйка стрипклуба, в котором сама периодами исполняет бурлеск-номера и поет. Но сейчас ей казалось… Немного гадким идти к Саше почти в неглиже. Во-первых, из-за его чувств — чтобы его не смущать. Во-вторых… Опять же из-за его чувств — чтобы не смущать Давида. — Все в порядке, — максимально опьяненно улыбается Лапина Коле, пока треплет его по выжженным краской кудряшкам. А зрачки-то огромные такие до сих пор… — Я на тебя не злюсь, мелкий. Прости, что наворчала. Пойдем. Расстояние здесь было небольшое — человек бы прошел пешком минут за сорок прогулочным шагом, а на машине было бы и того всего девять минут… Как хорошо, что вампиры могут передвигаться столь же быстро и, в принципе, для людей достаточно незаметно. Лали не мешают даже розовые, в цвет платья и бантика, каблучки. Коля пояснил, что их Сир страдает в негласной точке сбора Малкавиан — клубе «Психбольница». И вот Лали уже пытается обдумать затуманенным Давидовской эйфорией разумом, как Сашу там выловить вообще, но вдруг… Со Смирновым они едва не сталкиваются нос к носу прямо в дверях. Лали глупенько ойкает, отшатываясь назад, и… Все взгляд сфокусировать пытается. Сильно же Узы Крови весь организм взбудоражили. — Надо… — пищит она. — Поговорить, я полагаю?.. Он ее не чувствовал. Саша не сразу понимает, что не так. Это было что-то на глубинном уровне, не потому, что она вдруг решила одеться. И он тормозит, тупо вглядываясь в ее огромные черные зрачки, которые дрожали, не фокусируясь на одной точке… Саша ее не чувствовал. И это осознание вышибает у него всю почву из-под ног. Он отмахивался снисходительно от всех этих россказней про Узы Крови. Саше казалось, что это все для слабаков, истинной любви и не познавших, поэтому и пытающихся зацепиться друг за друга любыми альтернативными способами. А у них ведь с Лали все не так. Саша был безоговорочно уверен, что ничего в целом мире не сможет их разлучить. А теперь он не чувствовал с ней той связи, что возникала между создателем и его птенцом. Чувствовал Колю. Испуганного, притихшего Колю, который как будто одними глазами пытался что-то сказать. А Лали — нет. Потому что связь Сира и его любимой певчей пташки перекрыли Узы Крови с другим. И теперь уже Саша отшатывается назад. Перед глазами все плывет бензиновой пленкой, и он вздрагивает, когда понимает, что впервые не может различить ее лица. Обычно Лали была светом. А теперь… Его личное солнце горело для другого. Саша хотел сдохнуть красиво. В каком-нибудь миленьком славном местечке с красивым видом, чтобы его прах развеяло по ветру. Чтобы успеть насладиться этими блядскими лучами солнца, которое он уже не помнил. И чтобы… последнее, что он помнил, были глаза Лали. Когда он еще хоть что-то для нее значил. — Зачем? — хрипит Саша тихо-тихо. За музыкой, долбящей из клуба, его убитый голос могли услышать только вампиры. — Я ведь для тебя теперь никто. Официально. С пустыми местами не разговаривают. — Саш… — мертвым котеночком пищит Коля. А потом беспомощно оборачивается к старшей сестре: — Лаль… А ему что делать прикажете? — Уходи, — шепчет Лапина ему, все же кое-как поймав эту ебучую концентрацию. — Иди в клуб, Коль. Она ведь сама не ожидала, что ее… настолько сильно вштырит. Да этого Лали лишь всякие рассказы про Узы Крови слышала, но… она нагло соврет, если скажет, что не мечтала о подобном… именно с Давидом. Это была единственная вещь, про которую она никогда не писала в письмах прямо. Даже всякую эротику, бывало, расписывала, а про обмен витэ… Смущалась. Знала, насколько это для сородичей интимно, и… Боялась показаться уж чересчур навязчивой. И буквально одурела даже от одной мысли, когда они с Деймуром только об этом договорились, а когда прям… приступили… Узы Крови могли связать даже тех, кто не испытывает изначально друг к другу никаких чувств. А когда это делают бесконечно влюбленные, просто чтобы усилить свою связь, довести ее до абсолюта… Это настоящий крышеснос. Но сейчас ей необходимо сосредоточиться на другой связи. Тоже крепкой, блять, пусть и отошедшей на второй план. Потому Лали сама делает шаг к Саше. Не будь она буквально упорота, не осмелилась бы, разревелась бы опять… Но сейчас она смело обхватывает его запястье. Не грубо совсем, все так же мягко, как умела лишь она. Просто хочет увести его хотя бы подальше от клуба. Тут рядом Петровский парк, там в это время безлюдно, есть лавочки… — Пожалуйста… — сипло буквально умоляет Лапина. Пусть он с ней пойдет. К счастью, ее надтреснутого отчаяния все еще достаточно, чтобы Саша послушался. Нет, это не манипуляция. Это не может быть манипуляцией, когда Лали не притворяется и делает это не ради себя, блять. И вот они отходят на достаточное расстояние. Вокруг желтые фонари и уже по-осеннему голые деревья, но они все равно скрывают собой шум близкого Ленинградского проспекта. И Лали приходится буквально заставить Сашу сесть, давя на плечи. Сама садится рядом, колени нервно прижимает друг к другу, губы жует, комкает по-человечески взмокшими ладонями юбку платья… — Так, — в конце концов, выдыхает Лали. — Во-первых, ты для меня не пустое место. Ты никогда для меня не был и не будешь пустым местом, Саш. Это невозможно, и неважно, кого я люблю, с кем я связана кровью и так далее, — можно же говорить об этом открыто? Он вполне очевидно догадался… — Ты все еще мой Сир. И я всегда буду тебя любить за ту прекрасную не-жизнь, что ты мне подарил. Пусть и не… Не в том ключе, да, но… Ты меня привел в этот мир. Ты меня всему научил. И я все помню, Саш. Вообще все. Я помню все, что было, когда я была человеком. Я помню, что было после Объятий. И это… Бесконечно дорогие моему сердцу воспоминания. Мне всегда было с тобой хорошо, ты никогда меня не обижал. Только радовал. Если я не… Если я не твоя… Девушка… Это не значит, что ты мне не нужен. Нужен, блять. Но я не стану ошиваться рядом, если это причиняет тебе боль. А ещё ты нужен Коле. Он же сам поджарится, если с тобой что-то случится, ты это понимаешь? И ты сам, Саш… Лали хотела сказать, что на ней не-жизнь не заканчивается. Что даже люди в своих коротких жизнях не всегда с первой попытки встречают своего человека. А у него впереди будет вечность, если он даст себе шанс. Но… Она осеклась, потому что поняла, что слукавила бы. Сама бы без Давида не жила ведь. — Ты… — совсем хрипит она. — Пожалуйста, живи. Дай этому миру… Ещё хотя бы одну попытку. Ради себя. Ради меня. Ради Коли. Мы тебя любим, несмотря ни на что, понимаешь же? И я бы не стала выбирать другого Сира, если бы могла отмотать время назад. Именно ты сделал меня той, кто я есть сейчас. Я бы была уже не собой в ином случае. И… Чтоб ты знал — да, меня сейчас привел Коля, но я сама собиралась к тебе. Потому что мне не все равно. И вот теперь выдыхает, глядя на него с такой… мольбой. Зрачки все ещё широченные, да, но сейчас крови Давида нужно сказать огроменное спасибо, потому что без нее в организме Лали бы просто зачмонилась вместе с Сиром. Саша молчит. В сторону Лали даже не поворачивается, тупо смотря на желтый огонек фонаря. Белки глаз начинает резать, а Саша не хочет поворачиваться. Почему он постоянно должен давать миру какие-то попытки, если мир не дает ему ни единого шанса? При жизни — родители шпыняли за все, что могли. Пиздили до кровавых соплей, что он встать не мог, и ненавидели. Просто за то, что родился. В послевоенные времена в разрушенной стране ребенок, который хотел жрать, был катастрофой. Потом школа. В ней мелкий Саша выживал за счет того, что пытался быть глупеньким дурачком. Получалось плохо. Его опять пиздили. Со временем он начал понимать, что маска клоуна все-таки спасает. Люди махнут рукой, а тебе будет не стыдно за то, что больно. Дурачок же. И даже Патриарх, снизошедший до него, видел в нем лишь одно — королевского шута. И Саша старался. Веселил всех, смешил. Кого-то дразнил, кого-то провоцировал. Но это давало возможность быть с людьми, а потом и сородичами. Быть… не одному. Потому он так прикипел к ней, своей пташке. Потому возвел ее в абсолют. Даже Колю нашел, считая, что им, ровесникам, вдвоем будет веселее. Саша гордился своими птенчиками и вдруг… почувствовал себя значимым. По-настоящему важным. А теперь его личное солнце обожгло ему крылья, и Саша падал. В бездну. Зачем ему давать этому миру какой-то шанс, если он заслужил не более чем… благодарность? Чисто человеческую. Точно так же люди обычно благодарят своих учителей. Саша не знал, как эту самую любовь показывать, потому что в жизни ее не видел. В итоге все и проебал. Зачем эта еще одна попытка? Чтобы… чтобы видеть, как девушка, ради которой он хотел вырвать у себя сердце из груди и подарить ей, любит другого? Зачем еще одна попытка? Чтобы умирать было больнее? Зачем… зачем он вообще? — Ладно, — совершенно механически откликается Саша, выдавливая из себя самую убедительную улыбку, на которую мог быть способен. — Я попробую еще раз. Как в играх. Второе сохранение. А пиздит-то, как дышит. Умереть хотелось где-нибудь у воды. — Кому ты пиздишь?! — а Лали аж взрывается, в гневном отчаянии подскакивая на ноги. И теперь она насильно ловит его лицо в свои ладони, буквально вынуждая на себя посмотреть. Она же Сашу знает. Да, была слепа все эти годы очень во многом, не понимала, что он ее любит, но! Лали все равно его знала. Все равно могла уловить, когда улыбка была фальшивой, а когда нет. Глаза-то мертвые. Даже шут может паясничать сколько угодно, но не скроет, если грим течет от слез. И теперь Лапина снова злится. Никто не умел выводить других так филигранно, как Малкавиане. Но если с Колей дело было в том, что тот оскорбил ее Давида, то сейчас… Лали злится просто от бессилия. — Я тебе не верю, — продолжает она, а голос прям срывается и дрожит. — И я не понимаю… Я не понимаю, зачем… Если ты хочешь, чтобы и я, и Коля остались жить с дырой в сердцах — пожалуйста. Если ты хочешь, чтобы я до конца своих дней считала себя полной мразью — окей. Если ты хочешь, чтобы от нашей семьи ничего не осталось, потому что Коля никогда не простит мне твою смерть, то… то… И вот. Снова ревет. Это уже какой раз за день? Третий, да? А за… сутки?.. Вроде пятый?.. И окончательное отчаяние заставляет Лали опуститься на колени. Встать голыми коленками четко в грязную лужу с плавающими гнилыми листьями, буквально хрипя: — Что я должна сделать?.. Я просто, я… Я не понимаю, что я должна… Наверное, Давид был прав. Она не должна была идти, должна была остаться с ним. Не должна была пытаться всех спасти. Потому что… Все это бессмысленно, да? Что она пришла, что не пришла бы… Саша свое решение уже принял. — Да поднимись ты, блять, Лаль! В моменте Саша даже… пугается. Подрывается, хватает ее за руки, пытаясь поднять, но она, противная, упирается, и тогда Смирнов просто валится рядом с ней. Ебучая лужа холодит коленки даже сквозь мешковатые джинсы… А в желтом свете фонарей, оказывается, так хорошо видно слезы. — Потому что я не могу, Лаль! — вдруг взрывается Саша. Нихуя не понимает, как всхлипывает, но слова льются ебучим потоком, который он не может остановить. — Это кажется. Типа… Когда тебе десять. Двадцать. Даже тридцать. Не получилось — лады. Переживем. Но когда тебе, блять, восемьдесят семь, а у тебя все еще не получается… Он ведь все еще праздновал. Дни рождения свои. Покупал бенто-тортики, втыкал одну свечку, но чтобы поярче была, и задувал. Человеком вот о таком мог только мечтать. — У меня нет сил, — продолжает Саша сбивчиво. — Я устал, я просто… я очень устал… Я больше не могу шутить, больше не могу смеяться, чтобы никто не подумал, что этому… клоуну, блять, больно, ты говоришь бороться, что мне есть, ради кого жить, и я жил ради вас, вот это вот все… ради вас… Но я уже тебя потерял, потом потеряю Колю, потому что я всегда всех теряю, и я… Тощие плечи горбятся. Впервые в не-жизни Саша на Лали посмотреть не то что не хочет — не может. — Я так устал, Лаль, — бормочет Смирнов совсем тихо. — И я просто… я уже не понимаю, как себя вести, чтобы… легче, блять, стало… Что ты, блять, несешь, Саш? Глаза все-таки поднимает. А в них — едва ли не ужас. И тогда он лепечет судорожно: — Прости, Лаль, я не должен был… Блять, просто забудь, я… — Все нормально, — совсем тихо и безжизненно всхлипывает она в ответ. — Все нормально, выговорился хоть… Сама тоже на него не смотрит. Так губы и кусает, глядя в лужу, в которой они оба сидят. Потому что… А что она может? Обнять? Хуже сделает. Подарит это временное тепло, которое потом все равно заберет. И большего дать не сможет. Большее она хочет давать другому, и ей, блять, не должно быть за это стыдно. Она не выбирала, кого любить, а кого нет. Оно просто… Случилось. Само. И это не потому, что Саша какой-то не такой. Не потому, что нельзя полюбить конкретно его. Просто она полюбила Давида. Вот и всё. — Но про «забудь» глупость сморозил, — продолжает, по сути, не говорить, а совсем еле слышно скрипеть она. — Я не забуду. Не смогу. Никогда. И вот теперь она сама поднимается на ноги. Это тоже делает вяло и тихонько совсем, но колени, по которым стекают мерзкие и холодные темные капельки, даже не отряхивает. Пусть. Грязь к грязи, да? Саша в ней свет видел? Сам заставил ее почувствовать себя самой непроглядной тьмой. Причем такой, которую даже романтизировать нельзя. Тут даже Тореадоры бессильны. Он говорит, что не понимает, как ему себя вести. Она тоже не понимает, что должна сделать она. Быть рядом насильно? Нет, этот вариант никого не устроит. Саша достоин гораздо большего. Того, чтобы рядом с ним хотели быть. Жаль, что он даже не хочет пробовать. И жаль, что она его разочаровала. Довела до… вот этого. Лали очень хочется сказать что-то ещё, потому несколько мгновений она бестолково стоит на месте. Но… Слов просто не находится. Что бы она ни сказала, это будет не то, что он хочет услышать. В этом… нет смысла. Потому напоследок она лишь всхлипывает, сама себе кивает, слезы летящими розовыми рукавами кукольного платьишка вытирает и… Разворачивается в сторону дома. Остановить ее Саша уже не пытается. Выжидает только, когда Лали скроется из виду… и в лужу эту ебучую валится полностью, колени к груди притягивая, и просто… Было бы славно, если бы солнце его застало прямо здесь. Он просто, блять, так… так сильно устал… *** — Да вы охуели, — фыркает Руслан, придавливая сигарету носком тяжеленного ботинка. — И это все? Когда говорливая лисичка, которая днем так и не уснула, рассказывала ему про «дом фиолетового солнца», Руслан представлял что-то в стиле того, как рисуют замок Дракулы на стереотипных жутких картинках. Анжела не забыла упомянуть еще и то, что, вообще-то, никто не знает четко, где именно находится капелла Тремеров, ограничиваясь максимально общими координатами, но заговорщическим шепотом поделилась, что «мне папа рассказывал…». Так Руслан и оказался на Старом Арбате. Анжела уверяла, что он поймет сразу, как найдет нужный дом. И он, коренной москвич, был заинтригован до последнего… пока не пришел. Нет, огромное круглое окно, обрамленное солнечными лучами из камня и светящееся магическим фиолетовым светом, выглядело, конечно, загадочно, он не спорил. Но блять… восхитительная готическая хуйня из такого черного материала, что он, как бездна, тебе в душу пырил и сожрать хотел, весьма выделялась на фоне персиковых, розовеньких и хорошеньких соседних домов. Вот прям… весьма. — Я так не играю, — хмыкнув, заявляет сам себе Русик, когда подходит к двери. На ней — загадочная львиная голова с тяжелым кольцом, которое служило здесь вместо звонка. Тушенцов громыхнул так, что обычная дверь точно слетела бы с петель. Эта просто открылась. Спокойненько так, тихо. Из нее повалил загадочный магический дымок, но Русик был не из пугливых и бесстрашно шагнул в мистическую тьму дома, даже не задумавшись, а почему его никто не встречает. Он не мог объяснить, почему ему так запал в душу этот рыжик. Может быть, вся фишка была в том, что он оказался первым не-человеком, кто отнесся к Русику вполне дружелюбно после обращения. Может, ему просто стала интересна магия. Может, он вдохновился примером Ани, которая аж расцвела, пока Анжелка щебетала ей про своего папу. А может, рыжик показался ему хорошеньким, вот прямо как солнышко. Кто его знает? Руслан никогда не предавался какому-то глубокому анализу своих поступков. Он просто делал то, что ему хотелось… И сейчас он хотел, блять, познакомиться. А может, и весьма красноречиво подкатить. Кто ж его знает?.. А на втором этаже в одной из загадочно затемненных комнат Даня сидел в телефоне, скрючившись в максимально креветочной позе. То, откуда у парня, ростом почти два метра, была тяга тусить в максимально маленьких для него местах, история тоже умалчивала, но Давид однажды даже постарался и нашел ему видео, как коты залезают в самые маленькие коробки и растекаются там, занимая собой все пространство, как жидкость. Даня смущался. Очень. А сейчас ему внутри было беспокойно. Настолько, что он совсем загрузился, не замечая, что сестра не выпускает из рук телефон. Но звук того, как кто-то с грохотом постучался в дверь, заставил Даню аж взвиться на месте и издать что-то, отдаленно похожее на кошачий вой. Давид так никогда не делал. А значит… — Ты… слышала?.. — опасливо уточняет Даня, во все глаза смотря на Венцену. Она в ответ смотрит на него с легким прищуром. Вообще-то Изосимова слышала не только стук — она, всегда максимально сосредоточенная, слышала и то, как тот вчерашний новообращенный матюкался на улице у входа. Память на голоса и лица у нее тоже была потрясающая. — Я сообщу отцу, — уведомляет Венцена, принимаясь печатать, кажется, уже пятьдесят седьмое сообщение игнорирующему ее Давиду. А потом… Поднимается на ноги и, загадочно хмурясь, подходит ближе к двери. Новообращенный Бруха в доме. — Не переживай, — и вновь она оборачивается к брату. — Во-первых, этот тот птенец, которого вчера спасали на совете. Во-вторых, сам знаешь, что чужой в наш дом далеко пройти не сможет. Ведь их коридор был по-особенному заколдован. Через него могли ходить либо Тремеры, либо те, кому они лично давали магический доступ. Больше никто. И теперь этот Бруха, войдя в него, обречен… Постоянно возвращаться на одно и то же место, какую бы из дверей не открыл. — Пойдем, — кивает Дане Венцена. — Понаблюдаем. Ведь по такому случаю они даже обзавелись скрытыми камерами в этом коридоре. Чисто чтобы смотреть, как чужаки шизеют. И мониторы стояли в соседней комнате. Но Даня едва не каменеет. Вот тут-то до него и доходит. Он присутствовал на не таком большом количестве казней, в отличие от членов своей семьи, но готов был поклясться, что обычно никто из Тремеров не использовал магию на трупах. Но ныне покойный Носферату Слава был древнейшим вампиром города в отсутствие Патриарха, и Дане казалось кощунственным, что такая энергия просто испарится с первыми лучами солнца, оставшись кучкой пепла. Повыпендривался. Во рту до сих пор стоял привкус, как будто он лично крысу съел. Еще мутило, ни глотка крови в рот не залезло, но Даня храбрился и заверял Венцену, что все хорошо, чтобы не переживала. Она ведь такая… ну, особенно грустная в последнее время… У нее такое бывало иногда, и в подобные моменты Даня, наоборот, привыкший быть старшим, пытался быть самым лучшим, самым смешным младшим братом, чтобы Венцена только улыбалась. Обычно у него получалось. Или она просто… делала вид. Но сейчас Даня растерялся совсем, неловко протягивая: — Это ж он… ко мне, походу… Он же ведь собственными губами пожелал новоиспеченному Брухе удачи минувшей ночью. А тем временем Русик напролом шел вперед. Внутри очень длинного коридора — примерно нихуя. На ожидаемо черных стенах висели чьи-то портреты. Судя по мелькающим из-под дежурных улыбок клыкам, это, видимо, были прошлые регенты. Каждый портрет был подсвечен загадочными фиолетовыми огнями, но Руслан заострил на них внимание лишь мельком. Он дошел до двери, дернул ручку, прошел порог… — Ебать вы фанатики своих дедов, — фыркает Тушенцов, продолжая идти вперед. Его немного смутил абсолютно такой же интерьер, но Руслан не придал этому значения. Не понял даже, что посмотрел абсолютно на те же самые портреты. Просто рвался вперед. Нвверху Даня переживал сильнее. — А чего делать теперь?.. — совсем шепотом интересуется Даня у Венцены, пока они все-таки шли к камерам. — Если он прям… ко мне… А она, в ответ на него смотря… вдруг аж в улыбке расплывается. Не злорадной какой, а прям в… умиляющейся. Застенчивость почти двухметрового названного брата — ее слабость. — А чего ты шепчешь… — таким же шепотом откликается Изосимова. — Он не может услышать нас из заколдованного коридора… На камерах Руслан заходит в коридор уже в третий раз, но пока до сих пор не замечает подвоха. Только вновь матерится, что они все ебанутые, и, мол, неужели их дедов у них было настолько много… Венцена тихо хихикает, прикрыв рот ладошкой, пока Даня едва ли не потом обливается — а попробуй вампира заставь так-то. — А ты сам-то что думаешь, а? — продолжает она. — Ты с ним разговаривать хочешь? Если нет, то всё вполне очевидно — оставим его там до возвращения бати. Если да, то… Что, посвящение, м? Это же как у людей с их посвятами в университетах. Даже новенькие Тремеры через этот коридор проходят — вот только они способны выбраться сами. А чужих… Так обычно проверяют на стойкость, а потом, с разрешения регента, выводят на свободу. А пока регент их игнорирует… За главную же Венцена? На экране Руслан замирает, смотря на один из портретов, который висел около самой двери. Привлек он его внимание исключительно потому, что у этого деда была длиннющая борода, как у Дамблдора, за единственным отличием, что она была черная, а не седая. И это, вообще-то, логично, потому что вампиры как будто бы и не должны седеть, но… Тушенцов, определенно, видел эту бороду не впервые. Он оглянулся. Весь ряд дедков был бородат и с жуткими кустистыми бровями. Напяль на них колдовской колпак и мантию, в принципе, все за реальных средневековых волшебников скосят. И вполне возможно, что ему из-за стилечка могло показаться, что он прошел мимо этого конкретного дедка не впервые, но… — Да ну нахуй, — протягивает Русик недоверчиво. И вместо того, чтобы пойти в дверь, находящуюся в самом конце коридора, он… неожиданно сворачивает направо, прямо рядом с заставившим его что-то заподозрить дедком. Даня аж подпрыгивает на месте. — Смотри, он догонять начинает! — восторженно восклицает Кашин… сам и не догоняя, что выглядит так, как будто за Бруху болеет. А возможно, что именно так и было. Только потом он оборачивается на сестру, и… Он видел ту похоронку в ее комнате однажды. Просто зашел забрать свою книгу и случайно залез туда, куда не надо. Даня умный и не стал задавать никаких вопросов, но с того момента к Венцене стал относиться еще трепетнее, чем раньше. И вообще, он всегда считал, что Венцена умная, но тогда понял, что она и в любовных делах гораздо умнее… И сильнее, чем он. — А если не пройдет? — спрашивает Даня, а у самого внутри все буквально трепещет и дрожит. Он вот в свое время прошел. И как бы Давид не хвалил его талант в магии, времени Даня потратил гораздо больше, чем от него ожидали — он вышел тогда, когда регент уже собирался его забирать. — Мы же его вытащим, да?.. Донельзя смущенный Даня не понимает даже то, что отвечает и на заданный ранее вопрос — он… как будто бы и не против был поговорить. Пока понятия не имел, о чем, и тем более не знал, чего хотел Бруха, но… В капеллу за Тремерами не приходил никто. Даже Лали с Давидом раньше общалась либо письмами, либо на нейтральной территории. А ради Дани на такое тем более никто в жизни не пошел бы… Нашелся вот один. — Вытащим, — легко соглашается Венцена. Потому что, пусть ее названный брат на ее вопрос прямо и не ответил, но вся его красноречивая реакция сделала это вместо него. Он же явно… испугался. В этом коридоре умереть нельзя. Разве что… Если слишком надолго остаться и голодать. Ну и… с ума сойти можно, да. Пока Изосимова снова достает телефон, опять пишет Давиду в надежде получить хоть какие-то инструкции, но в ответ… тишина. Сообщения даже не прочитаны. Остается молиться Каину, что отец их хотя бы на заблокированном экране видит. — И что ты думаешь? — вновь спрашивает Венцена уже у Дани с очевидным намеком. Ей нужно знать четко — против он или нет. Если есть хоть крупица сомнения, то… Они подождут ещё. Разумеется, если Бруха пришел с дурными намерениями, его остановят. В капелле помимо них есть и другие Тремеры, обращенные не Давидом, которые живут тут давно, но не дослужившиеся до звания регента или сами такой ответственности не желавшие. И никто бы не двинулся с места без приказа Деймура, но… если будет угроза… Даня в душе не представлял, что думает, потому что такой опыт случился в его и жизни, и не-жизни впервые. Нет, ну, бывало, конечно… Как-то раз девчонка специально каждый день разбивала себе голову, чтобы почаще посидеть у него в травмпункте. Но у Дани мыслей подобных в голове и не было — он был занят обеспечениванием семьи, а единственная девчонка, которую он соглашался к себе пустить — Карина. Его малявку-сестру. И как бы вроде и не смотрел никогда на парней… Но понятно же, что к нему! Они же типа… повзаимодействовали… И Брухи с Тремерами не воевали особо, потому что и не пересекались… Да и вряд ли вчерашний новообращенный мог уже плести личные козни? И… И лично Дане казалось, что он бы… и не стал. Почему-то чувствовал, что Бруха этот… ну, не злой. Просто… типичный взрывной Бруха. И… — Давай еще посмотрим, — едва не пищит Даня с совершенно щенячьими глазами. — И если он не сдастся, то я даже может… Ну, если ты разрешишь… Он хотел сказать, что тогда заберет его из коридора сам. И способностями блеснет, и вообще… Захотелось вдруг. Но в этот момент на весь дом раздался грохот. С помощью камер было понятно, что Руслан просто снял одну из дверей с петель, видимо, решив, что выход всё-таки должен быть. Помечал себе дорогу. — Это типа… ему прямо настолько надо?.. — задает совершенно риторический вопрос Даня. — Венцен, а если я облажаюсь?.. И типа… Не понравлюсь. И тут Изосимова улыбку вообще уже не сдерживает. Хихикает даже и своего дурачка-братика по рыжим волосам треплет. — Дань, ну что ты несешь? Как ты можешь облажаться? — и да, зная его, как облупленного, Венцена и не высказанную мысль прекрасно считывает: — И как ты можешь не понравиться? Ты буквально то самое забытое всеми сородичами солнышко. И если он пришел сюда за тобой и теперь воют с нашим коридором, то… Наверное, все и так ясно, тебе так не кажется, м? А потом вновь на камеры смотрит. Берет Кашина за руку в жесте поддержки и теперь… наблюдает пристальнее. Разумеется, когда Руслан попадает в коридор заново, выломанная им дверь оказывается стоящей на месте — магию так просто не победить, но… Такое рвение впечатляет. Прям… весомо так. И причем видно же, что новообращенный не выход ищет, чтобы сбежать обратно из капеллы, а именно… Вперед ломится упорно. Пытается внутрь попасть, как бы в процессе с ума не сходил и не бесновался. И так они наблюдают за ним еще с полчаса. На самом деле, Венцена и сама начинала терять терпение — даже ей Руслана становилось жалко. Он уже рычал, матерился, но… Пер напролом. Даня сидел рядом бледный, как лунный свет, и сам не осознавал, насколько сильно вцепился в ладонь сестры в ответ. И тогда… — Иди, — вновь улыбается она. — Давид все ещё не отвечает, и… раз он сказал, что я тут сегодня за старшую, то… Я тебе разрешаю. Забирай его. Подрывается Даня мгновенно. Потом понимает, что скачет слишком лихо. И опять становится страшно неловко, и хочется прямо сейчас взять и сбежать, а может, и начать самому строчить отцу… Но Венцена смотрит на него так ласково, что ухитряется заглушить даже повышенную тревожность глупенького младшего брата. И потому вместо того, чтобы сразу сорваться в коридор, он бросается к сестре, чтобы ее обнять. За счет разницы в росте и комплекции у Дани спокойно получается оторвать ее от пола и закружить. Черная юбка платья взвивается в воздух, когда Венцена, смеясь в основном именно с Даней, подгибает ноги, чтобы точно прочувствовать момент. Она в этом платье и с густыми черными волосами на какую-нибудь воронью королеву похожа, но Даня никогда не боялся ворон. А еще вороны, между прочим, одни из самых ласковых птиц, когда выбирают своего человека и находятся с ним. И к чему вдруг ему это вспомнилось?.. — Ты лучшая, — заверяет Даня, отпуская ее только тогда, когда раздается грохот новой снесенной двери. — Я бегом! И действительно, одна Венцена находится совсем не долго. Даня, правда, возвращается еще смущеннее, чем до этого, и едва они заходят с подозрительно присмиревшим Брухой, который уже собирался разорвать и портреты, догадавшись, что это может привлечь внимание тех, кто за ним явно наблюдает, он немедленно юркает поближе к сестре, под ее заботливое крылышко. Но у Руслана был принцип философский — не ебет. И именно поэтому он из принципа придвинулся тоже. Даже слишком близко — на таком расстоянии Даня мог бы и человеческим слухом услышать, как страшно он пыхтит. И прокуренный точно. Ужас какой. Читать как — Дане понравилось. — У меня есть только один комментарий на этот счет, — начинает Руслан как бы издалека. — Скрытные бы мои, блять, и загадочные, вы в курсе, что ебучая готическая хуйня посреди Старого Арбата бросается в глаза не из-за фиолетового окошка, а потому что это ебучая готическая хуйня посреди Старого Арбата? И, воспользовавшись тем, что отвлек внимание, немного приподнимается… чтобы звонко чмокнуть ничего не подозревающего Даню в щеку. — Это мой трофей, — объявляет невозмутимый Тушенцов. — Я бы и сам вышел. Подождали бы минут пять, я б точно выперся. Дане для того, чтобы не завизжать в голос, приходится насквозь прокусить себе ладонь. Венцена только смеется, качая головой. Хорошо, что они вампиры, и ускоренная регенерация сработает почти мгновенно, но отчего-то она уверена, что, будь Кашин до сих пор человеком, он был сейчас все равно поступил точно так же… Вот бывает же, да? Типа любовь с первого взгляда. Руслан и Даня увидели друг друга впервые прошлой ночью, а уже этой новоиспеченный Бруха вломился к Тремерам, а ее младший брательник едва не плачет от смущения. Венцена знала и то, что Лали влюбилась в Давида мгновенно, как увидела его впервые, а потом лишь сильнее сходила с ума, каждый раз, когда он открывал рот на собраниях. Или даже просто красиво стоял… И это Изосимова ещё не посвящена во многие истории других сородичей. Например, в то, как их Князь по щелчку воспылал желанием вытащить со дна одного торчащего на наркоте афганского ветерана в девяностых… У нее тоже когда-то очень-очень давно так было. В… прошлой жизни. И воздух сейчас со всех сторон так удушливо наполнен любовью, что ей аж… тяжело на душе становится. Безумно радостно за Даню, но… — Наша ебучая готическая хуйня была построена в тысяча девятьсот третьем году, — но Венцена все равно Руслану улыбается. — Даже до обращения нынешнего регента. Так что претензии не к нам. Это ты ещё главную капеллу Тремеров в Вене не видел, я тебе фотки покажу… Вот уж что было тяжело ожидать от Изосимовой — это мата. Даже Даня на нее сейчас глазами круглыми-круглыми смотрит. А она отмахивается только: — Ну что, Дань, устроишь гостю экскурсию? А ей, пожалуй… Пока здесь делать нечего. — Да, Данечка, устрой мне экскурсию, пожалуйста, — деловито поддакивает ей Руслан. — Я же бедный Бруха, я совсем ничего не знаю, нигде не был… Кстати, я Русик. А ты солнышко. И в этот момент вся оборона Дани пала. Он расплывается в совсем смешной, но очень милой улыбке, пялится все на него сверху вниз… Но потом спохватывается. Робко сестру за рукав трогает, спрашивая: — А ты… куда?.. Понял ведь, что не останется. — Ой, не переживай, — все с той же деланно беззаботной улыбкой отмахивается Венцена. — Я просто за отцом схожу. Он проигнорировал ровно двести моих сообщений. Я посчитала. И я… переживаю. Пусть же Даня сделает вид, что не понимает, что Давид просто утопает в любви и ласке с главной Тореадоршей города? Поддержит ее легенду, что дорогому папке непременно угрожает опасность и всё такое… — Так что, давай, малой, — и теперь она освобождает свою руку из его хватки, чтобы подняться на носочки и задорно щелкнуть его по носу. — Теперь, в мое отсутствие, за старшего ты. Не сожгите капеллу по-настоящему, умоляю… Ей очень нужно… побыть одной. *** По итогу Лали вернулась в «Везувий» даже раньше, чем рассчитывала — хоть сколько-нибудь продуктивного разговора не вышло. Она… старалась. Она, правда, очень старалась. Но есть ли ее вина в том, что она просто не может дать Саше то, что ему нужно? Не может себя принудить? Может, ей вовсе не надо было в свое время с ним разговаривать, когда он захотел познакомиться? Не надо было это общение развивать во что-то большее, не надо было обращаться? Вся эта ситуация… Буквально заставила Лали пожалеть о собственном существовании. Пожалеть о собственной сути. Заставила ее, наверное, даже… себя ненавидеть? Падалью какой-то себя почувствовать. И считать совсем недостойной того светлого и прекрасного счастья, что сейчас ждало ее в спальне. Благодаря Узам Крови Лапина прекрасно чувствовала, что Давид там. На самом пороге она затормозила. Ночь была ещё в самом разгаре, в клубе веселились и смертные, и сородичи. А Лали оглядывала все это роскошество, и… Тошно становилось. «Везувий» целиком был куплен и оформлен на деньги Саши. И как будто теперь… Самым логичным решением будет убраться в капеллу Тремеров, а клуб передать… Коле, наверное? Лали более не имеет никакого права злоупотреблять чувствами своего Сира. Особенно если… Она даже не смогла его отговорить, и теперь его не станет. Из-за нее. Внутри тошно. Мерзко от всего. От себя, от места этого. Только не от Давида разве что… Потому что заново вспоротое сердце сейчас так сильно стремилось к нему, Лали так сильно хотелось оказаться просто… в его руках… С ним она ощутила настоящую опору. Деймур обязательно скажет ей что-нибудь умное, от чего ей хотя бы немного полегчает, и будет снова целовать… Снова и снова… Желательно бы — вечно… И… Вот от этого она должна была отказаться? От него? От своего счастья, от своей любви, от своей каменной стены, от… Собственного сердца? И потому внутри даже… Закипает яростный протест. Давид прав был. Лали должна научиться думать о собственной жизни. О собственных желаниях. Не подавлять их, утопая в несчастье, как последние несколько лет, когда ему лишь письма писала, не решаясь сделать полноценный шаг. И пусть она будет последней дрянью, но… Лали просто хочет любить. Разве это преступление? И по итогу она идет сразу в коридор, ведущий к спальням. На зал больше и не смотрит, вообще ничего вокруг не оглядывает, просто торопится к Давиду, чтобы, вероятно, следующей ночью… Уйти с ним отсюда навсегда?.. На сердце ещё тяжелее, чем было до выхода пару часов назад. Неприятно, горько, мерзко, гнилостно. И даже в своей комнате Лали не хочет смотреть на обстановку вокруг, хоть всю мебель и выбирала сама. Дверью невольно хлопает в гневном отчаянии, а потом… На ходу скинув туфли, прямо так, с засохшей грязью на коленках, буквально валится на удивленного Давида, до этого спокойно лежащего среди розовой роскоши и копающегося в телефоне. Лали вновь съеживается у него под боком, вновь ногу на него закидывает, руками оплетает, носом в шею утыкается… И так устало шепчет: — Прости, пожалуйста. Не надо было мне ходить никуда. Надо было… Тебя послушать… В следующие разы всегда-всегда буду к тебе прислушиваться. Хотя, хотелось бы верить, подобного больше с ними не будет… А ведь она была так… бесконечно счастлива в начале ночи. Когда Давид ее целовал, нежил, щекотал, когда сказал, что тоже ее любит, когда сам оживал рядом с ней, теряя образ загадочного регента Тремеров, когда они кровью обменивались… И насколько Лали была разбита сейчас, вернувшись домой. Это ли любовь? Когда тот, кто вроде как любит тебя, вынуждает тебя чувствовать себя виноватой во всем мерзостью, потому что ты не смогла ответить взаимностью?.. Дурные мысли, очень дурные. Видимо, она и впрямь и есть та самая мерзость. Едва она оказывается рядом, Давид крепче прижимает ее к себе. Пальцы мягко гладят бок, а он сам ласково-ласково целует Лали в макушку. Где-то в глубине души он ведь что-то такое и предполагал. Потому и хотел… так ужасно и по-неандертальски схватить перед тем, как Лали ушла, утащить в кровать и не выпускать, о чем бы она не просила и как бы не уговаривала отпустить. Но, возможно… такой горький разговор… нужен был обоим? — Я иногда встречал среди сородичей такую забавную позицию… Особенно среди тех, кому сто или больше. Она касалась того, что мы превосходим людей по всем пунктам. Лучше, быстрее, умнее, красивее. Обычно такое любят доказывать с пеной у рта, но… — усмехается Давид. — Кровь у нас всех — людская. И глупим мы абсолютно так же. Рефлекторно Лали пытается подорваться, возможно, ошибочно считая, что и он сейчас ее осудит. Давид не дает даже приподняться, продолжая: — Это тоже считают людской фишкой — когда становится больно. Но по факту это именно вампирам хочется, чтобы их спасали, жалели, давали все, что хочется. — Как Саша, раз за разом привлекая ее внимание, словно пытался пробудить в ней ответные чувства. — И в таком состоянии вампир может даже не понимать, насколько делает больно даже тем, кто ему дорог. Но знаешь… Посмотри на это по-другому. Если он выбрал себя… Наверное, это будет даже… немного жестко? — То почему ты не можешь выбрать себя? Ведь спасение утопающих — дело рук самих утопающих. И ты никогда не спасешь того, кто сам спасаться уже не желает. И все равно Лали удается немного в его руках извернуться, но… Тем самым она только наползает на него активнее, практически сверху забираясь, чтобы в глаза заглянуть. И пусть в ее собственном взгляде все еще столько… ломкости и боли, на Давида она смотрит, как на самое невероятное на свете сокровище. Потому что… Да. Это то, что ей было нужно — чтобы он сейчас ее к себе прижимал, говорил умные вещи, ведь из его уст ей хотелось верить буквально всему, и, главное… Давид понимал ее. На мгновение Лали ловит себя на мысли, что… Как будто, даже в какой-нибудь другой далекой вселенной… Даже там, где они с Давидом могли разойтись… Например — развестись, если бы были людьми? Она уверена, что он бы оставался рядом в любом случае. Вот все то время, что она бы в нем нуждалась, даже если уже не как в муже. Лали уверена, что Давид бы не оставил ее с… такой болью. И все равно бы она к нему вернулась. К нему — всегда. И пусть это звучит мерзко, эгоистично, ужасно, но… — А зачем мне выбирать себя… — а сейчас она даже выдавливает из себя слабую, но искреннюю улыбку, приподнимая уголки дрожащих губ только для него одного. — Если я уже выбрала тебя? И теперь сама к нему тянется, чтобы совсем мягко-мягко и даже меланхолично приняться зацеловывать лицо. Будто с каждым поцелуем, что она дарила Давиду, даже с самым мимолетным, все ее тревоги вновь… Врассыпную бросались. Нет, они не покинут ее навсегда, потому что… Бесследно такое пережить невозможно. Но Лали знает, что рядом с Давидом сможет. Он — ее главная опора. В жизни… и не-жизни тоже такой не чувствовала. — Я вообще не считаю, что мы сильно от людей отличаемся, — продолжает она его мысль, не прекращая ласково касаться губами везде, где дотягивается. — То есть… Мы — это просто люди, возведенные в абсолют, наверное? Души-то те же остались, просто в новой… ипостаси все, что таилось в нас раньше, раскрывается с новой силой. И хорошее, и плохое. Сама не знает, к чему сейчас философствует, не ведет ведь ни к чему конкретному, но просто… Спокойнее становится, когда она с ним говорит. — Давид… Я тебя люблю, — выдыхает Лали куда-то ему в скулу и тут же оставляет по новому поцелую каждый раз, когда прерывается. Ей это сейчас жизненно необходимо. — И… Я не буду скрывать, что меня эта ситуация пиздец как потрепала. Но… Пока рядом есть ты, пока ты хочешь быть рядом, находя во мне что-то, чего я сейчас не вижу, не разочаровываясь даже вот сейчас, когда я сама в себе разочарована… Я со всем справлюсь. Правда. С чем угодно. Потому что… Мы это делаем вместе, да? — Знаешь, — мягко улыбается ей Деймур в ответ, пока гладит по спине, вырисовывая ему одному известные узоры — что-то из магических знаков Тремеров, — мне кажется, что ты даже сама не понимаешь, сколько всего прекрасного в себе не видишь. Но вообще-то… В этот момент приходится на мгновение ее от себя отстранить. Но лишь для того, чтобы самому придвинуться ближе к лицу и протянуть: — Это я тут старый древний вампир, который последние лет пятьдесят был уверен, что любить уже не может. А тебя я люблю, и значит это очень сильно. Так что… Я сильнее, получается. И аккуратно, без клыков, прикусывает ей кончик носа. Смеется, ужасно довольный собой, пока Лали пищит, может быть, даже и не поняв, каким возмутительно наглым образом он ее только что переключил. За смешливым укусом следует череда новых сладких поцелуев, а потом Давид находит ее губы, и они целуются так долго, пока она не растекается по нему уставшим комочком нежности. Молчат недолго. Давида одиночество не пугало никогда, но сейчас ему тоже хочется говорить. — Вот именно, что я теперь запрещаю «Я справлюсь». Признаю только «Мы справимся», — продолжает наигранно ворчать великий и ужасный регент Тремеров, который сейчас, вообще-то, был совсем не страшным, а даже наоборот… слишком милым. — И… Рядом вибрирует телефон. Давид страдальчески вздыхает, утыкаясь носом Лали в волосы. — Только что пришло сто девяносто второе сообщение от Венцены с заверениями о том, что пока меня нет, они сожгли весь Старый Арбат. А я, вообще-то, страшно боюсь телефонов. Как думаешь, если я на двухсотую отвечу, что никуда не выйду как минимум до завтрашней ночи, они сожгут Москву? Было бы славно… — О нет, — теперь Лали даже… смеется, и этот гнилой узел в груди становится все слабее и слабее. Именно под натиском любви Давида. — Я что, не увижу капеллу Тремеров? А я, может, уже вещи готовилась паковать, переезжать, свой розовый дискошар туда переть… и страусиные перья… чтоб полноправной новой хозяйкой зваться. Мачехой твоим птенчикам и все такое. Да-да, я весьма серьезно настроена, товарищ регент. Потому что мысль о том, что… В «Везувии» она жить больше не сможет… да и не захочет, Лали не отпускает. Ей не впервой полностью менять свою жизнь. От человеческой, чтобы стать вампиром, она отказалась абсолютно добровольно, оставив позади все, что любила. Теперь, видимо… Нужно сделать то же самое? Только в этот раз ее организм меняться не будет, зато… Изменится статус? Она уже может звать себя женой Давида, если они связали себя Узами Крови, а? — И я буду оберегать тебя от этих ужасных и страшных телефонов, — продолжает ворковать Лали, аж шутливо грозясь пальцем в сторону все еще вибрирующего айфона. — Все, отныне все звонки будут проходить через меня, твою жену и личного секретаря. И… И смотря на его телефон, вспоминает и о своем. Да, Лали стало гораздо легче в объятиях Давида, но… Израненное, изодранное в клочья буквально сердце все равно будет восстанавливаться ещё долго, и на нем обязательно останется шрам. Уродливый жирный рубец. И сейчас Лапина, осекаясь, достает свой розовый айфончик, чтобы написать Коле. Просит у брата прощения, что… не справилась. Он на нее надежды возлагал, думал, она всех спасет, а она не смогла. Не такая уж его названная старшая сестричка и супергероиня. И следом… Лали ему геолокацию отсылает. Того самого места, на котором они с Сашей разошлись. В Петровском парке. Что-то ей подсказывало, что… Сир вряд ли оттуда уйдет вообще. Возможно… до самого утра. И теперь свой телефон отбрасывает куда-то к телефону Давида, снова на него валится и аж немного тревожно надувает губки: — Я же на тебя не давлю, если что? Ну, с этими всеми шутками своими… Про переезд, жену, мачеху, секретаря… Будто бы они не пили кровь друг друга пару часов назад, что для сородичей являлось самым интимным процессом. Иногда Лали все еще… такой человек в своих взглядах и страхах, да? — О нет, — вздыхает Давид, состроив самое несчастное лицо, на которое только мог быть способен. — Кажется, я взял в жены тираншу, она меня подавляет… Или нет, подожди, как там говорят? Это газлайтинг или абьюз? Я все никак не могу запомнить… За все новомодные словечки в клане отвечал Даня. И хотя, по собственному заверениям, он, дитя восьмидесятых, стал понимать современную молодежь через раз последние лет пять, он все равно старался просвещать своих престарелых кровных родственников по мере возможности. И сил. Давид иногда развлекался, прикидываясь, что вообще ничего не понимает, а Венцена переходила на так называемый «деревенский говор военных времен», из которого абсолютному дитя города было понятно… ну, если повезет, пара слов. Даня плакал. А Давид сейчас смеялся. Он снова потянулся к Лали, делая вид, что собирается обнять по-другому, а на деле — защекотал. И щекотал так, что даже у самой эстетичной и возвышенной леди из Тореадоров выступили на глазах слезы. Деймур на мгновение замер, нависая над ней. Безусловно, слезы счастья — это вещь хорошая. Иногда бывает, что тебя накрывает позитивным чувством такой силы, что ты просто не можешь с ним справиться и всхлипываешь. Нет, в этом не было ничего плохого. Но Давиду подумалось, что буквально совсем недавно она плакала далеко не от счастья… И он вдруг поймал себя на такой восхитительно ясной мысли, что готов сделать все, что угодно, и даже больше, чтобы Лали не плакала никогда. Разве что от умиления. Или от счастья. Или от того, что он ее защекотал так, что ей трудно было дышать. — А вообще, знаешь, — как по щелчку переключается Давид, делая свой страшно серьезный тон, что получалось плохо, потому что он к Лали прилип еще ближе, устраивая голову на пышной груди, — ты права. Мы не так уж и сильно отличаемся от людей. Значит и жениться надо соответствующе. Как минимум, с кольцами. Собирать на свадьбу всю вампирскую тьму я не горю желанием, признаюсь, но красивое кольцо для прекрасной жены… Но если Лали пожелает, все будет. Затворник Давид не сказал бы ни слова. И только он собирается продолжить мысль, как вдруг… Новая вибрация телефона. По подсчетам Давида, это должно было быть двухсотое сообщение, и он собирался написать ответ, но… — Красивое кольцо для прекрасной жены и двое проблемных детишек прилагаются, — вздыхает Давид, поворачивая айфон экраном к ним. К Тремерам нельзя было присоединиться, если ты ведешь род от Сира, что не состоит в клане. Каждый из состоящих в рядах магов крови вампиров был обращен одним из прошлых регентов. Лично Давид обратил только Венцену и Даню, потому и отношения были соответствующие. Почти… семейные. На экране от Дани бесконечным потоком шли рыдающие желтые рожицы, названия которых Давид тоже отказывался запоминать. — К ним ломится тот новообращенный Бруха, и теперь Даня стесняется, а Венцена собирается устраивать посвящение… Или устроила, я не очень понял. — Потому что Даня продолжал рыдать рожицами. — Жена, я вынужден буду переложить это на ваши хрупкие плечи, я не выдерживаю наших детей. Факт, что Лали полюбила Давида, по сути, ещё на расстоянии, толком и не зная вблизи. Настолько близко не знала точно. Но словно и тогда чувствовала, что их души… как-то связаны. Будто между их сердцами тянется множество тоненьких, но очень прочных ниточек. А вот сейчас… Ниточки сами собой сплелись в канаты, а эти канаты теперь наслаиваются ещё друг на друга, и дальше, дальше, дальше… Потому что видеть вечно серьезного и собранного на каждом из собраний совета регента Тремеров таким… Домашним, уютным, любящим и даже… человечным?.. Это казалось наивысшим благословением. И благословение это шло даже не от Каина — отца всех темных существ. Нет… В этот момент поэтичной Лали казалось, словно про ее потерянную душу вспомнил сам Господь Бог. Потому что… что это, если не рай?.. — Я все хочу, — отзывается Лапина с самой счастливой улыбкой. Даже слезы горя… высохли пока. Давид — буквально ее антидот против любого недуга. — В смысле, я… Я хочу колечки. Я всегда об этом мечтала. Насчет свадьбы, в смысле прям церемонии посмотрим… Но раз мы не способны даже понаоставлять друг другу банальных засосов, то я хочу, чтобы все видели на наших пальцах обручальные кольца и знали, что ты — только мой. А я — только твоя. Навеки. И… С Даней и Венценой ей тоже сблизиться очень хотелось. Это же шанс… Влиться в новую семью, опять потеряв прежнюю? И… Лали очень, очень хотелось, чтобы ее приняли те, кто дороги Давиду. Потому что в первую очередь ее семья — это именно он. Муж. — А я им понравлюсь?.. — хлопает глазками Лали, чуть выпятив нижнюю губу. — Я всякое могу… Утешать там, если строгий папка вдруг тиранит… Быть прям мамочкой-мамочкой… Буду печь им кровавые пирожки и все такое… Смузи из отрицательной и положительной делать… И сама продолжает к Давиду близко-близко жаться. Где-то внутри маячит сильное желание быть ещё ближе, и его кровь в ее жилах это желание только подогревает, но… Сегодня бы это было, пожалуй, немного кощунственно, да? Как хорошо, что у них впереди вечность. — О, они будут в восторге, — смеется Давид в ответ. — Будут тебе постоянно рассказывать, какой у них ужасный папка, как он их изводит, заставляя заниматься магией, и вообще про все и сразу… Возможно, будут показывать на меня какой-нибудь ужасный компромат, потому что Даня постоянно торчит с телефоном… Готов поклясться, что мою дорогую жену они будут любить гораздо сильнее, чем меня, но определенно не сильнее, чем я сам. И в последний раз за телефоном тянется, чисто рефлекторно даже. Счетчик непрочитанных сообщений от Венцены показывал теперь ровно двести. — Ну наконец-то, — с очевидным облегчением выдыхает Давид… с чистой совестью выключая телефон. — Знаешь, при жизни я всегда считал, что главное в семьях с детьми — это чтобы у мамы с папой всегда было время друг на друга… А у них с Лали впереди ведь действительно вечность. И далеко не одна. *** День был… долгим. В обычное время перед глазами всегда мельтешил рыжий хвост. Угомонить Анжелу было тем еще испытанием, и она могла даже во сне тявкать или просто болтать — в зависимости от того, в каком состоянии уснула. Но сегодня в их домике в самой глухой части Тимирязевского леса было тихо, и Макс не смог сомкнуть глаз. Они покинули Совет вместе. И уже около дома Макс отвернулся всего на секунду, чтобы потом среагировать на стремительно удаляющийся топот маленьких лисьих лапок, которые обычно едва поспевали за ним. Лес был полон запахов, а большой и страшный волк растерялся от тревоги и не смог соориентироваться вовремя, постоянно теряя след. Рассвет застал его за границей леса, и Макс был вынужден вернуться во имя Маскарада, обожженный и… растерянный. Почти пятисотлетнего вампира испугать действительно было сложно, если вообще возможно, но у Анжелы получалось это блестяще. Он не находил себе места. Метался, рычал, злился… боялся. А если не успела? А если… Общество Леопольда давно не проявляло себя, но Макс никогда не забывал об угрозе. А если не успела? А если выдала себя, сама того не понимая? Она была в лесу часто, будучи еще человеком. А однажды пришла сюда… с мерзко смердящим слизняком. Макс хорошо запомнил его лицо — потому что собственными зубами терзал шею, лишь чудом удержавшись от убийства. Он ведь нашел Анжелу раздетой. С кровью. Той самой. Она ничего не осознавала из-за того, как плакала, и он очень легко вычистил эти воспоминания из ее головы гипнозом. Как и вообще все. Ее не искали. Никто. Макс был уверен, что поступил правильно. Получив официальное разрешение Глеба, Макс обратил Анжелу, обретая названную дочь, а ей подарив настоящую семью. И теперь правда с ума сходил. Он выдвинулся в путь, едва стемнело, и теперь не позволил себе отвлекаться хоть на что-то, кроме лисичкиного следа. Оказывается, она успела побывать сразу в двух местах. В Серебряном Бору задержалась ненадолго, а дальше… Дверь в «Кислотный дом» Макс открыл красиво — ногой. К счастью, одетый — он был гораздо предусмотрительнее Анжелы. Никто не оценил. Громкая музыка, слишком яркий свет и запах алкоголя заставляют большого волка скривиться, но надолго он здесь не задерживается — идет наверх. Там гораздо тише… И там его уже ждут. — Я тебя породил, я тебя и убью, — совершенно спокойно изрекает Макс, останавливаясь в дверях. С истинно лисьим визгом Анжела бросилась прятаться за Аню. А Круппова и сама замирает. Нет, то, что Черанев явится за своим птенцем-лисичкой, было очевидно. Но… Черт, да она всегда терялась, когда они с Максом оказывались поблизости, но… Сейчас это выражается особенно ярко. Ведь ей так глупо, по-девичьи совершенно, хотелось, чтобы он сам пришел к ней, а не оказался здесь лишь потому, что от него сбежала названная дочь… Впервые Аня увидела его… Аж столетие назад, получается, да? Ее брата обратил сам Патриарх. И это… Было весомо. Практически все, кого обращал лично Нюберг, добивались определенного положения в обществе, особенно если и сами проявляли нужные качества. Пример тому — и Сега, и Давид из Тремеров. Исключениями могли быть Малкавиане исключительно из-за собственных свойств клана… То есть — безумия. И исключением был покойный Слава из Носферату. Макс тоже был обращен Патриархом, и буквально считался главным и… не считая обращенной им же Анжелы, единственным Гангрелом города. Круппов-старший добился высот среди Бруха очень быстро — он буквально сделал своим гулем Ленина и, по сути, блять, основал СССР. Очевидно, что и клан выбрал его главным, и в вампирский совет Москвы он вошел мгновенно, куда за собой подтянул и сестру, и лучшего друга Васю. Вот тогда-то Аня и Макс и встретились впервые. И… Ничего. За сто лет — ни-че-го. Возможно, как дерзкая Бруха, она должна была сделать шаг сама, но… Аня все еще оставалась девушкой. Ее терзали сомнения и страхи. Что, если древнему волку вообще к херам не всралась, по его меркам, малолетка? Что, если ему не нравится именно ее клан? Что, если ему не нравится именно… она?.. И если в обычное время Аня проявляла исключительные черты Бруха, способная вломить так, что мало не покажется, но сейчас, впрочем, как и всегда в присутствии Макса, она… такой блядской неженкой себя чувствует. — Не ругай ее, пожалуйста, — просит она, закрывая Анжелу обеими руками. — То есть… Да, она поступила нехорошо, что не предупредила тебя и заставила переживать целый день, но… Она была с нами. Со мной. И я клянусь, что ее бы здесь никто и никогда не тронул. И на этом-то моменте… Елисей, что мечтал вовсе слиться с барной стойкой, у которой замер так, что аж не дышал, случайно роняет бокал для виски, снося его локтем. Да, утром, когда лисичка только прибежала, в нем кипела уверенность, что он не испугается ее Сира, но… Сейчас зассал. Прям пиздец. Всю спесь с него сбил один только вид пусть и худого, но высоченного почти пятисотлетнего вампира. А ведь… Анжела-то ему понравилась. Елисей с ней заигрывал в течение всего дня, и никто, разумеется, спать так и не лег. Аня все держала под своим строгим контролем, и ее Горошко тоже боялся. Знал, что от нее его даже Сир защищать не станет. А тут… Но вместо того, чтобы среагировать на звон разбившегося бокала, Макс предательски засматривается на Аню. Вампиры часто страдают сложностью с выражением эмоций уже на этапе, когда проживут свой первый век. За плечами Макса было пять. И он был не просто вампиром — он был Гангрелом, осознанно бегущим от любых взаимодействий с сородичами. Его не пугало одиночество, большинство из молодняка, к которым в его глазах относились даже Брухи, лично заставшие Ленина, были ему непонятны и вызывали раздражение, и он бы с удовольствием не покидал родной лес вообще, если бы не необходимость присутствовать на Советах… Но была Аня. И юная Бруха делала что-то… странное. Потому что она не вызывала в нем ничего негативного ни разу с момента, как он ее впервые увидел. Когда она улыбалась и смеялась, ему не хотелось ворчливо закатывать глаза, а как будто бы даже… он едва заметно улыбался сам. В исполнении Макса это было больше похоже на оскал, потому что он забыл, как улыбаться вообще. И внутри становилось так… тепло, даже если их взгляды просто случайно пересекались на Советах, пока они оба игнорировали довольного собой Князя. И это было не то, что он испытывал к новоиспеченной дочери. Как выражается и ощущается симпатия к женщине древний вампир просто-напросто… уже не понимал. — Па-а-ап! — несчастно протягивает Анжела, к счастью, выдергивая его из тех странных грез, в которые его неизменно вгоняла Аня. И вот — это уже снова собранный и даже слишком серьезный большой волк. — Меня никто не обижал и я никого не обижала, но ты бы меня никуда не отпустил! — Назови хоть одну причину, почему я был бы не прав, — хмыкает Макс в ответ. К сожалению, в красноречии и способности по-лисьи выкручиваться Анжела значительно превосходила своего отца и Сира: — Я бы не увидела маму Аню и мы бы не пообсуждали с ней тебя! Повисает звенящая тишина. И это был исключительный момент, когда внушительного даже не в волчьем облике Макса можно было увидеть… смущенным. Он очень старался этого не показывать, но взгляд отвел как-то невольно… И улыбнулся вдруг. — Мама Аня, — повторяет он за малявкой. — Звучит. Но вместе со способностью выкручиваться Каин щедро одарил Анжелу талантом говорить очень много лишнего. И сейчас она продолжает почти беззаботно щебетать: — И вообще, ты рано пришел! Мне еще надо попрощаться… с Елисеем! И вот это уже точно была не улыбка, а настоящий оскал. Макс наконец обращает внимания на растекшегося по барной стойке Бруху, который очень хотел бы, чтобы его не замечали. И ведь… даже помнил, как его обращали. Макс очень редко выходил в свет, но всегда был в курсе всего происходящего, в том числе и появления новеньких. — С Елисеем, — особенно угрожающе повторяет Макс, но дочь не пугает и это. Даже ножкой на него топает, объявляя: — А тебе надо поговорить с мамой Аней! И чисто на одном лисьем напоре тащит за собой Елисея, все не оставляющего попыток слиться с местностью. Когда они исчезают в одном из коридоров, Макс слишком многозначительно хмыкает. Головой качает, и… — Мама Аня, ты не против? Того, что она сказала. Он полагал, что, как минимум, должен был уточнить, комфортно ли самой Крупповой… — Нет, я не против, — довольно поспешно выпаливает она. — Я не могу быть против, ведь я… А чего это у гневливой Бруха сердце так колотится совсем не от гнева?.. Обычно Аня, как и ее старший брат, что одновременно выступал и Сиром, были самыми спокойными и уравновешенными представителями своего клана. И только большой и страшный волк из леса мог заставить ее почувствовать себя совсем не воинственной Бруха, а какой-нибудь романтичной Тореадоршей… И сейчас же у нее действительно так сердечко дрогнуло, когда он… именно тому, как ее Анжелка назвала, улыбнулся… И теперь сам ее так называет… и… С истинно по-вампирски эмоциональным порывом Аня справиться не может. Подходит ближе, глядя на него снизу вверх — роста ей лишь чисто зрительно добавляли пышные кудри, а на деле она едва дотягивала макушкой Максу до подбородка — разница в росте имелась… сантиметров в двадцать? — Я не могу быть против, — чуть тверже повторяет Круппова, но, когда она попыталась продолжить, голосок-то все равно предательски дрогнул: — А ещё я не против пересекаться… Не только на собраниях и… Когда Анжелка к нам забегает. Если тебе некомфортно в клубе, то могла бы приходить я… Я просто не хотела быть навязчивой, знаю же, как вы свой лес оберегаете, и я… Рот захлопает она так же стремительно, как вообще открыла — аж зубами клацает, и клычки случайно в десна впиваются. Аня едва заметно морщится, но в целом виду не подаёт. А вдруг она его неправильно поняла? Вдруг Макс вообще не то имел в виду, а она тут уже напирать начала?.. Интереса к крови сородичей Макс не испытывал никогда. Может, в первый прожитый век еще казалось чем-то захватывающим — создать с кем-то Узы Крови, построить семью, найти… ту самую. Чем дальше, тем больше он охладевал к самой мысли о любви, а значит и кусать сородичей было бы бессмысленным. Он и с Анжелой ведь не сделал ничего более, чем требовалось для обращения — а она все равно к папе была привязана больше, чем к кому-либо. Но сейчас… Он вдруг впервые в жизни среагировал на чужую витэ. Ее было совсем немного — по сути, скорее ободрала десна, чем прокусила, но Макс все равно почувствовал каждую самую маленькую капельку. И даже зрачки вдруг расширяются, почти полностью заполняя собой радужки. Чем дальше, тем менее привычно Максу было существовать на двух ногах. Чем дальше, тем сильнее он уходил в инстинкты, во многом руководствуясь именно ими, а не здравым смыслом. Потому и, в сущности, был не против того, как Анжела тянулась ко всем и сразу — то Каитиффов пожалеть, то к Брухам в гости зайти, просто опасался, что она, доверчивая и слишком солнечная для вампира, в беду попадет, и… Аня пахла, как дом. И это внезапное осознание прошибает Макса так, что мертвое сердце в груди начинает биться быстрее. Анжела была права. Он на Аню смотрел. Всегда. И она, наверное, ему… нравилась? Просто это казалось неуместным, лишним… почти человеческим. Ну, навязываться. А теперь Зверь внутри, который над Гангрелами имел власть сильнее, чем над любым вампиром, откликнулся. — Приходи, — вдруг выдыхает Макс заметно более низким голосом. — В лес. Когда захочешь. Я… сам тебя найду. Ему вдруг подумалось, что будь здесь Анжела, она бы обязательно сказала, что из его уст это звучало даже значимее, чем признание в любви. И Аня, наблюдавшая за ним целое столетие, это даже понимает. Расцветает пуще прежнего, сама не замечает, как широко улыбается, и глаза прям горят… Ей неважно совершенно, сколько между ними веков. Неважно больше и то, что весь последний, что они знакомы, не было никаких подвижек. Важно то, что это случилось сейчас. И то, что может быть потом. Хотя ей бы и в голову не пришло Макса торопить хоть в чем-то. Она ведь понимает, осознает прекрасно, что он — Гангрел. И Гангрел древний. Ему может быть гораздо сложнее во всем этом… чувственном, чем другим сородичам. Легко было только Тореадорам, те, даже прожив много веков, оставались романтичными мечтателями, не теряя запала. Потому для Ани так важна такая крупица внимания Макса, даже самая мимолетная. Улыбка. Взгляд. И вот этот вот… заметно понизившийся тон. Она не торопилась сто лет и готова не слишком торопиться дальше — лишь бы ему было с ней по-настоящему комфортно. И все же… — Я бы и сейчас сходила, — улыбается она. — Если только ты не против. Если что, могу завтрашней ночью… Ей правда не принципиально. Она всегда будет ставить его желания и комфорт выше своих. А сегодня… Новообращенный Русик, вон, ускакал. И Аня догадывалась, что… к Тремерам. Из Брух именно в любовном ключе она всегда была самой проницательной, да и тут любой бы дурак догадался — настолько Тушенцов много спрашивал о клане магов крови. Сега и Васек были заняты своими делами, и… О, Каин, она даже Елисею позволит пообщаться с Анжелой — Горох уже должен был понять, что ему будет очень-очень плохо, если он позволит себе с лисичкой лишнее. Получит и от ее Сира, и лично от Ани. А она… может ли… — Мы можем пойти сейчас, — даже слишком легко соглашается Макс. Он-то, максимально замкнутый, необщительный, обычно ограничивающийся лишь парой коротких реплик в разговорах с сородичами, вдруг внезапно не только сам инициировал общение, а буквально… очень даже его хотел. А потом он свистит. Достаточно тихо, но взъерошенная голова Анжелы все равно высовывается из коридора. Рассусоливать Макс не любил, а потому готов был уходить уже сейчас, получив даже больше, чем ожидал сначала. Однако… — Па-а-ап, я потом приду, — протягивает Анжела. — У меня тут, вообще-то, есть дела. А вам там надо побыть вдвоем, все дела… Взгляд Макса был красноречивее тысячи слов. Но Анжела была настроена серьезно. Ведь ей, девочке, которая даже не подозревала, что случилось в ее прошлой жизни, очень нравилось быть окруженной вниманием. А Елисей, хоть и щебетал даже громче, чем та дурацкая птица, которая пела песни у них под окном круглосуточно, заставляя Анжелу всерьез хотеть ее сожрать, ей этого самого внимания давал с лихвой. И вообще-то… может, она хотела и посерьезнее. Типа там… нет, сознание пока не рисовало ничего страшнее, чем пообниматься, но если ей с этим дурачком нравилось, то быть может… — Я уже взрослая! — упирается всеми четырьмя лапами Анжела. Она впервые в жизни кому-то понравилась… ну, именно романтически! И она просто… — Пока век не прожила, еще не взрослая, — безапелляционно отрезает Макс. — Бегом, я сказал. Пока я про зятька не вспомнил. То, как она бешено вцепилась в руку маячившего у нее за спиной Елисея, который сам явно хотел сбежать, углядел ведь превосходно. — Анжел, я это… — впервые подает голос Горошко. А дрожит-то как… Вообще-то он хотел ей сказать, что они ещё увидятся. Что он сам за ней придет, но потом понял, что это означает посещения Тимирязевского леса, а это территория ее Сира, а ему на своей-то, в «Кислотном доме», сейчас небезопасно… Потом хотел вместо этого тогда пригласить Анжелу снова прийти к ним в гости, но… Это он сказать про Максе тоже не может, блять. И потому ему остается только выразительно пучить глаза, по-рыбьи открывая и закрывая рот. Может, сама поймёт?.. И типа… Что-то придумает?.. Он очень хочет увидеться снова… И даже видеть ее одетой! Раздевать сразу ведь необязательно… Он может к следующей встрече купить платьишек и всего такого… Но тут внезапным спасением становится Аня. Ладно, пусть она сама не слишком доверяла Елисею, эти глазки Анжели могли разжалобить ее… Материнское сердце? — Анжел, пойдем, не расстраивай папу, — мягко просит она. — Мы как-нибудь с тобой ещё сюда сходим, если он разрешит. Со мной же отпустит?.. Да, Круппова пока и сама до конца не осознала своего счастья, что у них с Максом может что-то получиться, и пока эта связь казалась ей хрупкой, ее было страшно порвать любым неаккуратным словом или действием, но… Если у него есть к ней ответные чувства, может, он доверит ей свою названную дочь?.. — Я подумаю, — изрекает Макс принципиально. И не потому, что не доверял Ане. Пожалуй, именно ей единственной и доверил бы самое дорогое, что у него сейчас есть, но… просто занялся воспитательным процессом. Это ведь был первый раз, когда Анжела упиралась, когда Макс хотел сделать, как лучше. Но юная вампирская душа, обращенная на пике своих эмоций, не хотела, как лучше. Она очень хотела остаться с Елисеем. Или хотя бы знать, что они точно увидятся. И сейчас она просто… — Да ты! Ты! — Разнервничавшаяся Анжела снова срывается на лисьи звуки. — Я же тут старалась, чтобы вас с мамой Аней свести, а ты…! Я же просто один раз хотела… И договорить не может. Обиженная до глубины души, Анжела уже через мгновение стоит на своих четырех лапах. Рыжая лисичка, никого не смущаясь, вылетает из клуба, даже не оглядываясь, чтобы просто… не было больнее. А ей казалось, что будет, потому что Анжела думала, что она теперь как Рапунцель — вечность будет сидеть, запертая дома. А ей же свободы хотелось… Но вот сейчас она ослушаться не смела. Макс догонять не спешит — он уже успел узнать, что Анжела вспыхивает так же быстро, как остывает. А ему, тем временем, надо было сопроводить Аню. И… тяжелый взгляд снова обращается к новоиспеченному зятьку. — Пальцем тронешь — руку отгрызу, — решительно заявляет Макс. И на контрасте тон, когда он обращается к Ане, звучит гораздо мягче: — Идем? Елисей шумно сглатывает, но кивает вполне понятливо, тут же на всей вампирской скорости растворяясь в мерцающих лучах стробоскопа. А Аня смеется только, качая головой, отчего буйные кудряшки смешно подпрыгивают. И ей так приятно чувствовать, как Макс даже на такой мелочи взгляд задерживает. — Идем, — улыбается она ему и вдруг… Даже позволяет себе аккуратно взять его под локоть. *** На самом деле, Руслан Венцене понравился. И не только тем, что прошел главный квест Тремеров (ладно, не прошел, ибо пройти его не-Тремеру невозможно, но очень старался), но и тем, как в его присутствии смущается Даня. Заставлять вампира краснеть — это тоже своего рода квест и… главное развлечение Изосимовой. Сир Давид обратил ее первой, и произошло это ещё во времена Великой Отечественной войны, да. Венцена была… глубоко несчастна. Мамы Ангелины не стало уже несколько лет как, а отца маленькая черноволосая девочка даже не помнила — он повесился ещё в ее детстве, и… Венцена никогда не могла понять, почему вся деревня винит в этом ее мать. После того, как она осталась круглой сиротой, вскоре встретила Ивана. Он жил в соседнем селе, был очень мил и романтичен. Он не слышал тех слухов, что бытовали об Изосимовых, но даже когда неугомонные бабки на лавочках у колодца начали ему шептать, чтобы он не связывался с этой ведьмой, он не испугался. А потом… Война. Фронт. И вскоре… Похоронка в тонких дрожащих пальцах. Разбитое сердце, тотальное одиночество, злорадные насмешки односельчан, отчаяние и… боль. Боль таких масштабов, что Венцена не могла дышать. И больше не хотела. Она хотела задохнуться навсегда. Петля была так близка, пока… Уже некоторое время следивший за ней вампир не предложил иной выход. Мало кто из сородичей становился Тремером, имел дар Тауматургии. В Изосимовой он проявлялся ещё в человеческой жизни. Магия крови забрала ее мать. До этого — отца. И именно она подарила Венцене новый смысл. Заставила терпеть… собственное одиночество. Давид в то время и сам был весьма молод, как вампир — он обратился всего на двадцать один год раньше своей названной дочери. Но он действительно заменил ей отца. О большем она никогда и не думала, как, впрочем, и он. Сейчас стало очевидно, что Деймур просто ждал свою Лали. Вон, даже на сообщения не отвечает… Потом появился Даня. У них с Венценой разница в шестьдесят лет, но он все равно стал ей настоящим братом. И пусть он ее на целую голову выше, между ними был такой забавный контраст… Она — черноволосая, бледная. Классическая ведьма из старых сказок. Он — рыжий и даже в своей смерти конопатый. Солнечный. Язык не повернётся назвать Данечку монстром. А кто попробует так сказать — тому его якобы злобная сестричка открутит голову. Но на деле… Не было в Венцене всей этой злобы, которую ей, бывало, приписывали все те, кто ее даже не знал. Они пугались просто того факта, что она — Тремер, обращенная самим регентом. И она… Научилась защищаться, наверное? А защититься всегда проще, когда ты стараешься соответствовать образу, который тебе навязывают. Вписываешь самого себя в рамки. Как все сплетники в родной деревне говорили, что Изосимовы — зло во плоти, что они с Дьяволом каждое полнолуние сношаются… Так и другие сородичи смотрели на Венцену с опаской. И она давала им то, что они от нее ждали. Как некоторые носили шутовские бубенцы, она носила шляпу злой и опасной колдуньи, уверенная, что ее настоящую никто не полюбит. Со смерти Ивана… Прошло восемьдесят три года. Восемьдесят три года непонимания и одиночества для его невесты, что даже не могла полноценно звать себя вдовой, потому что так и не стала женой. И теперь… Да, Венцена видела, что Даня страшно смущен обществом Руслана. Но она решила оставить их наедине совсем не из вредности, пусть ее и страшно умиляло это растерянное личико. Она просто решила, что… Пусть хоть ее брат получит свою любовь, да?.. И очевидной любви между названным отцом и… получается, мачехой из Тореадоров Венцена тоже мешать не хотела. Но… Наверное, просто не знала, куда себя деть? Куда податься? Все свое свободное время она проводила либо с Давидом, либо с Даней — даже остальные сородичи из родного клана избегали первую обращенную нынешнего регента. А теперь… Оба заняты своими делами. И это совсем неплохо, нет. Они оба заслужили. Но… А что делать ей?.. Давид оставил ее в капелле за старшую на эту ночь. Это было единственное сообщение, которое он отправил ей около десяти вечера, прежде чем пропал. И она не должна была уходить. Должна была, как и всегда, оставаться ответственной и собранной, но… По итогу теперь брела пешком от самого Старого Арбата до Ямского Поля, где находился «Везувий». Прямо… человеческим темпом, не применяя вампирской скорости. Черное колдовское платье трепал ветер, длинная юбка мешала ногам, в летящие рукава задувало… А Венцена просто думала о том, что она так давно не гуляла. Постоянно оттачивала навыки Тауматургии, чтобы хвалил Давид. Или обучала Даню, чтобы он ей восторженно улыбался. Ее семья. В стрипклубе Лали Венцена оказывается спустя полтора часа. До рассвета оставалось всего-ничего. Может, она тогда тоже проведет день здесь, в гостевой, а, может, успеет вернуться в капеллу… Хотя не хотелось никуда. Черная меланхолия, как в ее время называли депрессию, подкралась незаметно, но совсем не неожиданно. Здесь все так же, как было прошлой ночью. Красный неон, бордовый бархат, блестящее золото, девки из Тореадоров на пилонах, пьяные мужики, пускающие на них слюни, даже не зная, что это — вампирши… В отличие от другого гостя этой ночи, неугомонного Малкавианина Коли, вежливая Венцена в спальню Лали стучит и входит внутрь лишь после того, как слышит, как та пищит робкое: «входи, дочь!». И теперь Изосимова впервые оказывается в этой розовой роскоши. Она, вся в черном, выглядит здесь чужеродно. Вот и мнется на пороге, поднимая взгляд на Сира: — Прости, пап, я не хотела вмешиваться и отвлекать тебя, но… Ты не отвечал, и я… Подниматься Давиду не то что бы сильно хотелось. Но всё-таки, когда Лали аккуратненько пихнула его локтем в бок, он со слишком очевидной любому неохотой выпускает ее из своих объятий и садится на кровати. Тратить ни секунды времени с Лали не хотелось. Но это была… его дочь. Его первое создание, его главная гордость, успехам которой он радовался в миллион раз больше, чем любому своему. И как бы занят не был достопочтенный регент Тремеров, этой ночью обзаведшийся женой, он всегда готов был выделить время для своих птенцов. Даже если они свели его с ума сообщениями. Одного взгляда на Венцену было достаточно, чтобы понять, что у нее что-то случилось. Не в глобальном плане, а вот именно, что в ее внутреннем. И хотя ближе Давид не подходит, продолжая держать руку так, чтобы иметь возможность держать пальцы переплетенными с Лали, он все равно начинает мягко и максимально издалека, чтобы не давить на Венцену с расспросами сразу: — Если нашу капеллу смоет слезами Дани, мне будет немного грустно… Просто держу в курсе. Ненавязчиво обозначает, что сообщения видел и обязательно появился бы, если бы случилось что-то действительно опасное. И не менее ненавязчиво намекнул на то, что… был весьма занят. — То-то ты не ответил, даже когда я писала, что мы сожгли Арбат… — очевидно печально выдыхает Венцена, хоть и пытается выдавить из себя слабую улыбку. — Но у Дани все даже слишком хорошо, — прям как у самого Давида. — Если и поплачет, то только от неловкости. А намек отца Изосимова считала отлично. Ну, про то, что он… Не до них ему было. И это нормально, это правильно, это прям хорошо… — Я, в общем, только убедиться, что все в порядке, хотела, — поспешно отмахивается его названная дочь. — Раз все хорошо, то пойду обратно в капеллу. Я так понимаю, вас завтра ждать… вместе?.. Лали глазками оленьими хлопает. На самом деле… Это первый раз, когда она вообще слышит голос Венцены. Она не издавала ни звука ни на одном собрании, просто стоя рядом с Давидом. Вчера, вон… Хмыкнула даже. Но не разговаривала на людях. Никогда. — Да, — заверяет ее Лапина, но тут же максимально мягко добавляет: — Ты… Если тебе нужно с кем-то поговорить, то можешь со мной. Знаешь, ну… по-женски и всё такое… — Спасибо, мам, — горько усмехается Изосимова. — Может, следующей ночью. Простите, отдыхайте. И так же тихонько, как пришла, уходит, но… Разумеется, ни в какую капеллу Венцена не собиралась. Ну, по крайней мере, пока. У нее есть ещё несколько часов, и… Можно еще погулять до рассвета. Придет домой под утро и сразу завалится спать. А сейчас хотелось… Природы, пожалуй? Венцена очень любила деревья. И вообще осень — ее любимое время года. Она скучала по возможности видеть, как солнечные лучи играют с яркими листочками. Желтыми, оранжевыми и красными… И по родной деревне она скучала, пусть там ее все и ненавидили. Она жила на Старом Арбате с самого сорок первого, а там, несмотря на ближайшие скверы, деревьев было мало. А здесь рядом есть Петровский парк. Тоже такая себе альтернатива, маленький совсем и слишком облагороженный, но в Тимирязевский лес идти не хотелось, чтобы не нарушать покой местных Гангрел. Так что… выбор невелик. Туда Венцена и направляется. Идет все так же неспешно, заглядываясь на ночные огоньки, но толком их не видя. В мысли собственные погрузилась. Да, Тауматургия и Объятия стали ее новым смыслом. Но… Была ли это всё равно та жизнь, о которой она мечтала?.. По пути нужно миновать ещё более маленький парк Динамо, новенькую арену. Вокруг люди. Простые люди, которые даже не догадываются, что мимо идет настоящая бессмертная. Но в Петровском парке, к счастью, оказывается не так людно. В глуби нет вообще никого. Кроме… Венцена тормозит на одной из дорожек, застав весьма странную картину. Малкавиане. Мелкий, приходящийся Лали названным братом, беспокойно скачет, тревожится, мечется, лепечет что-то… А их общий Сир в луже лежит, в клубочек свернувшись. Изосимова делает ещё несколько осторожных шагов вперед и тихо интересуется: — Что у вас здесь… Вопреки всем ожиданиям Лали, последнее, о чем подумал Коля — о том, чтобы ее осудить. Точнее сказать, он не подумал об этом вообще. Никто ему так и не сообщил, что произошло между Сашей и Лали за время его короткого отсутствия, поэтому Коле оставалось лишь мучиться в догадках, изводить себя… И бояться. Ведь после миллиона бесполезных попыток заставить Сашу подняться Коля тоже прекрасно понимал, что никуда он не встанет до самого рассвета. И даже если у Коли получится вытащить его, как на буксире, им все равно не сносить головы обоим, потому что они нарушат Маскарад либо своими дымящимися тушками, либо тем, что их просто увидят люди. О, как старался Коля, чтобы своими визгами отгонять людей, шляющихся по ночам, чтобы они не увидели Сашу и вообще обходили парк десятой дорогой!.. Коле было страшно, блять. Очень. Он не хотел умирать, он очень хотел прожить еще сто тысяч миллионов лет, но… Как он будет жить, зная, что не спас Сашу? И сейчас Коля метался кругами, скулил, плакал, молился всем богам, которых только вспомнил, чтобы Саша его просто… услышал. Чтобы хотя бы шевельнулся! Он не узнавал их собственного Сира. Да, иногда бывало, что Коля видел Сашу грустным… но не настолько. Вечно пушистые даже без всяких осветлений кудряшки насквозь промокли и повисли унылыми прядями. Саша сам — хоть выжимай, и Коля был уверен, что трясет его от того, что он продрог, потому что понятие холода ментального самому молодому Малкавианину было незнакомо. Он не улыбался, не смеялся, не шутил, не пытался отмахнуться, просто молчал и рыдал, но то, что он делал это почти беззвучно, ощущалось еще страшнее, и Коля еще секунду назад готов был сорваться и просто лечь рядом с ним помирать… А теперь он уже упал на колени перед Венценой, вцепляясь трясущимися пальцами в юбку ее платья, и выл перепуганным щенком, который очень боялся потерять своего папку. — Помоги-помоги-помоги, пожалуйста, Венцена! — Даже имя ее ведь знал. — Он не встает, я его поднять не могу, и он плачет только, а он же тогда умрет, прямо совсем умрет, или ему Князь голову снесет за Маскарад, Венце-е-е-ена… А она пару мгновений хлопает глазами, осознавая, что ей говорит этот юный дурачок-птенчик. А ведь для дурачка… вещи он озвучивает весьма страшные. Забавно, что Коля не в курсе произошедшего, а Венцена… Еще как. Она же вчера при всем этом присутствовала. Она видела эти сто миллионов писем Лали Давиду. Не читала, разумеется, ибо отец их всегда берег, как зеницу ока, но Изосимова помнит, как несколько лет назад пришло самое первое. Почту-то обычно она и забирала. И когда среди артефактов, магических свитков и счетов за электричество вдруг оказался… толстенный конверт, пахнущий клубникой со сливками, весь в помаде и в сердечках, нарисованных розовой ручкой, сразу стало очевидно, что это дело рук кого-то из Тореадоров. Витиеватая подпись на обратной стороне, гласившая: «самому восхитительному, прекрасному, вдохновляющему и просто лучшему Давиду от бесконечно влюбленной Евлалии…», догадки подтвердила. Ещё тогда Венцена подумала — а не против ли ее Сир? Она ведь всегда была девочкой наблюдательной. В корень зрела, можно сказать. В родной деревне этот ее проницательный взгляд ненавидели и гоняли подальше от своих порогов веником, чтобы просто не смотрела так, даже если она приходила к соседям за помощью. Вот и она на собраниях не могла не подметить, что… Как минимум, Лали и Саша никогда не общались так, как общаются многие Сиры и птенцы — их не связывали отношения родителя и дитя. Это было… другое. Со стороны неясно, прям любовное или нет, ведь Лали продолжала смотреть только на Давида, даже когда Саша с ней говорил, а он всегда так паясничал, что вообще что-то понять было сложно, но… В том, что между ними была связь физическая, Венцена не сомневалась. В конце концов, вампиры часто любили обращать для себя именно… пары. А потом… писем становилось больше. Ни дня без хотя бы одного не проходило. Как у Давида не лопнул от них ящик стола — загадка, конечно… И вот — вчерашняя ночь. Лали и Давид впервые остаются наедине, тянутся друг к другу магнитом, а Саша… Звереет и контроль теряет, когда они целуются. Случается потасовка, Венцене приходится укусить любимого Данечку, чтобы он Смирнова просто не убил, а потом… Целый световой день проходит со звуками чужих рыданий. То погромче, то потише, то погромче, то потише… Горький разговор Лали и Саши Венцена тоже слышала. Ещё яснее ситуация стала, когда Давид остался в «Везувии», впервые не пойдя с птенцами в капеллу, и принялся их игнорировать… А ведь Венцена думала зайти к Саше ещё тогда. Порыв совершенно иррациональный был, ведь они друг друга даже не знали, но… Остановило ее, наверное, то, что она понимала, что он бы ее на три веселых буквы послал, едва бы на пороге увидел. Она же не… Лали. А сейчас Изосимова для начала поднимает с гравийной дорожки Колю. Он сопровождал Лали и Сашу не на всех собраниях, но… Его не запомнить было сложно. — Тише, спокойно, — мягко просит она перепуганного юного Малкавианина. — Сейчас своими криками напугаешь людей в соседних домах, они вызовут полицию, и нам придется тратить лишнее время на гипноз. Плечи ему растирает, пытаясь вселить хоть капельку уверенности, которой у самой не было. Но с Даней обычно срабатывало… А теперь… Венцена подходит ближе к Саше, который, кажется, вообще ничего не видит и не осознает, кроме собственной боли. Коля хвостиком за ней вьется, и ей уже хочется на него шикнуть, пригрозить, что кровь ему вскипятит, если погулять куда-нибудь не сходит, но… Как же она устала быть злой и страшной ведьмой. И теперь молча присаживается на корточки перед Смирновым. Обдумывает, может ли его коснуться… Но потом делает вывод, что тот, скорее всего, даже не заметит. Потому Венцена бережно убирает от его лица промокшие кудрявые прядки, прикладывает кончики пальцев к вискам… И для начала воздействует на кровоток в организме, заставляя сердце не так тяжело и болезненно ухать… хотя бы физически. Душевные раны магией лечить не могут даже великие Тремеры. — Эй… — теперь тихо зовёт Изосимова, все еще рук не отнимая, теперь невесомо по плечу поглаживая. — Я бы позвала тебя со мной пойти, но… Если не хочешь вставать, может, для начала хотя бы поговорим немного?.. Тишина. Мертвая. Коля, усевшийся прямо на гравийную дорожку, обнял себя за колени и тихонько плакал, потому что в этот момент ему показалось, что все. Страх достигает своих высших пределов, и несчастный Коля не может даже разомкнуть онемевших губ, чтобы попытаться своего Сира позвать. И пусть время еще оставалось, но… Коля не верил в вероятность успеха. Пока Саша вдруг не пошевелился. Цветастый полосатый кардиган с одной стороны сполз до локтя, обнажая тощее плечо. Белая футболка уже была грязно-серо-зеленой, а еще его не держали руки, на которые он опирался, пока пытался неловко подняться. Про то, чтобы хотя бы пошевелить ногами, речи не было даже близко. Но Саша хотя бы отрывает голову, сидит, опираясь на трясущиеся руки. И, вопреки ожиданиям, Венцену даже узнает. И даже не потому, что сердце вдруг перестало долбить в ушах, а просто… Почувствовал, что ли? — Верни, — глухо просит Смирнов. И в этом жалком хрипе всегда смеющегося Сашу узнать тоже было невозможно. — Пожалуйста. Сердце. Пусть… еще… подолбит немного… Потому что теперь, поддавшись магии Тремеров, оно билось слишком медленно и спокойно, почти не ощущаясь по сравнению с тем, как ломало ребра мгновение назад. Саша для себя никакого исхода, кроме смерти, не видел. Он хотел сгореть. Он уже был готов, но ему… так страшно было. И сейчас мимолетное ощущение из-за успокоившегося сердца, что не-жизнь в нем все-таки остановилась, и вот это — конец, заставляет Сашу… Так глупо в эту ускользающую сквозь пальцы не-жизнь уцепиться. — Хорошо, — осторожно соглашается Венцена. Тремерам не нужен был физический контакт, чтобы управлять чужой кровью. Но отчего-то Изосимовой кажется, что он нужен именно Саше. Просто предположение, не факт, что верное, поэтому она просто бьет наугад. Когда он принимает сидячее положение, они оказываются на одном уровне, и так уже немного… проще. И сейчас она вновь его касается, только… Не лица или плеча, а кладет ладонь четко на сердце. Ткань грязной промокшей футболки холодит руку. Венцена вновь запускает кровоток, но все равно его контролирует — делает это не так сильно, как было до этого, чтобы не было больно, но чтобы движение жизни ощущалось. Пытается соблюсти баланс. Давид ее всегда хвалил, что она магически работает… Как хирург, считай. Филигранно точно. — Нормально?.. — мягко интересуется Изосимова. Она помнит это состояние. Помнит, как сама умереть хотела, когда потеряла свою любовь. Помнит так, будто это было вчера, а не в далеком сорок первом. И помнит, что… От смерти ее спас маг крови. Может ли и сейчас случиться нечто подобное? — Нормально… — совсем слабо соглашается Саша. Даже не видя Колю за своей спиной, он прекрасно чувствовал, насколько его самый шебутной птенчик сейчас взвинчен. Буквально вот до предела. И осознание того, что он прекрасно чувствует Колю, но не может почувствовать Лали, хотя и с ним, и с ней обменивался кровью только при обращении, снова вышибает у него весь воздух из легких. Саше не хочется… ни с кем разговаривать. У него нет никаких сил слушать про то, что он обязан жить… просто потому что. Мало ли, вдруг повезет. Может еще лет через сто случится чудо, и у него наконец-то хоть что-то получится. Вариант, при котором ему опять не повезет, видимо, рассматривал только он. Почему он должен был верить в абстрактное прекрасное далеко, если столько раз обжигался и ломался костями наружу? Почему, почему никто не мог понять, что он просто… он уже не вывозил бороться. День за днем, год за годом Саша верил, что вот когда-нибудь… получится. Верил, когда появилась Лали. К чему это привело? Он ее потерял. Он всех потерял, и только вопрос времени, когда потеряет и Колю. Он, видимо, просто… не заслужил… Значит оставалась только смерть, но… Саша так боялся боли. И физической, и ментальной. А его постоянно долбило так, что сейчас он… устал. Не чувствовал в себе ничего, кроме бьющегося сердца, и… Того, что стало тепло. Всего на секунду. Когда она коснулась. — Если тоже… хочешь… вот это вот… «Живи, Саш, живи»… не надо… я не… — бессвязно продолжает Саша. Все равно хотел… уколоть. Вампиры — как люди; когда им больно, они хотят, чтобы больно было всем. Но от блядских рыданий сводит горло, и звуки превращаются в бесполезное и бессмысленное сипение, и он просто… неловко валится прямо на Венцену, пачкая грязью, холодной водой, своими слезами и кровью из искусанных губ. А заставить себя отстраниться не может. Не должен был неловко утыкаться ей в плечо, придвигаться вообще, но… тепло ведь… Она и не отталкивает. И если до этого сидела на корточках, то теперь и сама пересаживается прям на гравий, но аккуратно, чтобы Саша не подумал, что она от него отодвигается. Платье промокает, но ей как-то… и не жалко. Вместо того, чтобы думать о какой-то испорченной юбке, Венцена теперь сама Сашу обнимает. Не навязчиво, все ещё опасаясь сделать что-то не так — ситуация буквально ощущалась минным полем, но достаточно бережно, чтобы дать понять, что осуждать и уговаривать она и не намерена. Но на всякий случай говорит это вслух: — Хорошо. Если хочешь, можем вообще помолчать? — но замолкает лишь на мгновение, тут же тихо продолжая: — Хотя, знаешь… Я бы поговорила. Мне тоже не с кем. Я просто… Я понимаю. Мне очень знакомо это чувство. Когда у тебя сил нет. Только из людей Венцену никто жить не уговаривал. В деревне бы даже порадовались, если бы последняя колдовка повесилась так же, как это до этого сделал ее отец, которого свела с ума магия его жены. Единственным, кто хотел, чтобы она жила, оказался Давид. — Когда я была человеком, все было… плохо, мягко говоря. У меня не было никого. Ни души. Я не была нужна никому, а люди, даже меня не знавшие, меня просто ненавидели. В моей жизни был один-единственный лучик света, но… Я его потеряла. И я очень сильно хотела, чтобы все закончилось. Чтобы стало… легче. И я не буду врать, что в вампирской вечности стало. Стало… Терпимее. Но та самая боль… Боль ненужности, отчаяния… Она никуда не ушла. Вероятно, она и сейчас живет потому, что своей Окончательной Смертью огорчила бы Давида и Даню? Нет, не-жизнь в капелле Тремеров совсем не была плоха, как раз наоборот. Если бы не они, если бы не ее новая семья… Но это ведь нормально, что больное сердце все еще стремится к тому типу любви, который не могут дать отец и брат? — Загрузила?.. — тихо интересуется она у Саши. Ведь ее целью было совсем не это — не просто самой излить душу, навесив на него свои проблемы, когда ему и так плохо. И ее рассказ совсем не имел какого-то двойного дна, мол, раз я выжила, то и ты живи. Венцена просто хотела дать понять, что… понимает. Знает, что Саша чувствует. И, возможно, немного заговорить зубы, чтобы было проще его поднять на ноги и увести с улицы… Или, если так и не захочет, возможно, так и остаться сидеть рядом до самого рассвета. В конце концов… И Давид, и Даня теперь пристроены, да?.. — Нет, нет… — как-то даже слишком поспешно то ли возражает, то ли, скорее, успокаивает ее Саша. — Я просто… И сам не знал, чего «просто», когда на деле все очень сложно. Обычно все вампиры обретали себя в не-жизни. Одни приобретали какую-нибудь глобальную цель, вроде постижения тайных знаний, как Тремеры, или активного пошатывания всех Традиций, принятых в их обществе, как Брухи. Иные находили себя в любви. Как… Лали. Или вон, Серафим. Он так и сказал как-то — «Я живу, только когда люблю». Были и те, кто занимался подбором себе детишек и выстраивал семьи. Саша хотел сделать что-то подобное, и нет, он очень любил Колю, правда любил, но… как будто его абсолютной привязанности было недостаточно. Он так и не понял, зачем его обратили. Патриарх нарек его королевским шутом, и Саша исправно исполнял эту роль до последнего, пока вот это… именно отчаяние и непонимание, она правильное слово подобрала, не сожрали его изнутри, оставляя только пустую оболочку. У него ничерта не получалось в отношениях, в дружбе, в семье. У него не получалось быть достойным Сиром, да и просто вампиром. У него не получалось соответствовать маске, которую для него избрали и которую он так отчаянно поддерживал долгие годы… Ничерта у него не получалось. И вдруг он увидел перед собой девчонку, у которой тоже не получалось. А она еще чего-то старалась. И Саша взбрыкнулся на Лали, которая просила его жить, Саша взбрыкнулся на Колю, который уже успел и порыдать на нем… А на эту вот не взбрыкнулся. На единственную, что не просила его жить, потому что… и сама-то не очень хотела? И теперь Саше хочется брыкаться по-другому поводу совершенно, хочется вцепиться в нее всеми руками и ногами и… Типа… не отпускать, что ли?.. Коля от неожиданности взвизгивает, когда Саша вдруг пытается подняться. От долгого лежания при первой попытке встать ноги подкосились, и он упал, окончательно стесывая ладони об гравий, но на Колю, пытающегося помочь, аж зарычал. Нет. Нет, блять, хуйня вопрос, он сейчас поднимется. Че, блять… Всегда поднимался, а тут вдруг не встанет? Тем более… Сейчас в мозгу какой-то бешеной пташкой долбится, что ему даже есть, зачем еще… побултыхаться немного. И когда он выпрямляется, то даже тянет ходящую ходуном ладонь… Венцене. Точно, вспомнил. Он ведь младше нее был. На советах всегда считал, что немая — ни слова не сказала ни разу. Саша точно не видел. А теперь вот… — Лапку давай, — просит Саша тихо. И хоть и не без труда, но… даже улыбается. Слабенько вообще, зато искренне. — Мне стыдно портить такое красивое платье. И я… А вслух-то такую глупенькую просьбу сказать не может. Вроде ничего сложного — «Побудь со мной еще, пожалуйста, не уходи». А у него в итоге только глаза несчастные, и Саше очень хотелось, чтобы она поняла… И она вкладывает свою ладонь в его, аккуратно поднимаясь следом. Двигается плавно, совсем не как ведьма, а скорее, как… Темная принцесса. Да. Если Лали была солнечной, всей такой нежно-розовой и сладкой принцессой, как на Диснее или в сказках о Барби из нулевых, то Венцена походила на принцессу из темного средневекового фэнтези. Более терпкая, более стойкая, немного мрачная, да, но… Не менее ласковая внутри на самом деле. И не менее нуждающаяся в том, чтобы в ней нуждались в ответ. Мельком Изосимова смотрит на несчастного Колю, который, если бы мог, вероятно бы за эту ночь поседел и перестал выглядеть настолько ребенком. Брови приподнимает, кивает ему, одаривая ободряющей улыбкой, и вновь внимание Саше возвращает. Она видит эту мольбу в его глазах. И ничего постыдного в этом желании нет. Ведь ей… тоже не хочется сейчас возвращаться к себе домой. Впервые за столько лет. А ещё та ответственность, которой она научилась у Давида, Венцене просто не позволит, подняв Сашу из лужи (хотя, весьма спорно, кто кого поднял), теперь уйти и опять оставить его одного. Потому… — Нам есть куда пойти? — уточняет она. Косвенно она на его мольбу ответила, получается. Дала понять, что не уйдет и будет рядом. Потому что… Сама хочет. Но и этим же вопросом она сама намекает, что… Нельзя в капеллу. Как минимум, потому что уже к ночи туда придут Лали и Давид, а Венцена не уверена, что Саше в таком хрупком состоянии стоит их видеть вместе конкретно сейчас. По этой же причине очевидно отметается и «Везувий» — новоиспеченные муж и жена сейчас там. Получается… «Психбольница»?.. Потому что куда ещё могли отправиться Малкавиане? Человеческие отели — не слишком безопасная штука в плане защиты от солнца. Нет, нечто вроде вампирских «бункеров» в городе имелось, но все в центре или южной части. Далеко. Небо над их головами уже перестало быть черным, начиная стремительно сереть, становясь все светлее и светлее… До рассвета осталось совсем немного. И как же иронично, что Венцена в пристанище Малкавиан ещё ни разу не бывала. — В психушку. — А в ответ Саша улыбается даже увереннее. И когда Венцена, скорее из вежливости, чем из реального желания, собирается забрать у него руку, Смирнов в нее вцепляется только крепче, переплетая пальцы. — Не обещаю, конечно, экскурсию, потому что стараниями Серафима там ебанный пиздец, но… И по голосу-то и не скажешь, что только что в луже умирать хотел. Но то, как отчаянно он цеплялся за Венцену сейчас, с головой выдавало то, насколько сильно он в ней сейчас нуждался. В ней именно. И… ни в ком другом. — Серафим, кстати, Каитиффов притащил… — рассеянно рассказывает им Коля, плетясь следом за этой стихийно сложившейся парочкой, попинывая гравий. — Вот как раз, когда… — он хотел сказать, что успел увидеть, когда Лали уводила Сашу на разговор, но в последний момент вовремя осекся, исправляясь, — когда Князь за порог. Я, конечно, не уверен, но советовал бы вам на эту ночь оглохнуть, потому что если он его за эту выходку начнет ебать, то как бы… Я уже вчера спать из-за них не мог, а Серафим, сука такая, голосистый… Саше достаточно было мимолетного взгляда с приподнятой бровью, чтобы Коля понял, что загнул трепаться. Но как исправиться, он не придумал, поэтому затараторил максимально уверенно: — Нет, Венцен, ты не подумай, конечно же, наш Князь не может ебать такого лоха педального, как Серафим! Это я так, припиздел, знаешь, я вообще такой пиздливый… — Кстати, тем, кто считает Серафима лохом педальным, он обычно башку сносит, — буднично изрекает Саша. Коля визжит. Саша, почему-то так искренне собой довольный, тянется Венцену обнять опять. Нет, он всегда был тактильным, и поэтому в его жизни знали, что игнор Саша переносит спокойно, а вот боль — хуево, но сейчас вот… Это было что-то слишком. Она сама-то знала, как сильно нужна ему сейчас? Как… кровь… В человеческой жизни аналогия про воздух была пизже. Так они и добираются до «Психбольницы». Коля, заскочив первым, извещает их, что Князя нет, и улепетывает к бару. Ему надо было. Саша же тащит Венцену наверх. Официально он, можно сказать, жил в «Везувии», но хозяин «Психбольницы», который, естественно, никакой не лох педальный, а лучший вампир в мире, любезно предоставлял пристанище всем желающим. У Саши комната была даже не гостевая, а… своя. И впервые за десять лет с открытия клуба он тут почувствовал себя дома. Его комната не была таким обилием красок, как у Серафима. Наоборот, все выглядело как будто бы даже необжитым, но пара штучек выдавала Сашу с головой. Ворох цветастой одежды, неаккуратной грудой брошенной на стуле. Запыленный стол, на котором была нарисована клоунская рожа. Настоящий колпак с бубенчиками. А главное… типа светильника. Хотя вроде в магазине, где он это спиздил, называлось официально «ночник-проектор». Огромная хуйня имитировала цирковой шатер. По кругу она отсвечивала на стены глупенькие изображения всяких цирковых штук, типа лошадок или тигров с клоунами, и, по сути, была единственным освещением в комнате. А еще из нее играла та самая музычка, которую обычно включали в любом цирке. — Я раньше очень цирк любил, потому что меня туда не водили, — непривычно легко признается Саша. — Сидел у шатров и пиздец как завидовал. А теперь, кажется, ненавижу. — Не вижу в цирке ничего плохого, — мягко улыбается Венцена, подходя ближе к ночнику, чтобы рассмотреть все картинки. — То есть… Да, в самом цирке обычно артисты разбиваются на амплуа. Но ведь учатся они, как правило, все вместе и максимально универсально. Тот, кого все считают на арене простым клоуном, вообще-то может гораздо больше. И круто, когда директора это видят и позволяют артистам раскрывать себя со всех сторон. И теперь снова к Саше оборачивается. И ей так… спокойно? Венцена привыкла быть в постоянном напряжении. Ей было необходимо перманентно контролировать себя, контролировать других, контролировать все вокруг, а тут вдруг… Расслабилась? — Меня вот все ведьмой зовут, сколько я себя помню, — продолжает она. — Сам знаешь, что в Союзе религию не жаловали, но я росла в деревне в предвоенные времена, и там всем было плевать. Все в Бога верили. А тот за колдовство карает. Меня и мою маму травили. Папа повесился, когда я была маленькой, а маму скосила хворь, едва я достигла совершеннолетия. А ярлык так и не отлип. Ведь они оба… Из-за ее магии погибли, которая и мне передалась. А у людей были стереотипы в голове. Некоторые даже верили, что моя внешность — это наколдованный лик юной девы, а на самом деле я типа сморщенная горбатая старуха в бородавках. Которая всем зла обязательно желает. Нашелся лишь один человек, который в это не верил, который хотел забрать меня из этого бесконечного кошмара, но… В сорок первом он погиб. Вдали от меня. Я даже тела не видела. В шаге от самоубийства меня спас мой Сир, из петли вытащил. И это не метафора. И… Магия как бы спасла мне жизнь, получается? Если бы во мне не было склонности к Тауматургии, заметил ли бы меня вампир? Вряд ли. Но от проклятья колдовки я не избавилась. Из-за того, что я Тремер, а ещё птенец регента, меня избегают буквально все. Кроме… Саши теперь, получается? Он-то вообще не боится. — К чему я это все, — вновь выдыхает она. — Возьмешь в свой цирк гадалку, а? В современных так уже не делают, но раньше модно было. А ещё на Хэллоуин можно в шута и ведьму нарядиться. Типа всем назло, знаешь? До праздника совсем немного осталось… Лали, вот, как принцессе, нужен был король. Тот, кто по-мужски бы разделял с ней ее проблемы, был умнее, с кем она была бы ласковой кошечкой и слабенькой девочкой-девочкой, потихоньку превращаясь в настоящую серьезную женщину, вдохновляясь им. У них с Давидом полный мэтч. Словно всю жизнь именно друг друга и ждали. А Венцена, может, и колдовка… Но деревенская девочка. И такие всегда искренне восторгаются, когда впервые видят настоящий цирк. А Сашиной второй мечтой всей жизни и не-жизни был Хэллоуин. Чтобы настоящий американский Хэллоуин, с костюмами и конфеткаии. И забавно, что за все то время, что он находился в вампирском обществе и являлся одним из членов Совета, ни одна бессмертная сволочь его не поддержала. Хотя Серафим был вот не против, но чисто Малкавианской тусовки Саше было мало. Ему хотелось масштабнее. А теперь… еще сильнее захотелось. Аж до навязчивого. У Саши бывали действительно навязчивые мысли, но обычно они касались исключительно плохого. Как сегодня, с Окончательной Смертью. А сейчас вот… — Я теперь всю вампирскую тьму подниму, — коверкая «людского света» на более подходящее им выражение, почти клянется Саша. — Нет, серьезно, я могу. И хочу. И мы нарядимся в самых роскошных шута и его ведьму, чтобы все обзавидовались. Каин, да я нам такие костюмы придумаю… Вообще-то, даже больше, чем быть местной фэшн-катастрофой, Саша обожал наряжать других. И сейчас, хотя сознание пока держится за счет тоненьких защитных стеночек, которые возвела вокруг него Венцена, голову вдруг заполняют мысли вполне себе мирные. Например, ему жутко хотелось найти Венцене какую-нибудь фэнтезийную мантию. Чтобы прямо как вот у тех ведьм, да. У него ни на секунды не возникает мысли о том, чтобы придумать какой-нибудь стереотипный сексуализированный образ ведьмы, потому что Венцена — не такая. В ней хотелось раскрывать именно вот это… первородное такое, чисто женское волшебство… Сквозь ее защиту не пробивается даже мысль о том, что все это время он наряжал только Лали. Коле вот вместе с кровью передалось умение своего папки одеваться максимально стильно, а то, что все фыркают, это поебать, а вот Лали он одно время прямо наряжал. В платьюшки там всякие… белье красивое… А сейчас стоит, тонет буквально в каре-зеленых глазах напротив, и все выныривать не хочет. Сказал бы, что это настоящее ведьминское обаяние, но… Саша считал, что нет. Все дело было в том, что его впервые по-настоящему… поняли. И не ушли. Он сейчас так боялся, что и Венцена может уйти. И получается так… странно… Саша просто тянется коснуться ее волос. Почему-то захотелось. И они оказались мягкие такие, что хотелось всю ладонь запустить. Но он тянется вперед не с этим, а с таким идиотским желанием коснуться губ… И в последний момент отшатывается. Так, что у противоположной стены оказывается, потому что на вампирской скорости. Саша вцепляется руками в свои плечи так, что пальцы сводит, и на пол сползает, все неловко лепеча: — Прости! Прости, пожалуйста, блять, я не должен был, прости… Не тогда, когда она поделилась с ним самым сокровенным. А он все еще не умел выражать чувства иначе, кроме как… вот так. — Прости, пожалуйста… — повторяет Саша снова. — Я просто… не умею… А Венцена на мгновение на месте замирает. Вообще-то… в ее не-жизни ничего подобного никогда не было. Любовь для нее осталась там… Где она была человеком. Ну, почти… не учитывая колдовских способностей. Все поцелуи, сплетения тел, романтика — все осталось с Иваном. И умерло тоже вместе с ним. Ни разу за то время, что Венцена была вампиром, она ни с кем даже не целовалась. В аскезе, можно сказать, жила. В… трауре. И полной уверенности, что больше ничего такого никогда и не будет… в целой вечности. Потому вот сейчас… откровенно затупила. Обычно Изосимова всегда реагировала оперативно — на любые приказы Сира, например. Как вот прошлой ночью, когда Даню кусала. А сейчас… стоит и задумчиво хмурится. Но потом все-таки отмирает. Ноги отчего-то переставлять становится очень тяжело, но она все равно подходит к Саше, вновь присаживаясь перед ним на корточки, как недавно в парке. И снова руки ему на плечи кладет, стараясь звучать как можно убедительнее: — Все нормально. Ты… не извиняйся. Ты не должен извиняться. Но все же… Меньше часа назад он всерьез собирался умирать из-за любви к Лали. И Венцена очень рада, искренне, что она смогла ему помочь, заставила снова улыбаться, и она не хочет уходить, хочет быть рядом, но… Она не хочет быть заменой. Она хочет, чтобы ее полюбили по-настоящему, а может ли это быть так… Может он полюбить ее, если так легко разлюбил ту, ради которой хотел расстаться с жизнью? Не будет ли того же… с ней? Но все же Венцена старается… Не паниковать. Даня же всегда ее умной считал?.. Должно быть, Саша просто перенервничал, поддался эмоциям, вновь захлестнувшим уже готовую умирать душу. Потому… — Давай, вставай, — мягко просит она, беря его за руки. — Не переживай, все хорошо, правда. Мы… Ляжем. Обнимемся. Поговорим ещё, если захочешь, или поспим. Я никуда не ухожу. А ведь только успокоился. Только в голове прояснилось и стало тихо. А теперь в ней снова набатом стучали мысли о том, что он все же… шут, как есть. И никто никогда в не-жизни не воспримет его серьезно, пока Саша будет вести себя так же, как сейчас. Но он просто… Сейчас что-то хорошее внутри обрело такие масштабы, что казалось, что переполнило даже его пустое тело. И выйдя наружу, оно заставило… сглупить. Поторопиться. Саша просто хотел… это выразить… И не понимал, как это делать без физического контакта. Он даже осознать не мог, что именно пытался выразить, не понимал разницу между физическим и эмоциональным и… — Но все всегда уходят… — шепчет Саша отстраненно. — Каждый раз, когда я… наверное, привязываюсь?.. Я не уверен, что правильно… понимаю смысл всех этих слов… которые про эмоции… Есть слово, а за ним нет смысла. Только что-то максимально абстрактное, как в словаре. Что-то, что заставляет в моменте засомневаться даже в том, что… а любил ли он Лали вообще или… в очередной раз все неправильно понял?.. — Прости, я не должен был… — все равно продолжает повторять Саша. — Я не уверен, что вообще понимаю… как себя ведут… все нормальные вампиры… — Каин, да начни ты хотя бы не урывками говорить! — Прости, если тебе неприятно, я могу на полу лечь или в другую комнату уйти… Я просто… я не знаю, как еще показывать, что я очень не хочу, чтобы ты уходила… Но если тебе неприятно… — Я же сказала, что все хорошо, — вновь мягко повторяет и она. — И позвала тебя лечь со мной. Да, с Малкавианами тяжело — это знают все сородичи, поэтому большинство их вполне осознанно избегает. Они часто выбирают инфантильные позиции, причем того иногда и не осознавая. И сейчас Венцена крепнет в мнении, что, скорее всего… Вся драма была не в том, что Саша любил Лали. Возможно, и не любил. Именно… глубинно. Скорее всего, он просто хотел, чтобы любили его? В ином случае он бы не переключился на другую так быстро, стоило ей подарить ему немного тепла. И… Возможно, умереть бы и не пытался, забивая на ответственность перед птенцами. И если Лали выросла и из гнезда упорхнула к тому, в чьей настоящей любви была уверенна, и кого любила сама, то… Коля-то все еще оставался. Коля, который явно собирался поджариться там, в парке, вместе с Сиром, хоть и страшно этого боялся. Об этом Саша не подумал. Только о том, что ему не ответила взаимностью одна конкретная девушка. Хотя дело, вероятно, было даже и не именно в ней. Венцена там, в этой блядской луже, тоже допустила меланхоличную мысль о том, что могла бы остаться там до рассвета, но… На самом бы деле, этого бы не сделала. Это было бы весьма эгоистично с ее стороны — заставить Сира, старавшегося для нее более восьмидесяти лет, ощутить грудной клеткой, что его птенец сгорел на солнце. Причем в момент, когда сам Давид только обрел свое счастье в лице Лали. И Даня… Она не могла бросить Даню. Названный младший брат в жизни бы себе не простил, что позволил ей этой ночью покинуть капеллу. Бывают… просто плохие мысли. Но они не означают, что ты их приведешь в действие. Но все же… Видимо, Венцена не такая уж и умная, какой ее считают и Кашин, и Деймур. Умная бы сейчас… Махнула рукой и ушла. Да, клуб бы днем покинуть не смогла, но суть не в этом… Умная бы не стала пытаться играть в спасателя. Но… Венцене хотелось попробовать. Хотелось попробовать помочь Саше, его травмированной душе, излечиться. Глупо, если говорят, что Малкавиане неизлечимы, да?.. — Мне не неприятно, — упорно повторяет она. — Честно. И… Какая тебе другая комната или пол после лужи в парке?.. Давай, поднимайся. Я тебе помогу. И… Тебе не нужно быть «нормальным» вампиром. Тебе нужно быть собой, понимаешь?.. Саша ведь об этом и мечтал больше всего на свете. В его идеальном маленьком мирке, который Смирнов иногда строил себе длинными бессонными днями, у него обязательно появлялся человек или вампир, который его понимал и принимал, с которым не нужно было чувствовать… вину эту. За то, что существуешь, за то, что тебе может быть больно, за то, что ты не можешь справиться с этой болью так, как делают это все… нормальные вампиры. За то, что ты просто… заебался жить так, чтобы никто из тех, кто с ним связан, не испытывал мук совести и не жил с грузом на сердце. А ему-то ведь не легчало. Почему ему, блять, никогда не легчало?.. Даже сейчас. Пока Венцена говорила и тянула его с пола, Саша выдыхал. Но что-то навязчиво подсказывало, что следующей же ночью, когда она сможет уйти из клуба, его накроет с тройной силой. А она уйдет. Никто же ведь не обязан сидеть с ним на постоянке, успокаивать и жалеть, да?.. Так бы сказали все… нормальные вампиры? А ему ведь хотелось. Саше никогда не представлялись такие отношения, чтобы он не становился центром чужой вселенной. Но ведь и он же на такое способен! Так любить, чтобы даже в сторону кого-то другого не дышать, внимания не обращать, чтобы кроме любимой никого в мире не существовало… И он же ведь… любил… или… Саша сейчас сам в себя и не верил. Сомневался даже в том, что не умер все-таки под солнечными лучами сегодня. Это уже было даже не про то, что его отвергли. Это про какой-то… крах всех тех иллюзий, мечт и привычных схем поведения, которыми он жил с момента обращения. Но Венцена тянула его за руки, и… Он так сильно устал. — Ты разочаруешься, — еле слышно выдыхает Саша, не без труда поднимаясь даже с ее помощью. — Все всегда разочаровываются… Она не могла пообещать ему, что такого никогда не случится — они буквально впервые заметили друг друга лишь этой ночью, до этого просуществовав в одном сообществе многие десятки лет по разные стороны, даже не глядя в сторону друг друга. Венцена ещё не могла его знать. Но разве это значит, что она не может хотеть стараться? Что не может хотеть сделать все так, чтобы все получилось? И сейчас она могла… просто быть рядом. Слушать его без осуждения, пытаться понять. Проводить время вместе, отвлекая, как до этого, когда говорила про праздник. Быть терпеливой, потому что быстро боль уйти не может. Да, профессиональную помощь в случае вампира оказать невозможно, но… Венцена постарается сделать то, что в ее силах. Главное лишь… Чтобы самой их хватило. Когда ты помогаешь кому-то в… депрессии? Важно следить и за своим состоянием. Не делать чего-то, на что у самого ресурса… просто нет. А про разочарование… Она не разочарована. Даже все ее теории про то, что на самом деле было между Сашей и Лали, были именно теориями — Венцена судила по тому, что видела со стороны. Это мнение не было истиной в последней инстанции, лишь предположение. Но есть ли смысл ей сейчас говорить ему, что он слишком пессимистичен, что заранее настраивает себя на провал и всё в этом духе? Не будет ли это обесцениванием, не заставит ли его закрыться и от нее, едва начав открываться? И на самом деле она… весьма растеряна. Венцена раньше не сталкивалась так близко с сородичами в подобных состояниях, и пусть сама была склонна переживать, не знала, что хотела бы услышать на его месте, что бы могло помочь лично ей. И теперь… Обычно методичной представительнице Тремеров приходится действовать инстинктивно. Вместо ответа вслух, Изосимова мягко заставлять Сашу снять хотя бы грязный после лужи кардиган, сажает его на кровать. Сама опускается рядом, принимаясь бережно разлеплять слипшиеся кудрявые прядки — если не сделать этого сейчас, потом не прочешешь, и от этого было бы тяжко даже вампиру. — Ты просто… — наконец тихо выдыхает она. — Постарайся не сосредотачиваться на мыслях о плохом. Я рядом, и я буду рядом, чтобы их прогонять по мере сил. Если… у меня получается. Если бы Сашу обратили позже, в годы, когда ментальному здоровью в России придавали большее значение, ему бы, скорее всего, выкатили целый ворох диагнозов, которые обращение только приумножились. Серафим, наверное, даже не так уж и плох на его фоне — тому достаточно было Князя, чтобы мирно функционировать. А Саша… Он… постарается?.. Опять?.. А пока он только рефлекторно ловит Венцену за руку, не сжимая ее, а скорее почти гладя тонкое запястье. В голове — куча благодарностей, от самых официальных до чисто эмоциональных и надрывных, а изо рта вырывается только полное даже большего смысла, чем все эти «спасибо»… — Получается. Только у нее ведь и получалось. *** Для столичного Князя Камарильи ночь вышла… продуктивной на работу. Большую ее часть, на самом деле, он потратил именно на разборки с Патриархом. Нюберг, ожидаемо, был не слишком доволен казнью своего первого Носферату и, хоть и не мог противопоставить ничего существенного против того факта, что Слава буквально нарушил один из строжайше соблюдаемых во всем Мире Тьмы законов, дебаты вел весьма долгие и придирчивые к любому тезису Глеба, пункту и подпункту. Но Голубин ведь… Реально старался закончить пораньше. Хотел успеть до восхода солнца, чтобы сразу отправиться в другую часть города — в ебучую забегаловку с броским названием «Психбольница», которое избрал своим убежищем его единственный и любимый птенец. И вот, когда уже наступили предрассветные сумерки, в любой момент готовились заблистать первые лучи… А Князь ворвался в клубешник Серафима, где, благо, в это время уже стихла музыка, едва не превратившись в уголек. Что-то здесь… Изменилось. К человеческим запахам привыкнуть можно было, даже а бессменно сопровождающим танцполы «ароматам» перегара, табака и пота, а вот запахи сородичей… Разнились между собой куда сильнее. Но сейчас Глеб не обращает внимания на два новых следа — устало списывает все на других Малкавиан. Мало ли кто кого к себе привел. Сталкиваться, например, с Андреем Князю очень не хотелось. Он презрел этого шизофреника. Через ступеньки, ведущие на второй этаж, Глеб перемахивает со всей возможной вампирской скоростью. Доходит до нужной спальни, открывает дверь с пафосным, но смешливым приветствием: — Дорогая-я-я, я дома-а!.. И сам же осекается, когда видит… Погром лютейший. Нет, здесь и вчера было не убрано, но сегодня стало… совсем плохо. Глеб растерянно хмурится, безошибочно выцепляя взглядом скрюченное в узел тельце Кайнова среди всякого хлама на кровати. Че тут за смерч прошел в его ночное отсутствие?.. И сейчас изнуренный начальством Князь громко выдыхает, когда движется к кровати, чтобы сесть рядом с Серафимом, внезапно ласково погладить его бок и поинтересоваться: — Что случилось? Это был… психоз?.. Частая особенность Малкавиан. Психоз. Слово смешное. У Серафима на них в последние года два выработалась целая классификация. Сегодня как будто аж два словил. Сначала — вот когда погромил всю комнату, потом — когда чуть не разрыдался в объятиях… другого Глеба. И теперь как будто грозился вылезти третий — потому что вот этот ебанный пиздец вокруг… увидели. Потому что не верил. Не допускал даже одного процентика, что Князь сегодня снова посетит его унылое убежище. И даже сейчас, когда рука Глеба лежала на его боку, заживо гниющий разум отказывался верить. В конце концов, галлюцинации у него тоже были невъебеннейшие. Ни разу, пока сидел на наркотиках, не ловил такие знатные приходы, как сейчас, когда стал вампиром. Только… Глюки его обычно в любви признавались. Горелым мясом от них не несло. Серафим суетливо подрывается, садясь на кровати. Точно, от него. И горло опять сдавливает то ли паникой, то ли оглушающей виной вообще за все и сразу, пока Кайнов сдавленно сипит, вообще-то, не специально игнорируя вопросы к нему: — Ты чего, поджарился, что ли, дурак? Сильно? Болит? Блять, дай посмотрю… — Эй, родной, — усмехается сам Голубин. — Мне сто пятьдесят два года. Иногда профилактическая прожарка бывает даже полезной. Древние кости размять. Отшучивается, да. Даже Князь так умел. Вернее… Только рядом со своим птенцом и умел вообще-то. Серафим — буквально единственный, кто… Мог видеть Глеба таким. Кто мог из него вот эту сторону вообще вытащить так, чтобы тому хотелось быть… просто собой, а не ограничиваться ярлыком королевской особы из клана Вентру. — К тому же, — продолжает он, надеясь окончательно успокоить хотя бы насчет себя. — За счет возраста и отборного питания на мне все заживает быстрее, чем на большинстве других сородичей. Сам знаешь. Чего тебе на ожоги смотреть, если их не будет через пять минут? Ты лучше… И снова бок его гладит. Сам готов дереал словить, потому что за целых десять лет… Прям отвык быть таким. Касаться кого-то так. Но… Хотелось. Особенно тогда, когда чисто физически ты по-прежнему готов горы свернуть, а морально изнурен очередными проблемами Камарильи. Но такова его суть, верно? Вечное стремление к власти. Глеб потеряет себя, как личность, если попытается не-жить как-то иначе. — Лучше ты скажи, — выдыхает он, скользя ладонью выше и выше, чтобы вновь добраться до излюбленных красных кудряшек. — Что случилось, пока меня не было? Тебе плохо было? И Глеб не был бы собой, если бы не воспользовался крохотной манипуляцией: — Давай, Сим, я пиздец как устал, и если сейчас начну ещё и тревожиться, будет прям… плохо. Это, вообще-то, был запрещенный прием. Даже не конкретно манипуляция, а весь… выражаясь типичным языком Вентру — комплекс мер, ага. И касаться вот так. И вопросы задавать. И разговаривать с ним. И говорить, что… переживать будешь. Паника отпускает, уступая место чему-то… теплому. Серафим никак не мог идентифицировать точно, но это было не так, как в подсобке. Тогда тоже стало легче, но сейчас… По-другому. От тепла этого внутри все плавилось, и с непривычки было даже немного болезненно, но… Боль эта чувствовалась и была вполне себе приятной. — Ну, возможно, когда ты совсем ушел, я словил психоз воинственный, — как будто бы и не про себя вовсе, протягивает Серафим. Долго не выдерживает — сам тянется, обнимая своего великого и ужасного, утыкаясь носом в вечное напоминание о том, что они все сдохли. — И возможно, это я тут все разнес, но, возможно, мне от этого не полегчало… А потом, возможно, я спиздил из Серебряного Бора тех каитиффов, привел сюда и решил, что буду их приемным Сиром. И возможно, что я буду очень просить тебя их не трогать, потому что… Минут пять назад, еще до его прихода, Серафим был уверен, что скажет что-нибудь вредное. Типа «Хотя бы эти чмони не будут меня бросать, буду с ними развлекаться». Но теперь у него язык не поворачивался сказать это ни своему уставшему Князю… ни про другого Глеба, который явно сейчас все слышит. Вряд ли спит же. — Мне очень, слишком, блять, одиноко, пока тебя нет. Не могу… один. Опять, — глухо продолжает Кайнов. И тут же переключается спешно: — А потом, возможно, был психоз панический… типа знаешь, у меня раньше были панические атаки, вот похожее, только страшнее… И, возможно, я пиздец как испугался, потому что думал, что уже не вылезу… И не вылез бы, если бы был один. — И, возможно, в паническом психозе я грохнул пару бутылок твоего отвратительного винища, и да, у меня реально тут его запасы… — А вот тут мысли все-таки ускользают. — А еще, возможно, сейчас будет третий психоз, потому что вот пока ты молчишь, мне опять страшно… — Думаешь, я злюсь за вино? — нервно отшучивается Глеб. Да, из всего этого монолога вслух он сейчас намеренно зацепился лишь за это. Но в мыслях… В мыслях каша, в эмоциях — так-то ещё страшнее. Разгон от полной растерянности до негодования, от даже… грусти до… Чего-то, что даже Князь пока не смог идентифицировать. Он понимал, что чем дольше не комментирует всю эту речь, тем сильнее нервирует Серафима, но сам не мог собрать себя в кучку. В конце концов, он тот самый вампир, который разобрался в айфонах, потому что нужно быть дауном, чтобы этого не сделать, но по-прежнему не мог самостоятельно включить скайп на рабочем ноутбуке для связи с Патриархом… А что уж говорить о зуме?.. И что уж тогда говорить о собственных чувствах? Но вдруг… — Прости меня, Сим, — все так же изможденно выдыхает Глеб. Он никогда не перед кем не извинялся за все свои долгие годы не-жизни. Ни разу. Но то, что следует дальше… — Возможно, я не тот, кто тебе подходит, — продолжает он, глядя куда-то в кучу переломанных вещей. — Потому что я не могу быть рядом постоянно. И никогда не смогу. Меня душат собственные амбиции, и я загнусь, если не буду им потакать. Это то… Что сделало бы меня не собой и… несчастным даже, наверное. Но это не значит, что ты для меня стоишь на втором месте. Это не так, Сим. Просто я… Вероятно, не могу найти баланс. Но и это не значит, что я этого не хочу. Был ли великий и ужасный Вентру хоть раз и в жизни, и в не-жизни более откровенным с кем-то? Даже наедине с собой ведь не был. — Оставляй своих Каитиффов, — отмахивается Голубин, но не может удержаться от вредного: — Но если я узнаю, что кто-нибудь из них тебя лапает или, тем более, пьет твою кровь, я убью всех. Просто предупреждаю. Ещё вчера бы он, едва услышав об этих отбросах, убил бы их сразу, не обращая внимания ни на какие мольбы Серафима. Но сейчас… Ладно. Пусть будут. Просто… с парочкой условий. Каитиффы будут жить. Но это не значит, что будут жить счастливо. А тем временем Серафим молчит. Так и сидит, совершенно глупенько глазами хлопая и впервые за всю жизнь и не-жизнь слов найти не может. Ни правильных, ни неправильных, ни… вообще хоть каких-нибудь. Они почти безостановочно были вместе с девяносто первого до две тысячи четырнадцатого. Ну, с перерывами на работу, естественно. И за это время было много… всякого. От таких отчаянно-яростных скандалов до приступов частенько безосновательной ревности — причем с обеих сторон. Бывало, что Глеб грозился, что сейчас его убьет, а Серафим предельно серьезно подставлял шею — на, мол, отрывай башку, без проблем. Но что бы не происходило, извиняться первым — и единственным — шел Серафим. Бывало, что и на коленях ползал. Иногда стоял, ну, с совсем другими целями. А великодушный Князь просто делал вид, что ссоры не было, или… прощал, собственно. Даже если виноват был сам. А сейчас вот… Отлепляется от него Серафим не сразу. Но когда это делает, то просто… в плечо пихает. И вроде бы не так уж и сильно, но Глеб валится на подушку безвольным мешком и совсем не сопротивляется. Затаскивает Серафим на кровать и совсем тощие ноги и… замирает опять. Сидит, как дурак, даже не касаясь его толком… Часть про Каитиффов доходит до мозга позже. И Серафим не без труда гонит от себя мысли о том, что вообще-то… второй Глеб уже наработал себе на смерть. И самое паршивое, что это из-за него. Потому что ему надо было, чтобы его спасали. Потому что он реально не мог один. И потому, что он… да всех рядом с собой разрушает. Вот. Своего Глеба даже довел. — Я просто… — совсем тихо начинает Серафим. И аж самому себе въебать захотелось. Вообще за все и сразу. — Я, блять… Я хочу, чтобы ты был Князем и все такое. Из меня хуевый поддерживальщик, но мне так-то все нравится… Привык, блять, к статусу княжеской содержанки. Так-то даже редко кто быковать решался — у него и «Психбольницу» получилось открыть без проблем просто потому, что все несогласные сделали вид, что им все нравится. Мало ли. Но при этом, блять, искренне интересно было доебаться до этого вот, откуда до него дошли настолько подробные слухи. — Мир соберешься захватывать, я тебе топор принесу чужие бошки рубить, — продолжает Серафим чуть тверже. А в глаза-то все равно не смотрит. Лечь — еще страшнее. — Просто… возвращайся. Всегда. Ко мне. Мне очень важно знать, что ты вернешься. Меня и перекрыло-то сегодня, потому что я на твоем ебучем «возможно» зациклился. Просто возвращайся. А я постараюсь… какой-нибудь мирной херней заниматься, пока тебя жду и скучаю так, что… прям пиздец. Вот это выкатил. А казалось, что еще более неловко сейчас просто быть не может. — И ты сейчас хуйню сморозил. Про «не подхожу». Может быть, я тебя сейчас опять за это укушу. — А вот делать вид, как будто ничего и не было, у него и научился. — Раздеть тебя или сам встанешь? Видно же, что устал… — Раздевай, — на одном выдохе соглашается Глеб. Действительно ведь, аж повалился, стоило его чуть-чуть подтолкнуть, и теперь и лежал без движения, упершись взглядом в потолок. Таким уязвимым Князя мог видеть лишь Серафим. И теперь, когда тот снимает с него обувь, а потом тянется, чтобы начать расстегивать пуговицы на очередной идеально выглаженной старомодной рубашке, Голубин ловит его за оба запястья, так и заставляя над собой нависнуть, и смотрит так… — Я сказал «возможно», потому что я никогда не могу предугадать, во сколько закончу, — наконец отвечает он. — А ещё потому что я вредный Вентру. И это тоже честно. Любил он иногда намеренно болячки ковырять, драконить, чтобы этим лишний раз подчеркнуть собственную важность. Но правда была в том, что… — Но тебя я люблю сильнее, Сим. Это же насколько сильно надо было устать… Серафиму вот на мгновение предельно искренне кажется, что он умер. Обычно-то ему это только галлюцинации воспаленного до предела разума говорили. А сейчас… Опять зависает. Просто смотрит, и… Улыбка-то такая счастливая. И реально, блять, разрыдаться хочется, но в этот раз — исключительно от счастья. Вот об этом же он и просил. И теперь можно и целую ночь спокойно пережить, и прямо горы свернуть. Потому что… это же значит… что всегда будет возвращаться, да?.. Даже несмотря на то, что Серафим — блядская ходячая катастрофа. — Это мне че, теперь каждую ночь шизуху надо ловить, чтобы ты мне почаще такое говорил?.. — интересуется Кайнов максимально задумчиво. И вот прикол с манипуляциями — это тоже… с одного раза можно угадать, откуда. — Да шучу я, шучу! Но вот удержаться тоже не может. И пока возится с мелкими пуговицами рубашки, которые так и выскальзывали из пальцев, бросает как будто бы между делом: — Я тебя сильнее. Люблю. И пусть вот делает с этим, что хочет.