Маскарад

Чистое безумие Малкавиан со стороны вызывает настоящий ужас даже у других сородичей, и Лали… действительно сильно испугалась, потому что за десять лет вампирской жизни подобного никогда не видела. Глеб буквально летал от человека к человеку, вспарывая клыками их горла одно за одним, и кровь текла обильными ручьями… От чего ее снова страшно замутило. Она даже не поняла, куда успела потерять Серафима, и теперь страшно за него переживая, предполагая, что он бросится Каитиффа защищать, в то время как Князь будет обязан его казнить… Но, к счастью, ее тут же нашел и увел Давид — они покинули «Кислотный дом», в котором оказалось так и не суждено состояться священному рейву, самыми первыми. И когда уже сидели в машине… Давид страшно за нее переживал, постоянно спрашивал, все ли в порядке, как она… а Лали была буквально оглушена и слышала все, что говорит ей почти-официальный-муж как сквозь толщу воды. Он чертыхнулся и завел машину, выруливая от злосчастной Дмитровской в сторону Арбата, обещая Лали как можно скорее отвезти ее домой и стараясь при помощи Тауматургии выровнять ее сердечный ритм, но… Он сбивался снова и снова. И не только от настоящей трагедии, развернувшейся сейчас у Лали на глазах. Она… не могла перестать думать об этом тесте из девяностых, что устроил ей Серафим, и о его же словах. Пока они ехали по Бутырской улице, Лапина успела вытащить из сумочки телефон и написать лучшему другу, спрашивая, как он, что у них вообще происходит, и попросив его обязательно написать ей сразу, как у него будет возможность. А потом… Лали зависла, едва занеся палец над приложением с картой города. Сердце забилось с новой силой, явно пугая Давида, но она… просто хотела проверить, есть ли по пути круглосуточные… медицинские лаборатории. Просто… мало ли, да?.. Отрывисто выдохнув, она решилась и вбила в поиске «Инвитро», выяснив, что как раз по пути им попадется одна из клиник — аккурат на Савеловской. Давид что-то продолжал ей говорить, пытался вкрадчиво успокоить, гладил ее колено, ведя машину одной рукой, а она… Смотрела на него в ответ, глазами хлопала, просто… умоляя. Умоляя и Каина, и отвернувшегося от них Бога, чтобы… это было правдой. И вот, когда она видит заветную светящуюся бирюзовую табличку, то просто… — Давид!.. — впервые подаёт голос его невеста с самого момента выхода из клуба. — Ты можешь притормозить, пожалуйста?.. Давид тормозит мгновенно, прямо вот так, посреди дороги. К счастью, в столь поздний час это не доставляет проблем, но… Маскарад был уже нарушен. При возникновении острой необходимости Деймур мог взорвать всех, кто пожелал бы им помешать. И на самом деле… Он не был уверен, что не сделал бы этого, даже если бы приведенный бездомным щеночком Каитифф не покромсал бы кучу народу перед ним. Речь ведь шла о Лали. Все происходящее наложилось кашей. Он ведь почувствовал, как Лали стало особенно плохо физически. Его и самого чуть не стошнило прямо в толпе, но потом… Лучше не стало. Потому что он чувствовал и ментальное беспокойство Лали, чувствовал, что она буквально в ужасе… И произошло это даже до того, как Каитифф начал свою резню. Ей было плохо по всем фронтам, и это заставляло Давида и самого буквально сходить с ума. Точно, блять, Малкавианским психозом надышался. Машину он остановил мгновенно, едва только услышав голос Лали. А сейчас тупо смотрел на светящуюся голубую вывеску, пытаясь понять, где вообще слышал это загадочное название. Буквы расплываются перед глазами, регент невольно чуть сильнее сжимает колено своей невесты… И потом наконец чувствует. Тонкий такой запах крови, который часто можно уловить от больниц. Люди сейчас очень любят сдавать анализы по поводу и без, проверяются на разные витамины и самые безумные недостаточности. Как-то раз Даня шутил, что если перед тем, как попробовать кровь какого-нибудь человека, отвести его на анализ, можно узнать много нового о своих вкусовых предпочтениях… А еще с помощью крови можно узнать кое-что еще. Давиду, ребенку прошлого века, такие вещи даже в голову не могли прийти, а даже если бы он задумался о подобном, это ощущалось бы как научная фантастика… коей, собственно, то, что им предстояло узнать, и являлось. — Ты… хочешь какой-то особенной крови?.. — абсолютно глупенько вопрошает растерянный Давид, не понимая, что вообще им нужно в этом месте. Но сам факт того, что Лали, которую он еле уговаривал питаться, захотелось чего-то, заставил его даже приободриться. — Чью угодно, блять, достану, самую свежую, ты только скажи… Но я сам принесу! Тебе надо отдохнуть… — Нет-нет, — быстро возражает она. — Я ничего не хочу. И тут же, заметив как Давид мгновенно поник, Лали спешит исправиться и объяснить: — Мне нужно туда зайти и… Пойдем со мной, пожалуйста. Только припаркуйся нормально, хорошо? А то, если вот так бросить машину посреди дороги, потом еще доебутся, эвакуатор вызовут, а так уже хотелось… домой. Просто лежать в объятиях мужа, ластится к нему и не думать ни об увиденном сегодня ужасе, ни… о том, чего, очевидно, быть просто не может, но Лали отчего-то так отчаянно желает проверить… словно готовится разочароваться и сделать самой себе хуже, но хотя бы… не надеяться на невозможное. И вот так они наконец паркуются, выходят из машины… Давид Лали держит так, что она словно и не сама идет, а только за счет него и передвигается — и она совершенно не против. Ей сейчас… так нужна поддержка ее чудесного мужа, пусть и… у нее пока язык не поворачивается сказать об их с Серафимом подозрениях. Потому что… очевидно же, что это неправда. Не может быть правдой. Вероятно… она что-то просто подхватила? Нет, вампиры болеть не могут, но… Бывает, через кровь могут даже временно заразиться какой-нибудь сальмонеллой. Конечно, с Давидом Лали пила кровь только отборную и самую хорошую, но чем Каин не шутит… Хотя эта шутка крайне в таком случае жестока даже для Отца Тьмы. И вот — они вместе заходят в клинику. Здесь все стереотропно белое, как во всех современных больницах. Кожаные диванчики, стерильный запах спирта… А на ресепшене сидит молодая девушка, тут же поднимающаяся на ноги и натягивающая доброжелательную улыбку, пусть и видно, как сильно она хочет спать. Лали даже стыдно становится, что они ее потревожили… опять же, проверяя глупую теорию, которая невозможна на практике. И все же… — Здравствуйте, — выдыхает Лапина, облокачиваясь на стойку. — Скажите, пожалуйста, у вас делают экспресс-анализы крови на гормон ХГЧ? — Конечно, — кивает администратор. — При экспресс-тесте результат известен в течение двадцати минут, но он будет подороже обычного, при котором вы получите ответ через день-два. Вампиры не питались человеческой пищей и практически не пили воду — их организмы работали иначе, так что «просто пописать на тест из аптеки» не выйдет. Тут… очевидно, нужна кровь, раз даже Давид чувствует, что та изменилась. — Заплатим сколько надо, — кивает Лали. — Нам… надо срочно. — Конечно, — вновь кивает девушка, вбивая данные в компьютер. — Можно ваш паспорт? Еще одна проблема. Паспорта у Лали, разумеется, никакого уже десять лет как не было. В таких клиниках можно сдать анализы и анонимно, но тогда обработка данных займет много времени, и… — Я уже дала вам паспорт, и вы все заполнили, — улыбается Лали, глядя чётко в глаза девушке и… аккуратно продавливая ее волю. — Предупредите, пожалуйста, медсестру. Администратор залипает чётко в ее зрачки и осоловело хлопает глазами, тут же на автомате медленно-медленно кивая. — Подождите минутку, — соглашается она. — Сейчас мы все подготовим. А сама Лали… так очевидно трясясь, оборачивается к Давиду. Гормон ХГЧ открыли лишь в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, когда Давид уже восемь лет как был вампиром, и… Лали не знает, нужно ли ему было такое знать. Как будто бы вампирам нет никакой необходимости… Он же ведь не понял, что и зачем она собралась сдавать, да?.. На самом деле, даже после становления вампиром, Давид продолжал следить за достижениями современной человеческой науки. И его, как отца, который толком и не успел распробовать это родительство, тогда взбудоражило это открытие. Ведь по этому гормону можно было не просто выявить наличие беременности, а отслеживать ее течение, выявлять потенциальные осложнения, такие как внематочная, замершая или многоплодная беременность, а также плацентарная недостаточность и некоторые генетические отклонения плода. Как рассказывал Данечка, потом анализ на ХГЧ начали использовать для диагностики опухолей, связанных с тробофластом, но в основном да — речь шла о беременности. Он ведь задумывался об этом. Знание о том, как меняется на вкус кровь беременных, было у Деймура чисто теоретическим — он редко трогал девушек для пропитания, а если бы почувствовал в ней новую жизнь, то не только не притронулся бы сам, но и убил бы всех даже гипотетических желающих навредить и в безопасности бы довел до дома. Изменение крови. Отказ от привычного питания. Приступы тошноты и рвота. Общая ослабленность, сонливость. А еще то, насколько активно они вели половую жизнь, не пользуясь никакими средствами предохранения просто потому, что мертвецы не могут создать новую жизнь. Или все-таки… могут?.. Их приглашают в один из процедурных кабинетов. Уже там Давид сверху рычит на медсестру, гипнотизируя ее, чтобы не смела даже малейшую боль причинить его невесте. Но он все еще… не понимает. Сама мысль о том, что у них с Лали мог быть ребенок, была самой сказочной, самой волшебной… Настоящей мечтой. Но Давид отдавал себе отчет в том, что они не могут, поэтому не смел даже мечтать… Он не понимает. Так и стоит, смотря на то, как руку Лали обрабатывают спиртом. Когда медсестра вводит иголку в вену, его драгоценная невеста шипит, и Давид чуть не щелкает пальцами, чтобы медсестру взорвать… Но ее улыбка его успокаивает точно так же — как по щелчку. Даже несмотря на то, что у Лали при этом тряслись губы. У него у самого рука заболела точно в том месте. Но Давид не понимает. Просто… даже думать не смеет. У него предательски руки трясутся, и тогда… Его потерянный мозг не придумывает ничего лучше, чем глупо спросить: — Ты… убила беременную?.. Любимая, ну ты чего… все хорошо… Загипнотизированная медсестра, к счастью, на данный вопрос никак не реагирует. Просто набирает кровь в пробирку, вытаскивает иглу, обрабатывает, перевязывая руку Лали бинтом, а сама Лапина просто… Вновь глупенько так по-оленьи на Давида смотрит. Хлопает глазками с чуть потекшей после клуба тушью, не понимая, что он имеет в виду… или понимая слишком медленно. От слова «беременная» ее аж… сжимает всю. Если бы она была человеком, ей бы сейчас было двадцать девять лет. Будучи подростком, Лали всегда думала, что хотела бы рожать в плюс-минус двадцать пять. Да, для вампиров время течет совершенно иначе, но… Ей всегда казалось, что это — если не брать в расчет важные для человеческой жизни даты и возраста. И сейчас она, хоть и навечно юная, головой все же не всегда рассуждала, как наивный подросток. Иногда она все же была… почти тридцатилетней женщиной с некоторыми… важными не реализованными инстинктами. — Что?.. — непонимающе переспрашивает она. — Нет, я бы никогда… Ты же знаешь, что я не люблю убивать, и… Я пила кровь только с тобой. Донорскую. Медсестра уходить с пробиркой, прося подождать результата на диванчиках у ресепшена, но Лали… не спешит покидать кабинет. Вместо этого она подходит к Давиду, смотря ему в глаза так… что кажется, что у нее вот-вот слезы проступят. — Я не думаю, что это возможно, я… — глупенько лепечет она все еще дрожащими губами. — Вернее, я знаю, что нет. Но я… я… Мы когда в клубе были, Сима предположил, что… мало ли?.. Пивом своим дурацким меня тестировал, мол, так в девяностых делали, ну типа на изменение в обонянии проверяли… если девушка хотела знать… — вдох… выдох… — Ждет ли ребёнка. На самом деле, вампирский мир таил в себе еще много разных легенд и тайн. Так те же Тореадоры любили сказание о любовниках — первообращенных Каина, которые как раз вышли под солнце, когда поняли, что не смогут дать физическое продолжение любви. По легенде, тогда же впервые взошла кровавая луна. Лишь после этого Каин обратил Патриархов — ныне древнейших из сородичей. Но что если… у этой истории могло быть… продолжение?.. — Я знаю, знаю, что все это очень глупо… — и все же… Лали аж всхлипывает. — Ну, мое желание сделать этот тест, все такое, это совсем… ни к чему… Но я просто хотела услышать вот это «нет, вы не беременны» от врачей, чтобы… Не знаю, выжечь из себя надежду эту, ведь я… Я бы очень этого хотела. Только сейчас, став старше и полюбив по-настоящему… и поняла, чего себя лишила Объятиями, да?.. Первое желание Давида, которое он осознает даже быстрее, чем то, что сказала Лали — желание обнять ее. Именно это он и делает — буквально аж в себя вжимает, обнимает крепко-крепко, чувствуя, как ткань рубашки начинает стремительно намокать. Давид гладит ее по волосам, в макушку целует, шепча что-то совершенно бессвязное, но ласковое, а сам просто… Беременна?.. Он замирает на мгновение, снова прислушиваясь к собственным ощущениям. С помощью Тауматургии чутко отслеживает то, как витэ течет по венам Лали… и лишь в очередной раз убеждается в том, что в ее организме происходят изменения. Изменения, которые не должны случаться у вампиров. Он вспоминает тот цитрусовый вкус, который почувствовал на Красной площади тогда. Возможно ли то, что кровь изменила свой вкус… из-за выделяющихся в ней гормонов? Гормонов, которые были связаны с появлением… ребенка?.. — Лаль, Лалечка, любимая… Моя драгоценная, моя нежная… — сбивчиво шепчет он, а потом чуть отстраняется, чтобы смочь взять ее лицо в ладони. Большими пальцами Давид стирает дорожки слез с ее щек, а сам-то, блять… Сам-то, кажется, уже тоже с глазами на мокром месте? Как будто… как будто и не опасный Тремер, регент клана, обладающий магией крови, не вековой вампир, а просто… пацан какой-то. Безнадежно влюбленный и сейчас такой счастливый от мысли, что… — Но ведь… я абсолютно искренне считаю, что если моя прекрасная невеста чего-то хочет… значит так тому и быть?.. Что он нес сейчас?.. Давиду самому отчаянно захотелось себя ударить, потому что так нельзя… Потому что нельзя давать надежду, потому что очевидно, что с биологической точки зрения это невозможно… Но ведь… ведь… — Ты даже не представляешь, насколько сильно об этом мечтаю я. Не представляешь, как сильно я этого хотел бы. Представляешь, да? Наш… наш ребенок… наш с тобой… Как бы мы его с тобой любили… или ее… или… Я клянусь, Лаль, это… это самая главная моя мечта сейчас… В голове все еще не укладывалось это осознание. Но ведь если… допустить мысль, что… В этот момент Давид улыбается Лали. Широко, почти уверенно, а в глазах такая… совершенно иррациональная для векового существа надежда горит. У него нет никакого логического объяснения этому, но… — Я ведь уже встретил тебя. И это — наглядное подтверждение тому, что… чудеса случаются. Тогда почему… почему бы не случиться еще одному, а?.. Давид — единственный, кто способен по-настоящему… заставить ее верить каждому своему слову. Если во что-то верит он — то автоматом в это верит и Лали. Даже если речь идет о кино, в котором старый вампир не всегда может отличить CGI от реальной съемки и всерьёз считает, что динозавры в «Парке Юрского Периода» настоящие… Если будет надо, Лали лично воскресит всех до единого ти-рексов, чтобы ее муж не огорчался. Но беременность… Все, что сейчас он ей говорит, то, как целует ее, нежит, обнимает… Лали страшно. Страшно, что, если сейчас подтвердится ее главное опасение, что это все не правда, а лишь больное предположение девушки, сделавшей в свое время не совсем правильный выбор… Она будет считать себя дефективной просто по определению — даже если подобное чудо неспособны сотворить и другие вампирши. И так они и стоят в кабинете… казалось, что вечность. Лали просто не может ничего ответить полноценно, только к Давиду жмется вся, так стараясь… и одновременно боясь поверить вместе с ним. Заранее представляет, как будет старательно кивать, но умирать внутри, когда все розовые мечты просто разобьются. Как все, включая мужа и лучшего друга, будут ее утешать, заверяя, что от этого любовь меньше не станет, и пусть это и так, да, но… Она все равно продолжит чувствовать себя неполноценной после того, как… сама же поверила в то, во что верить просто нельзя. — Ох, вот ты где! — восклицает администратор. — Я испугалась, что вы ушли. Почему не в коридоре ждали? И в руках она держит… какую-то бумажку. То ли бланк, то ли справку — отсюда Лали ничего не понимает. У нее снова страшно кружится голова, заставляя ее цепляться за Давида все беспомощнее, и аж в глазах темнеет, когда она готовится услышать… — Поздравляю! — улыбается во весь рот эта несчастная сонная девушка, протягивая Давиду распечатанный листок. Лали ничего не понимает в анализах — видит только результат. 31500 мМЕ/мл. — Ч-что… это… — совсем слабо реагирует Лали. — Значит?.. И дальше — даже указан срок. Волшебная бумажка утверждает, что плод находится на примерно четвертой неделе развития. Лапина, кажется… ловит нечто очень похожее на дереализацию. Она не понимает, не верит… Но все равно успевает подумать… Дампиры же, например, в разных историях, вроде все тех же треклятых «Сумерек», обычно тоже развиваются быстро, да?.. У детей вампиров все так же ускорено, как и та же регенерация у обращенных, и… Именно с этой мыслью Лали понимает, что у нее аж темнеет в глазах от переизбытка эмоций, и… она просто валится в руки Давида совершенно без чувств. И пока несчастная медсестра суетится с нашатырем и ватой… пока на помощь зовет… Давид медленно-медленно, как робот, но при этом очень аккуратно перекладывает Лали на кушетку. Он смотрит на ее самое прекрасное лицо, а потом как-то невольно… рукой вниз ведет, касаясь живота… В котором уже развивался их ребенок. По-настоящему, физически, именно их ребенок, соединение их клеток, абсолютное воплощение… их любви. Четыре недели — это уже внушительный срок… Тем более, что получалось, что их ребенок развивался гораздо быстрее, чем обычные смертные дети. И это значит, что… Уже совсем скоро… они смогут… услышать его сердцебиение?.. В этот момент ноги великого и ужасного регента Тремеров его подводят. Выполнив свою главную функцию, то есть обеспечив безопасность и комфорт Лали — даже подушку ей под голову подложил, — Давид просто… опасно пошатывается. Очень опасно. Это ведь… ребенок… — Че стоите?.. — абсолютно непослушным языком шепчет Давид. — Ей еще… одеяло надо… И в этот момент… новоиспеченный молодой вековой отец просто хлопается в обморок под кушеткой своей невесты. *** — Очевидно, что Каитиффа придется убить. Голос Сеги звучал ровно. Ни единый мускул на его лице не дрогнул — ничего не выдавало в нем и тени эмоций относительно произошедшей кровавой бойни, которая теперь продолжалась уже за стенами клуба. И если не брать во внимание мотивы чисто личные, ведь его младшей сестре только что испортили самый важный день в жизни любой девушки, что Круппова злило, на самом деле… он был встревожен. Ведь происшествие такого масштаба не останется незамеченным ими. Вампиры не торопились — почти для каждого, кроме самых молодых представителей, было ясно, что они уже замечены. Бедняга Илья бледнеет пуще прежнего, опасно пошатывается, но его удерживает Анжела. При этом она абсолютно беспомощно оборачивается на своего названного отца, но… Макс был абсолютно солидарен со своим братом по Сиру. Виновник должен понести справедливое наказание. Вариантов в случае Глеба не было — нарушение Маскарада карается смертью. Смертью жестокой, ведь их, на самом деле, не так-то просто убить. — А какой в этом толк? — вдруг интересуется Руслан. — Он же уже все сделал. Разве нам не проще тогда… ну типа, держаться вместе, чтобы спастись от охотников? Про эту угрозу ему уже рассказали. Но он все еще считался новообращенным, а потому определенное незнание было ему простительно. Тем более, что на помощь приходит растерянный, но все еще очень любящий и заботливый Данечка: — Если не убьем… кроме охотников, придется отбиваться еще и от Патриарха… возможно, даже не от одного… Картина маслом, блять. Гора трупов, потоки горячей крови, которая, на самом деле, уже начинала путать сознание тех, кто редко балует себя человечиной. Кучка вампиров Совета пытается выяснить, что им делать. Напряженная тишина ясно дает понять, что все… мягко говоря, в ахуе. И вдруг вмешивается новое действующее лицо. Несмотря на образ, который выбрал для него Нюберг и который сам Саша активно поддерживал, он все-таки… был весьма наблюдательным и внимательным. И сейчас он обводит взглядом всех сородичей, уже заранее предчувствуя, что сейчас будет нехорошо. Ведь… — А где Серафим? — тихо-тихо уточняет Смирнов. Ответ напрашивался сам собой. Как и то, что любого, кто будет защищать нарушителя Маскарада, Князь тоже обязан казнить. — Лучше бы ты спросил, где Князь, — криво усмехается Сега, предчувствуя… ебанный, блять, пиздец. А в это же время… — Не трогай! Серафим и сам не понял, как покинул «Кислотный дом». Он вообще, блять, полноценно перестал осознавать все с момента, как всерьез начал рассуждать, может ли у Лали быть ребенок. А потом… Кровь. Кровь, свежая, еще горячая, текущая из свежераспоротых шей. Венозная имела для вампиров наибольшую пищевую ценность, а ему… На самом деле, редко удавалось побаловать себя такой свежатиной. И тогда оно просто… происходит. Он сам себя и накрутил в момент, когда спросил о своих Объятиях. А потом потоком — переживания за Лали, зов крови… Осознание того, что должен будет сделать его Глеб, и того, что он ему не позволит сделать… Осознание того, какие последствия это за собой принесет… и того, что это его вина. Он не обещал романтики. Но сам говорил, что они могут… просто общаться. А в итоге, блять, бросил вчерашнего Каитиффа одного в абсолютно новом месте, заставляя постоянно… сравнивать. Не понимать причин. Безумие восходило до своего абсолюта, и это все еще вина Серафима. Потому что это он, блять, не заметил, потому что он не помог, потому что он допустил, потому что он… бросил?.. Всех, блять, подвел. И Князя своего подвел тем, что сорвался за Каитиффом, буквально вынуждая его пойти следом. А это все заметят. И тогда… проблемы будут. Много, много, блять, проблем… Он об этом месте мечтал, блять. А теперь… Серафим сам загоняет его в угол, не оставляя, по сути, никакого выбора… Могут лишить титула. А могут… жизни?.. Безумное сознание складывается, как карточный домик. Серафим чертыхается, когда понимает, что сейчас просто… не видит лица Глеба. Тупо, блять, белое полотно кожи — и все. Ни глаз, ни носа, ни губ. А вокруг все темнеет, как будто бы неоновые вывески разом выключились, хотя на самом деле они горели, и впереди он уже слышит предсмертные хрипы новых жертв, и это все… в совокупности еще со вполне себе счастливыми переживаниями последних дней… С предложением вот, все такое… Он не выдерживает, блять. В кармане вибрирует телефон, и это, скорее всего, Лали страшно за него переживает, и Глеб переживает тоже, а Серафим сам просто… Аж сипит, блять, пока с трудом пытается поймать стремительно ускользающую от него реальность. Время… время тратит… Еще можно… успеть… до охотников… или… — Не трогай… — сипит Кайнов совсем слабо. Глаза свободной рукой трет, пытаясь хоть что-то увидеть, но… их жжет. Серафим чертыхается снова, когда ему кажется, что на руках кровь… а на деле-то ее не было. — Это… это моя вина… пусти… — Сим, нет!.. — пытается втолковать ему… возможно, уже в скором времени и не Князь?.. — Сим, ты ни в чем не виноват!.. Однако, так считал лишь… этот Глеб. Второй, кличащий себя неправильным… Он не понимал. Он никогда ничего не понимал. Зачем Юра его обратил? Как ему не-жить после смерти? Кто он вообще такой? Кому он реально нужен? И тогда, в той подсобке… Ему впервые показалось, что… его поняли?.. Даже Илье не удавалось. И даже Луке, как бы тот в последние дни ни старался. Зачем его вообще забрали с этого пляжа? Только чтобы побесить Князька? В конце концов, силы сок бывают Викторова сами. Физически, за счет литров выпитой крови, он сейчас мощнее, чем когда-либо, но морально… истощен. Чертов психоз забрал слишком много сил, и теперь, когда алый туман рассеялся, он просто… падает на колени рядом с одной из своих жертв. Смотрит на нее, и… Девчонка совсем. Не факт, что восемнадцать есть. Обескровленное тело кажется иссиня-белым, на шее — нихера не два аккуратных прокола. Нет. Она изодрана, выпотрошена до того, что мышцы и вены мясом торчат, валяясь на мокром от осенних дождей асфальте. Вдалеке слышатся сирены — охрана «Флакона» вызвала полицию. Где-то продолжают с воплями ужаса бегать те люди, которым удалось сбежать. А Викторов… его трясёт. И вдруг его поднимают за шкирку. На вид он — точно Кэрри Уайт на выпускном. Липкий, мокрый, насквозь окровавленный… — Какого черта, блять… — в сердцах от бессилия рычит Голубин, отрывая Викторова от асфальта. — Уходим! Быстро! Ему бы утащить этого неправильного обратно в «Кислотный дом». Казнить при всем совете показательно — как делал всегда со всеми нарушителями. Но Серафим… его растерянное лицо, то, как он еле шевелил губами, обвиняя себя… Больше всего на свете его жениху не хочется, чтобы он винил себя. И… он попросту боится, что Серафим его возненавидит, если он исполнит свой гражданский долг перед Камарильей и сородичами. Что Кайнов выберет… не его. И что неправильным здесь окажется совсем не тот Глеб, считающим себя таковым. Потому пока-еще-Князь грубо толкает Викторова в спину, практически волоча к своей машине, заталкивает на заднее сидение, чтобы просто отвезти обратно в «Психбольницу» и разбираться с проблемами по мере их… важности, а не поступления даже. Потому что по-настоящему важен для него был только Серафим. Викторов на заднем сидении практически воет. Сложился пополам, скулит и скулит… А Голубин возвращается к Кайнову, едва сдержав желание… прорывать, что блядский Каитифф пока еще жив, потому что он по непонятной причине важен настолько, что из-за него его любимого гложет чувство вины. Глеб… ненавидит, блять, другого Глеба. У них наконец это взаимно. — Сим, Сим, все в порядке, мы разберемся, — отчаянным, но все равно предельно ласковым шепотом заверяет Князь Малкавианина, пока гладит его скулы. — Я со всем разберусь. Поехали домой. Пока не приехала полиция, и ему не пришлось применять на них гипноз. Вопреки тому, что сам же просил его не трогать, сейчас Серафим до сведенных судорогой пальцев вцепляется в предплечья своего Князя. Говорить, когда у человека нет лица, сложно, и оглушенный Кайнов тупо пялится… на машину?.. А они че, на машине приехать успели? Второй Глеб успел уйти так далеко? И этот вой… вой брошенного звереныша, которому просто… очень-очень больно. — Я не… я не… — абсолютно бессвязно лепечет Серафим, но почти сразу теряется в том, что вообще хотел сказать. А зачем сказать? Почему? Почему он тогда… это сделал?.. Тогда было так же хуево и мерзко. И… страшно. Он чувствовал себя обманутым и опять кинутым, и это порождало мерзкие, гадкие мысли. Реально, блять, позлить хотел? Мол, вот, смотри, я тут без тебя развлекаюсь? «Прикинь, он тоже Глеб, вот, раз основного со мной никогда нет, буду довольствоваться заменой», да? Или… Или ему просто эгоистично хотелось почувствовать себя… нужным? По факту, Князь ведь был для него… буквально Богом. Он спас от смерти, очевидно. И хотя там явно было что-то дерьмовое, не убил. Показал… любовь. Настоящую. Рубин на собственном пальце вдруг начинает казаться слишком красным, как и все вокруг, липкое от медленно запекающейся крови, а Серафим ведь этот цвет любит. Или… любил?.. Он просто тоже хотел быть для кого-то… прямо всем. А тогда казалось, что этого нет. И вроде времени-то прошло всего-ничего… Дай Каин, неделя, да?.. Но все изменилось, все стало так, как никогда не было раньше… А Серафим приручил и бросил сразу, как только получил того, кого хотел. Даже ведь, блять, и не вспоминал. А в итоге… убитых людей не вернуть, на Москву спустят прорву охотников, Камарилья будет недовольна, его Глеба лишат титула и вообще всего… И даже его тупая попытка второго Глеба защитить не имела никакого смысла, ведь он вряд ли сможет не-жить дальше, когда осознает… Что ты, блять, натворил, Серафим? — Он же… он же меня… спас тогда… — совсем бессвязно продолжает Кайнов, позволяя в итоге просто потащить себя к машине. — Мне было… очень-очень плохо… А он… он вытащил… Мне… тепло было… потому что… поняли… А я не… я не… Проебался… И даже не понял, блять, в чем и кому сейчас сознается-то. И если бы перед ним сейчас стоял тот Глеб Голубин, каким он был раньше всегда… Он бы убил Каитиффа, не раздумывая. Просто снес бы ему голову от… ревности. Но… К сожалению или к счастью — Князь сам пока не понял, но в последнее время в нем что-то… сильно надломилось. Слышать такое больно. Что кто-то понимает твоего жениха, когда ты, очевидно, не мог. Что кто-то дарит ему тепло. И опять же — прежний Глеб бы уже рвал и метал, выясняя, что за тепло вдруг такое, не под хвост ли он ему давал и все в этом духе… Но нынешний, он… — Мне жаль, что я не мог тебя понять, — совсем упавшим голосом говорит он, когда его руки соскальзывают с лица Серафима. Но он не убирает их совсем, а только… теперь сжимает его плечи. — Родной, поехали, пожалуйста. Сирены звучат все ближе и ближе. — Нам нужно убираться, — настаивает Голубин. — Я же тебе уже пообещал. Я все решу. Спрячем этого чмоню где-нибудь, а потом я вынесу совету свое решение о помиловании. Договорились? Да. Это, вероятно, лишит его всего. Большая часть сообщества сородичей и так не любила его как Князя — слишком юный и взбалмошный. В последнюю неделю вовсе переставший работать. И Глеб понимал, чем рискует. Он — ебаный Вентру. Весь смысл его существования всегда сводился к стремлению к власти и разному роскошеству, в этом была его суть. Его личность. В этом был… весь он. И Голубин знает, понимает, уже… представляет, как будет себя чувствовать, когда его лишат титула и всего того, чего он через кровь добивался. Но… А каков смысл оставаться Князем без Серафима?.. Это будет то же, что и в последние десять лет, когда они не были вместе. Просто… механическая деятельность. Словно Глеб — робот какой. Властью и богатством ты пресыщаешься, сидишь и каменеешь, как те Вольтури в этих их «Сумерках». И каков… каков будет смысл, если он убьет этого… уродца несчастного, вставшего сейчас костью в горле, а Кайнов его… точно бросит? Как он будет спать не в его объятиях? Как он будет… не зарываться пальцами в красные кудряшки? Как он будет… вот без него? — Поехали, родной, пожалуйста, — и все равно Голубин продолжает уговаривать, а не тащит силой, хотя и мог. Ему, блять… за всю и жизнь, и не-жизнь не было так ужасно, мерзко и… страшно. Серафим идет. Слишком медленно, блять, для вампира, чуть ли не путаясь в своих ногах, в итоге тупо валясь на переднее пассажирское. Теперь второй Глеб уже даже не воет — просто скрючился весь, пачкая сидения кровью, но по чувствительным ушам долбит вой сирен, который слышно даже слишком хорошо. Визжат шины, потому что его Глеб срывается с места так, как будто и у тачки имеется сверхчеловеческая скорость, и это все… Где-то на периферии сознания всплывают другие звуки. Взрывы, блять. Звуки выстрелов. Шум техники, танков там, вертолетов… и предсмертные хрипы товарищей. А еще вспоминается вот это влажное хлюпанье, с которым осколки вспороли ему живот. И потом… как он опускал поршень шприца, вгоняя иголку себе в вену… Серафим даже не понял, что просидел хуй знает сколько времени тупо с закрытыми ушами. В голове — форменная каша, блять, неоднородный фарш, прокрученный через мясорубку. Фарш из него самого — с осколками костей, с зубами, с волосами, со всякими мерзостями, которые в нем только были. У него ведь… никогда никого не было. Даже те же родители отказались. И он всегда слишком вцеплялся в людей, которые проявляли к нему хотя бы крупицу интереса. Так у него появилась лучшая подружка Лали. Столько времени ведь, блять, были в совете, но вот однажды пересеклись — и все, сразу друзья навеки. Он сам сейчас чуть не умер, умирал до сих пор, потому что с ней явно случилось что-то… противоестественное, и он переживал, блять, сильно… Так вцепился в Князя, который буквально не просто проявил внимание, а спас жизнь. Об обстоятельствах этого Серафим явно не хотел бы знать, но… Его ж, блять, так хуевило, когда расстались… И вот так вцепился и во второго Глеба. Потому что, блять, Серафим все еще помнил, как он его возвращал в реальность в подсобке. Хотя не должен был. Имел полное право забить хуй. И почему… сам Серафим… даже не потрудился… просто, блять, спросить, как дела, нахуй, как жизнь, че кого? От любви одурел. Вот от этой, которую очень долго и очень сильно ждал. Но нахера, блять, тогда вообще притащил?.. Зачем… эту жизнь показал? В моменте Кайнов оборачивается на Викторова. Его лицо тоже увидеть сейчас не может, но… глазища вот видит. И что-то в них такое осознает… То самое, что видел у самого себя в отражении каждый день. — Никакой ты не Каитифф, — заторможенно выдыхает Серафим, не осознавая, что прям… говорит. — Малкавианин чистой воды… Это прям… хрестоматийный психоз… Но будет ли это волновать сородичей? Камарилью? Сердце, глухо ухнув, падает куда-то вниз. И тогда он… Вцепляется, блять, почему-то в бедро своему Князю. Руки-то на руле. — Ты не должен, — глухо шепчет Серафим. — Не должен, понял? Это я виноват, блять, я… Я не могу… не могу… — И что ты предлагаешь?.. — аж севшим от ужаса голосом интересуется Глеб, отнимая одну руку от руля, чтобы сжать его ладонь в ответ. — Тебя казнить, а? Раз вступаешься за нарушителя. За преступника, Сим. И ни в чем ты не виноват, слышишь? Хочешь кого-то винить, вини меня. Меня, понятно? Это я тебя оставил одного. Я заставил тебя себя так чувствовать. Тебе было плохо, больно. Ты имеешь на это право. Ты сам был в таком же состоянии. И сейчас… блять, и сейчас!.. Он же, прожив до расставания двадцать лет бок о бок с Малкавианином, прекрасно знал, как Серафим выглядит и говорит, когда входит в состояние психоза. И сейчас… это явно было оно. — Если ты хочешь, чтобы этот… — каких же усилий ему сейчас стоило просто проглотить ругательство. — Этот жил, то так тому и быть. Лишат титула — поебать. Меня не казнят, Нюберг вступится. Мне главное… главное, чтобы ты рядом был, понимаешь? Чтобы с тобой все в порядке было. Если из-за этого меня лишат башенки Вентру… Блять, я переживу. Но я не позволю себе подставляться, ясно? Я тебя люблю вообще-то. Больше всей не-жизни, блять, Сим. Выдохни. Дыши, блять, ты пока еще Князь. Пока еще у тебя есть власть сделать все так, как считаешь нужным. Защитить. Ехать от «Кислотного Дома» до «Психбольницы» всего ничего, и уже скоро Глеб тормозит так резко, что… этот вот второй едва с сидения по инерции не валится. Но Голубину поебать на него. Он выбегает из машины, на сверхъестественной скорости оказываясь к пассажирской двери, чтобы помочь выйти трясущемуся Серафиму, хотя и его самого… трясёт не меньше. Глеб никогда не знал, что умеет буквально паниковать. Почему его Сима так вцепился в этого… Дело только в чувстве вины? Или… блять… в чем-то большем?.. — Я… — выдыхает Серафим, но в итоге осекается, опять безбожно теряя мысль. Зрение сейчас — как вот на тех картинках, когда показывают, как люди с плохим зрением видят. Все такое расплывчатое, как в разводах, а свет от каких-нибудь фонарей выглядит просто полосками. А еще у него, кажется, аж зубы стучат от того, как колотит всего, и потому он даже не сразу понимает, что… Трясет-то не только его. И кажется, что Глеба даже сильнее. А при условии, что все помножено на воскресшие Узы Крови… Он как, блять, на ногах вообще стоит?.. Кровищей вокруг пасет, что пиздец. И Серафим ведь… на войне убивал, да. И далеко не один раз. Любил ли это? Нихуя. И сейчас к крови тех людей добавляются новые жертвы, потому что он абсолютно искренне уверен в том, что это все — не клыков второго Глеба дело, а его собственных, и… Блять. Он виноват, блять. Абсолютно виноват. По сути-то… да перед обоими, блять. На одного хуй забил, доводя до ошизения, а второму сейчас… сделал очень-очень больно и страшно. Серафим месячной давности, наверное, сейчас бы позволил себе даже позлорадствовать. А Серафим нынешний… Резко вперед подается, едва собой великого и ужасного Князя не сшибая. Руки на его спине сцепляет, щекой к груди прижимается и реально чуть ли не на голову залезть пытается. И у самого сейчас сердце в груди так сумасшедше долбит… Или это у Глеба?.. — Домой пошли… — слабо выдавливает из себя Кайнов, но не потому, что не хотел, а потому, что каждое слово из сведенного истеричным спазмом горла приходилось буквально выдавливать. Стены домов вокруг сужаются, нависая над ними с угрозой, зубы скалят, а Серафим все равно упрямится: — С тобой… хочу… Ведь по сути-то, как бы хуево иногда не было… Это всегда был он. Просто, блять, несмотря ни на что, с самого момента Объятий — он. А говорить — все еще очень сложно. Серафим, тупо уткнувшись в Глеба, и не понимал, развязался этот клубок эмоций в груди слезами или еще нет. Но слова приходится давить, и он все равно продолжает: — А мы можем… другого… казнить?.. И приятное… и полезное… Даже… варики… знаю… А Голубин вдруг аж… нервно смеётся, блять. От облегчения, от… всего и сразу. Никогда в жизни и не-жизни, сука, такого не было еще. На улице — самый разгар ночи, в «Психбольнице» и вокруг нее тусуется молодежь — клуб-то никто не закрывал. И Глеб просто… прижав к себе Серафима, целуя его в кудрявую макушку, с рыком командует: — Эй, новоиспеченный Малкавианин! В подвал, блять. Живо! И на удивление… Викторов даже слушается. Он, максимально оглушенный, кое-как послушно выползает из машины — Голубин припарковался в тени, куда не попадал даже свет фонарей, поэтому пьяные подростки у зоны для курения и не подозревают, что практически мимо них проходит… окровавленный вампир, только что убивший не меньше… человек пятидесяти?.. А Князь все равно храбрится, как бы его не трясло самого. Позволяет Серафиму на себя опереться, ведёт внутрь клуба, наверх — в их спальню. И все повторяет: — Я все решу… все хорошо будет… *** После целого обморочного перфоманса Лали и Давид, конечно, добирались домой на такси, оставив машину у клиники, чтобы позже ее забрали Данечка… и Венцена, потому что Кашин слишком боялся BMW своего регента хотя бы случайно поцарапать. В пути Лапина… плотно прижавшись к официально пока жениху, которого уже все равно давно нарекла мужем, все пялилась и пялилась на этот листок, что им выдала администратор. Она ничего не понимала в теме концентрации гормона в крови, но… взгляд то и дело цеплялся за обозначение примерного срока. Срока беременности. Беременности, блять!.. По прибытию в капеллу перед самым рассветом Лали просто… снова уснула. Сознание было крайне взбудоражено вестями, в которые до сих пор было так тяжело поверить, но тело… тело впервые за десять лет вспомнило… вот этот вайб усталости и сонливости. Не как когда светит солнце, ослабляя любых вампиров, а именно… поясницу тянуло, и голова была такая тяжелая… И только следующим вечером Лапина смогла очнуться… уверенная, что видела прекрасный сон. Потому что… в реальности же такого быть ну никак не может, да?.. Но… когда она проснулась в объятиях любимого мужа, листочек с невиданными значениями и заключением лаборатории все еще лежал рядом на тумбочке. И Лали вдруг… Опять всхлипнула. Тут же прижала ладонь к губам, чтобы не разбудить Давида, но… когда вторую руку опустила на низ своего живота, чтобы его погладить, вдруг… Ей кажется, или она ощутила… легкую, совсем еще трепещущую пульсацию?.. И тут же затаила дыхание, замерла буквально, чтобы… прислушаться. Сейчас Лали очень гулко слышала собственное сердце, но если постараться успокоиться и хорошенько вслушаться… Четвертая-пятая неделя — это же когда с помощью ультразвука можно проверить сердцебиение… малыша, да?.. Но не может же Лали, даже несмотря на вампирский слух, согнуться так, чтобы… — Давид!.. — и тогда она все же будит его взбудораженным писком с… весьма странной просьбой. — Давид, проснись, пожалуйста, солнышко, котенок мой, ты… Ты можешь приложить ухо к моему животу?.. Если и сейчас они получат… еще одно подтверждение… С перепугу он опять подрывается мгновенно. Взъерошенный, со следом от подушки на щеке, с совершенно обалдевшим взглядом, Давид представлял собой зрелище весьма очаровательное. А особенно умилительной была его улыбка вот как раз в тот момент, когда он просто… вспомнил. Это абсолютно точно был не сон. Обычно, если ему снились сны, это были либо кошмары о прошлом, либо что-то максимально сумасшедшее, вроде обычного серого слона, максимально невозмутимо разгуливающего по желтой крыше. Что к чему — непонятно, но очевидно, что чего-то настолько сказочного Давиду присниться просто не могло. Это была реальность. Восхитительная, волшебная, невероятная реальность, где у них с самой невероятной девушкой на свете, его почти женой, будет ребенок. Именно вот… их ребенок. — Я волнуюсь, — на выдохе признается Давид. — Очень. Да, у них были результаты вчерашнего теста. Но где-то в глубине души у Давида, только с Лали впервые за целый век поверившего в самые настоящие чудеса, все равно шевелилась предательская паранойя, сопровождающая его всю его вампирскую жизнь. А если сейчас он действительно услышит маленькое, пока не такое мощное сердечко, это ведь будет… самым красноречивым подтверждением!.. Он шумно выдыхает, пытаясь успокоиться. И только потом медленно сползает ниже. Не удерживается от того, чтобы не забрать майку очаровательной розовой пижамки Лали и не оставить мягкий поцелуй на коже живота, чтобы потом действительно приложиться к нему ухом. И сначала Давид… ничего не слышит. Все перекрывает долбежка их сердец. Он снова целует пока еще плоский живот, переплетает пальцы с Лали и снова выдыхает, пытаясь и сам успокоиться, и с помощью Тауматургии замедлить сердцебиение своей любимой. И тогда… Это оно, да? Вот этот вот звук, чем-то похожий на трепетание крылышек маленькой птички — это оно? Это… это сердце их малыша? Это… правда?.. — Лаль… — завороженно шепчет Давид, не в силах оторваться от ее живота сейчас. — Лаль, я слышу!.. Клянусь, я правда… я слышу!.. На самом деле, вот теперь ему было даже необязательно использовать Тауматургию, чтобы ее сердце замерло. Это ведь… еще когда Серафим вчера только предположил… и до самого момента получения заключения… Лали просто не могла поверить. Она и сейчас до конца не может, но сейчас это ощущается не горько, как вчера в море тревог, а так… сладко-сладко, приторно почти. Но Лали такое любит. Чтобы аж зубы от сладости сводило. — Я… я так боялась… — вновь всхлипывает Лапина, запуская пальцы в мягкие волосы Деймура. — Я знаю, что ты бы меня все равно любил, да… Но я сама почувствовала себя не слишком… полноценной что ли, понимаешь? Когда вот речь зашла о браке. И когда… мои родители говорили о внуках. И… да, не буду скрывать — когда мы говорили о твоем прошлом. Я так боялась, что… не смогу дать тебе полноценную семью… Вот сейчас это было абсолютное счастье. И слезы были вызваны именно им — эмоции были слишком сильные, и держать их сейчас было бы… невозможно. Гораздо более невозможно, чем… как выяснилось, вампирский ребенок?.. — Дав… Давид… — и так в слезах Лали и смеётся. — Ты можешь в это поверить? Наш ребенок. Мальчик или девочка. Я почему-то представляю первой девочку. Ведь… представляешь, если это возможно, то… мы же можем не останавливаться на одном ребенке, да?.. Мы же… мы… О, ради Каина… И она даже прячет лицо с ладошках, продолжая смеяться, пока пытается вытереть мокрые щеки. — Я же говорил, понимаешь, да? — буквально мурлычет Давид. Чтобы даже ненароком не давить сейчас на живот, он перекатывается на бок и только тогда уже переползает выше, чтобы аккуратно отнять ее ладони от лица, начиная его мягко зацеловывать. — Ты буквально… ты — самое главное чудо и в моей жизни, и в не-жизни, понимаешь? Нет, то есть… теперь вы — это два главных чуда… Вампирам недоступен Рай. По сути, им недоступна и большая часть обычных человеческих радостей. Но они, очевидно, буквально… благословлены. Они не просто нашли друг друга, они теперь… станут родителями. Скоро официально поженятся. И все сейчас просто такое… Невероятное. В какой-то момент Давид просто утыкается носом невесте в щеку, упиваясь ее запахом и теплом. Рука в это время невесомо порхала по ее талии, чтобы потом опуститься снова к животу и вновь погладить кожу. Кажется, он еще очень долго будет ловить самые настоящие дереализации и пугаться, когда будет слышать стук сразу двух сердец… Одно — его драгоценной Лали, второе, маленькое — их малыша… — Девочка, — повторяет за ней Давид, снова расплываясь в улыбке. Его в этот момент такой волной абсолютной нежности затопило, что он просто задыхался. И потому так уютно засмеялся потом: — О нет, нам что, придется назвать ее Серафимой?.. А ведь это он даже не знал, что именно Кайнов всерьез и начал первым что-то подозревать, пока все остальные не позволяли себе даже полноценно подумать о подобном. Но одновременно с этим… Давид — все еще немножко параноик, и для себя он решает, что должен связаться с Патриархом. Все вампиры Совета были достаточно молоды, и познаниями о том, происходили ли подобные чудесные беременности ранее, мог обладать только Макс… если бы не жил большую часть времени в лесу, блять. Поэтому ему точно понадобятся знания Нюберга, но тревожить этим Лали Давид не хотел. Они со всем справятся. Все будет хорошо. А сейчас это ведь… их момент… Полностью. Лали просто… да, поверить не может. Все происходящее ощущается настоящим волшебством, вот как показывают во всяких добрых мультиках вроде ее любимых принцесс «Барби», в которых… нет места таким демонам ночи, как вампирам. И она тоже… на самом деле, переживает не меньше. Ее тело… не должно быть способно подвергаться изменениям. Да, искусственно — вроде отрастающих ногтей и волос — спокойно, ведь такое происходит и с трупами после смерти. Но… вырастить в животе ребёнка?.. Ее волнует и процесс родов. То есть… когда тазовые кости будут раздвигаться, не воспримет ли организм это за травму, не начнет ли регенерировать? По сути, перекрывая младенцу возможность… появления на свет в попытках восстановиться. И главное… будет ли достаточно малышу крови, что пьёт мать? Особенно учитывая то, что в последние дни Лали отвращало даже от нее. И вот ей отложить эти мысли на потом не удается. Слишком… хотелось узнать — как, блять, так вообще вышло? Будет ли их ребенок в порядке? Смогут ли они… потом завести еще детей? От чего это зависит? Потому… — Серафимой будет однозначно, — смеётся Лали, ластясь под руки и губы Давида. — Именно Сима вбросил мне эту мысль… что стоит… проверить. Но я очень переживаю, чтобы… все было в порядке. Я не знаю, может… мы можем где-то добыть информацию? — Признавайся, ты читаешь мои мысли? — немедленно интересуется Деймур, тоже смеясь. — Это какой-то новый навык Тореадоров? Или… просто очередное наглядное подтверждение тому, что они буквально идеально созданы друг для друга, раз думают об одном и том же. И пускай вот эту часть Давид хотел бы оставить на себя, чтобы лишний раз не беспокоить свою драгоценную невесту, на которую в последнее время и так свалилось слишком много… На самом деле, ей информацию важнее всего было узнать самой первой, чтобы как раз-таки быть спокойнее. Это невозможно, да. Это просто что-то невероятное. И скорее всего, информация от Патриарха вряд ли будет такой радужной, как их состояние сейчас, потому что… Головой-то Давид понимал, что процесс зарождения новой жизни в мертвом теле был, скорее всего, не настолько сложен, как… Процесс ее поддержания. У него был опыт с человеческими детьми, да, но очевидно, что их малыш будет совершенно особенным. Нужно было узнать его потребности, возможно, перестроить режим питания Лали… Со своей паранойей Давид, которому иногда все-таки надо было исполнять функции регента, хотел бы еще и приставить к ним защиту… А сами роды? Очевидно, что естественные будут невозможны. Даже если организм поспособствует появлению родовых потуг, скорее всего, он же и будет их останавливать, посчитав за повреждение. А кесарево… разрезать живот?.. А анестезия?.. Все нужно будет делать достаточно быстро, чтобы тут же не началась регенерация… А сам Деймур при этом в полной мере прочувствует всю прелесть кесарева сечения, а значит не сможет оказать помощь Лали сам. Даня?.. Венцена?.. О, Каин… Он спешит спрятать лицо, на котором отображалась вся загруженность мира, в волосах любимой. И только тогда Давид продолжает: — Я свяжусь с Патриархом. Полагаю, информатора лучше нам не найти. Как думаешь, он будет счастлив, что станет дедушкой? — Не счастливее, чем мы, любовь моя, — смеётся Лали с такой… необъятной нежностью. Обнимает Давида и сама, жмется к нему, снова и снова оставляя сладкие поцелуи везде, где дотягивается, чтобы потом… Взяться за его телефон на тумбочке. Да, узнавать подробности было страшно, но… необходимо. Все ради того, чтобы беременность проходила правильно, все было хорошо и с самой Лали, и ребенком, и… черт возьми, да — она хотела знать, как так вообще вышло, уверенная в том, что это просто их связь с Давидом такая особенная, раз до этого в ее не-жизни не было подобных прецедентов. И… в принципе, она оказывается… права?.. Нюберг берет трубку быстро — он зачастую говорил, как выяснилось, что Давид — один из его любимых обращенных сыновей. И… О, сколько же томно-восхищенных охов и вздохов они услышали от Патриарха, стоило Деймуру озвучить свои вопросы. Казалось, новоиспеченный дед действительно… за свои тысячелетия собрал всю возможную информацию о сородичах, включая самые безумные легенды, что до молодняка в наши дни и не дошли. Сначала Нюберг долго хохотал — как эти двое умудрились вообще попасть… на кровавое суперлуние, наступающее лишь раз в двенадцать лет? Именно семнадцатое октября… Давид и Лали просто тонули в страсти и делились своей необъятной любовью, и… попали чётко в необходимую дату. Ювелиры, блять. И после долгих разглагольствований о невероятной удаче и символизме кровавых лун в разных мифологиях и верах, от чего даже любознательная Лали чуть не уснула вновь… Нюберг перешел к главному — голконде. Это странное слово означало… максимальное приближение вампира к человеку. И тут-то… пошло масштабное погружение в длинную вампирскую историю, берущую начало от Каина. Каин, как всем известно, был проклят за убийство своего брата Авеля, навеки отлучен от бога и света, что передалось и всем его кровавым потомкам, зовущих себя сородичами. В своих скитаниях Каин встретил Лилит, уже тогда владевшую Тауматургией. Именно Лилит, став его любовницей, провела с ним ритуал Пробуждения, напоив своей кровью. Так появились вампиры — базовая часть истории, что знает каждый, коме даровали Объятия… кроме брошенных Каитиффов. Но дальше… самое интересная часть. Та самая, которую вампиры, если вообще узнают, то считают просто красивой легендой. Все знают и то, что в каждом из сородичей живет внутренний Зверь, определяющий их клан. Но если давать Зверю слишком власти, то… вампир теряет свою человечность, превращаясь в немое существо, живущее лишь ради жажды крови. Загадочная же голконда — обратное состояние. К уже обращенному Каину явились четыре ангела, давая шанс на искупление вины за убийство Авеля — разумеется, Отец Тьмы послал их далеко и надолго. И тогда… Архангел Михаил проклял его на боязнь огня, Рафаил — солнечного света. Уриэль — на вечную жажду крови. И только один Гавриил… дал Каину и его будущим каинитам шанс… вернуть себе человеческий облик. Он единственный не наказывал, а дарил надежду. Голконда — это состояние наивысшего просветления, полной нирваны и преисполнения. Шанс полностью подавить внутреннего Зверя и приблизиться к… избавлению от проклятия вампиризма. По сути, сородичи, постигшие голконду, имеют возможность… снова стать людьми? Древние вампиры считают эту историю простой сказкой, не более, чем мифом, а молодые даже ее не слышали. Но она вполне реальна. У голконды есть катализаторы. Ты можешь достичь просветления, например, жертвуя собой ради других. Или… находя истинную любовь. Вампиры сами не замечают, что нуждаются в меньшем количестве крови, и, по понятным причинам, этого не проверяют, но говорят, что они… даже способны существовать под солнцем. И их организмы… тоже становятся более человеческими. Но это… далеко не все условия обратного проклятия. Зачем же необходимо это редкое явление — кровавое суперлуние? Лали аж воспряла, когда Нюберг об этом говорил — все Тореадоры любили легенду о любовниках, и сама Лапина как раз так удачно ее вспоминала. До Патриархов у Каина были другие птенцы — пара безумно любящих друг друга людей. Их чувство было так прекрасно, что Каин, увидев их, решил даровать им Объятия, надеясь на прощение собственных грехов, ведь он мог сделать так, чтобы их любовь жила вечно… Но это не было желанием двух возлюбленных, чьи имена история не сохранила. Они делали иметь детей, но в не-жизни сделать этого не могли, что причинило им большую боль и толкнуло на отчаянный шаг — самоубийство. Они вышли под солнце и умерли в объятиях друг друга. Каин был сильно опечален — это были его первые птенцы. И… ночью того же дня случилось первое в истории кровавое суперлуние — казалось, по неистово волшебной любви этих двоих тосковала сама луна, закровоточив. И так… просто одно наложились на другое — шанс сородичей приблизиться к человеческим функциям организма, параллель с первыми жертвенными птенцами… Именно в такую ночь способно произойти зачатие лишь у той пары вампиров, что… познала столь же прекрасную истинную любовь. Но тут Нюберг предупреждает — это еще полдела. Зачатие зачатием, но… тела вампирш все равно функционируют иначе, чем у человеческих женщин. Беременность ускорена — занимает один лунный цикл вместо девяти, да и сам ребенок после рождения растет очень быстро. Но до рождения нужно смочь… его сохранить. В истории вампиров уже бывали случаи, когда происходило чудесное оплодотворение, но из-за иного течения всех процессов, беременность не всегда удавалось сохранить — рядом с парами просто не было… Тремеров с их магией крови. Тремеры способны «усиливать» кровь с помощью Тауматургии — как свою, так и чужую. И именно таким образом, повторяя это каждую ночь в течение месяца, напитывая кровь будущей матери силой, концентрируя ее… становится возможным появление вампирского дитя на свет. Долгая и витиеватая историческая справка заняла… кажется, около двух часов? Потому что в перерывах между своими рассказами Патриарх все снова и снова восторгался будущими родителями, изъявлял желание с Лали познакомиться лично… И в конце концов отделаться от Нюберга оказалось непросто — он снова ахал, когда услышал о предстоящей свадьбе, которую в срочном порядке возжелал посетить. Но когда долгий разговор наконец завершился… — Ты понимаешь, да?.. — аж шепчет Лали Давиду, сидя у него на коленях и смотря в его горящие глаза своими такими же. — У меня немного мозг потек от обилия информации… Но Патриарх буквально только что сказал, что мы с тобой… отдалились от проклятия каинитов просто… из-за нашей великой любви?.. И это значит, что… Ты же Тремер. Лучший, которого я знаю. Мы вместе можем сделать так, что наш малыш… увидит свет. И еще через двенадцать лет… мы сможем так снова?.. И… Ради Каина, я сейчас опять заплачу… Не могу ничего с этим поделать… — Эй, эй, ну ты чего, — мягко шепчет Давид, — величайший в мире Тремер категорически запрещает сегодня плакать… Даже если от счастья, слышишь? Но жемчужные слезы все равно проливаются, и он прижимает Лали к себе, буквально баюкая ее в своих руках, а сам все… думал. Абсолютно ожидаемым было то, что будет сложно. Ведь чудеса случаются, да, но для того, чтобы они были не просто эфемерными всполохами, надо очень сильно постараться. В конце концов, он воспитал и двух вампирских детей. И сейчас, целуя Лали в макушку, Давид со слишком очевидным восторгом шепчет: — О, Каин, ты только представь, сколько нянек будет у нашей девочки… — Ведь если его драгоценная принцесса пожелала именно дочку, значит так тому и быть. А на Давида снова волной накатывает осознание, что по вампирским меркам уже очень скоро… это будут две самые прекрасные принцессы. — Особенно при условии, что она будет расти действительно быстро… А сам думает о том, что может использовать знания Дани и Венцены еще и в этом ключе. Очевидно, что сейчас Давид будет максимально стараться откладывать все дела в долгий ящик, все свободное время проводя с Лали, но когда регентство его настигнет… Мощь еще двух блестящих Тремеров будет как никогда кстати. О, Каин, он готов поклясться — здесь не только Данечка, но и Венцена разрыдается от счастья… — Я все для вас сделаю, — выдыхает Давид. Да. Теперь, когда у них есть конкретный план действий, он точно… Сделает все идеально. — Клянусь, я… Ты даже не представляешь, я сейчас… да я сейчас умру от любви, честное слово… А помощь Дани и Венцены, очевидно, понадобится ему уже завтра? Вряд ли Глеб будет долго тянуть с новым сбором совета. Поприсутствовать там придется как минимум потому, что Лали он туда не отпустит точно. Да и… что-то подсказывало Давиду, что завтра Каитифф будет объявлен беглецом, и для того, чтобы не расстраивать невесту травмой лучшего друга, Деймур даже… очевидно, байку эту поддержит?.. Ох, у него сейчас голова кругом пойдет… у молодого-то отца. — Эй, а я не желаю слышать ничего ни про какие умирания даже в таком… счастливом ключе!.. — протестует и она, ласково подставляясь под губы Давида, чтобы он мог… как и всегда просто сцеловать слезы с ее щек. А сама… до сих все в состоянии такой эйфории пребывает, что… Лали ведь правда переживала. Ей как ножом по сердцу были любые упоминания детей, потому что она сразу думала о том, что ей не познать радости настоящего материнства, никогда не порадовать любимого мужа… А по итогу чудо случилось тогда, когда его не ждали. И теперь Лали аж серьёзно готова высчитывать годы до каждого суперлуния, чтобы… потом же можно и мальчика, да?.. И пока они с Давидом все намурлыкаться друг другу не могут, буквально утопая в истинном семейном счастье, у Лали звонит на тумбочке ее розовый айфончик. — Ой, это, наверное, Сима! — радостно пищит она, когда тянется за телефоном. — Я должна ему все рассказать!.. Но, разумеется, будет куда лучше договориться о встрече, потому что… Это — явно не телефонный разговор. *** Ночь, которая для вампиров являлась днем, выдалась мерзкая. У Серафима таких много было, особенно пока жил один. Там вообще, блять, ни единой без кошмаров не было, они просто шли бесконечным потоком, не позволяя отдохнуть, но сегодня прямо… Он даже не помнил, как уснул. Смутно припоминал, как поднимались, и он все лепетал свою шизотеорию про то, что если грохнуть какого-нибудь Носферату, все только спасибо скажут, и официально все законы Камарильи будут соблюдены. А потом просто… как в тумане. Кажется, Глебу пришлось знатно повозиться, пока он его раздевал, потому что так и не осознавший грань между реальностью и своим психозом Серафим ощущал себя таким измученным, что просто не мог пошевелиться. Кое-как улеглись, да. И потом вот просто… потоком. Сюжеты сегодняшних кошмаров были разные — начиная просто от того, как Глеб от него уходил, называя изменщиком, заканчивая тем, как его голова падает с плеч, оставляя после себя только кровавый обрубок шеи. И каждый раз Серафим подрывался, буквально задыхаясь от собственного ебнутого крика… затихал только, когда жался к Глебу, сквозь сон чувствуя его тепло. А потом снова, блять. И снова. И снова. И только уже в самый разгар ночи откровенно больное сознание, кажется, устало настолько, что перестало генерировать очередной ужастик, но там знатно выебанный своей же менталкой Серафим проснулся уже сам. Глеб тоже не спал — лежал, что-то делал в телефоне на микрояркости, явно чтобы не разбудить. И ведь… сто процентов же — поесть элементарно надо, а он лежит… Серафим бы точно истерику словил, если бы обнаружил вторую половину кровати пустой. И поэтому Кайнов липнет сам — и руку, и ногу закидывает, в плечо целует, утыкаясь носом в шею, и сипло, совсем жалко шепчет: — Прости меня, пожалуйста… Но вот за вчерашнее этого… явно мало было. По крайней мере, так думал Серафим. Потому что… сам Глеб не злился. По крайней мере — не на Серафима. Он всей своей чёрной душой… ладно, с золотым или даже алмазным напылением… ненавидел Викторова. Прям вот… что аж скулы сводило, и желваки ходуном ходили. Но к своему жениху он ничего подобного не испытывал. Даже намёка на легкое раздражение — тем более ненависть или злость. И сейчас Глеб просто откладывает телефон в сторону, кладя здоровенный болт на то, что в башне Камарильи уже происходит очередной бедлам, и оттуда его нещадно долбит паническими сообщениями секретарша Каролина, почти вопя о том, как остальные Вентру недовольны своим Князем. Это они еще не знают, блять, что прошлой ночью Глеб… отпустил вампира, нарушившего Маскарад. И теперь еще, получается, этого самого преступника покрывает. Мысленно он уже прощался с титулом. А физически только прижал Серафима ближе к себе, позволяя по себе буквально растечься. Перебирает его кудряшки, целуя в макушку, даже слишком легко для того, кто буквально может все потерять, заявляя: — Не проси прощения. Ты ни в чем не виноват, Сим. Вообще ни в чем, слышишь? И прям… старается свою любовь передать, как может. Нежит его в своих худых руках, гладит по плечу самыми кончиками пальцев, продолжает другой рукой перебирать волосы… и самому все еще продолжать заталкивать собственные страхи как можно дальше. Да, он не выходил из комнаты до сих пор. Не ел. Не хотел оставлять Кайнова одного, да и… есть как-то, блять, и не хотелось… после вчерашних-то рек крови. Чтоб там этот новоиспеченный Малкавианин в подвале сгнил. — Нет, я не… — все равно упирается Серафим. Сознание спутанное, мысли все еще разбегаются в разные стороны. Вообще-то, он все-таки виноват. Если даже не говорить про ситуацию, в которой он притащил Каитиффа в дом и допустил проявление Малкавианского психоза, он вчера… наговорил всякого… Того, чего точно озвучивать не должен был. И пусть сколько угодно делает вид, что совсем не задело и не было больно… Серафим, конечно, официально псих, но не дурак. А еще сейчас потоком снова накатывают мысли про лишение титула. Оно опять перед глазами пляшет — ссанным глитчем выписанное «Тывиноваттывиноваттывиноват», и Серафим матерится, пытаясь по-детски зажмуриться. Знает, блять, что виноват. Он знал Глеба еще до того, как тот стал Князем, и прекрасно понимал, что это — такая же часть жизни его любимого Вентру, как и их отношения. Ведь какие-то вещи им изменить еще под силу, да. Но ты не можешь отучить Тореадора восхищаться истинной красоте. Ты не способен лишить Тремера его Тауматургии. И… ровно так же, как невозможно исцелить Малкавианина от его безумия, ты сведешь с ума Вентру, если лишишь его власти, за которую он так долго боролся. Краткий экскурс в то, как одним действием, поддавшись эмоциям, разрушить жизнь самого важного для тебя вампира. Блестящая работа, блять, Серафим. И вот когда он собирается с мыслями, чтобы продолжить, телефон Глеба снова разрывается от вибрации. Кайнов неожиданно проворно успевает вывернуться в его руках, чтобы первым схватиться за айфон. И прекрасно же, блять, знал, что увидит, но все равно упрямо пролистал весь поток панических сообщений от Каролины, которая уже не знала, как сдерживать поток недовольств. Серафим шумно выдыхает. Оно… никогда не кончится, да? Ты либо делаешь ему очень больно тем, что лишаешь того, что для него нихуя не просто «лишат башенки Вентру», либо… хоть раз в не-жизни пытаешься что-то, блять, правильно сделать. — Тебе идти надо, — глухо выдыхает Серафим в итоге, чуть приподнимаясь. — Щас вот… реально надо ведь. Не переживай, я там… Лальке позвоню, у них там тоже дела великие… Или вспомню, блять, что неплохо бы клубом позаниматься… — Послушай, — в тон ему выдыхает и Глеб. — Есть же такая штука как… приоритеты, да? Да, может я и Вентру, пока еще Князь и все в этом духе, но… Я сам не хочу быть просто вот этим всем и все. По сути, картонкой? Мне нравится, каким я чувствую себя рядом с тобой. Более… настоящим. И… Как ты сам себе представляешь, чтобы я сейчас просто поскакал работать? Я просто не смогу сосредоточиться и не разодрать каких-нибудь очередных сородичей с глупыми заявлениями, что я, как Князь, должен чуть ли не с их коммуналкой разбираться. Да, он упорно трудился, чтобы получить титул, но… Такая сильная нужна во власти уже отошла на второй план. Да и… Глеб был верен Камарилье. Верил в правильность их законов, в Маскарад. Каким Князем он будет… теперь? Он без зазрения совести казнил Славу, который являлся таким же птенцом Патриарха, как и он сам. А теперь… — Я предлагаю компромисс, если тебя это волнует, — продолжает он. — Мы просто поедем в башню вместе. Как тогда, помнишь? Мы будем на виду друг у друга и сможем все делать вместе. Позвонишь своей Лали оттуда. А клубом пусть сегодня снова твой Саша занимается. Плата за жилье. Главное, чтобы Викторов, блять, носа из подвала не показывал. А Голубин сейчас не согласен куда-то от себя отпускать Серафима. Да, вероятно, уже завтра ему предстоит созвать совет, на котором надо будет притвориться, что им не удалось поймать нарушителя, и оно заделался в беглецы… И вот туда Кайнова, вероятно, вести не стоит. Но… Сегодняшняя ночь должна быть полностью их. А одуревшее Малкавианское сердечко опять предательски екнуло. — Никакой он не «мой», блять, — чисто инстинктивно ворчит Серафим, чуть приподнимаясь, чтобы лучше видеть лицо Глеба. — У меня только один «мой»… Князь Камарильский, слыхал про такого? Ты б при нем такие ужасные вещи не говорил… Оно все продолжало скрестись внутри. Мерзкое такое, гадкое и очень тревожное. Из-за повышенной открытости сознания Малкавианам часто приписывали способность видеть будущее. Но последнее, о чем мог подумать Серафим — это о том, что вся его суть сейчас вопила, что дальше… Дальше будет еще хуже. А сейчас он так и завис, просто смотря на Глеба, как будто его впервые в жизни увидел. Вчерашняя картинка с безликим Князем на мгновение накладывается на реальность, создавая в голове еще большую кашу, и Кайнову приходится снова зажмуриться, прогоняя мерзкий морок. Даже жаль, блять, что нельзя себе в черепушку залезть и мозги правильно переложить. — Не слушай меня, когда я шизею, ладно? — в итоге просит Серафим. — Потому что оно, знаешь… Я же типа… оно — как кривое зеркало какое-то, понимаешь? Типа… даже тогда, блять, то, про что я говорил… Это ж буквально не мои мысли были, понимаешь? А вот именно шиза такая «ух, ебать, выверну я все факты в его голове наоборот, приукрашу их, сделаю еще темнее, пусть наслаждается». А мне ж, блять, ни мозгов, ни сил не хватает просто себя иногда… поймать. Потому что вот обе эти Малкавианские шизы — это ж не то что в кроличью нору, а прям… в бездну катишься. И пока картинки вчерашних глюков мелькают в сознании, Серафима вдруг озаряет: — Блять, а ты ж эту хуйню… еще и прочувствовал вчера?.. Ой, бля-я-ять… Узы Крови же ведь и на менталку точно работали. И пока Серафим вчера шизел, Глеб… ну, разве что, галлюцинаций не видел, но ментально явно преисполнился. И это заставляет Кайнова с жалобным вздохом завалиться обратно на него, уткнувшись носом в шею, и пообещать: — Я научусь, ладно? Типа… адекватнее быть. В конце концов, когда-то же все внутренние бесы должны помереть, а?.. И только тогда, на контрасте, в добивочку со всем серьезным, аж почти шепчет с надеждой: — А волосы себе собрать дашь?.. — Только тебе их и доверю, — усмехается Глеб. — Давай, ебашь свои косички по двум сторонам. Ему не слишком нравилось обсуждать вчерашний день, но не от собственной боли, а именно… Не хотелось лишний раз вспоминать, насколько плохо было самому Серафиму. И потому даже вот этот легкий всплеск в настроении, когда он проявил желание вновь его собрать, кажется сейчас… таким важным и теплым. И все равно Голубин не спешит мгновенно подниматься — какое-то время еще лежит, обнимая свою ненаглядную Княгиню. А ведь даже… вот это выражение «твоя Лали» или «твой Саша», к которому так забавно придрался Кайнов, оно все было… от того, что Вентру обычно не позволяют себе близких связей… буквально ни с кем. Даже если — о, какая честь — к кому-то относятся хорошо, то чаще всего это все… скрыто. Вентру не должны проявлять эмоций. Все привыкли знать их хладнокровными и самовлюбленными. И только с Серафимом… Глебу нравилось самому быть чьим-то. Его. И только. — Кстати, я уже много думал о церемонии, — разумеется, Голубин сейчас говорит о свадебной. — Что думаешь о Царицыно? Царские интерьеры, много золота и пафоса. Это должен быть день, который мы запомним на ближайшие несколько вечностей, ты согласен? Даже если Камарилья захочет спать Глебу хором: «Сегодня Россия лишилась царя»… Он хочет, чтобы их день был невероятным. И приедут они туда, блять, на золотой карете, запряженной лучшими лошадьми, и… Все у них будет. — Если ты захочешь напялить на меня кокошник княгини или что-то пострашнее, я откушу тебе хуй, — самым ангельским голосом сообщает Серафим. — Клянусь, вгрызусь так, что тебе его потом ни один Тремер во всем мире обратно не прирастит. Разумеется, это были угрозы чистой воды, потому что первым же, кто об этом пожалеет, будет сам Серафим. Но сейчас просто… намерение ведь, он уверен, считал верно. И это правда сейчас нужно было — переключиться на… гораздо более приятные вещи. Хотя волновали они при этом, блять, ничуть не меньше. Типа… Это еще повезло, что Серафим так и не дополз до набивания татуировок на лице. Но на руках-то имеется. А еще красные волосы. А еще жутко гопарский вид, во что его не наряди. А еще он до сих пор, блять, не осознал реальность того, что они прямо реально планируют свадебную церемонию. Ну какое ему Царицыно? Это ж, блять, все равно что осла в царский дворец привести и со всеми за один стол посадить. А при условии, что к ним так или иначе, даже если чисто для галочки, стечется вся Камарилья, потому что Серафим абсолютно искренне рассчитывал, что княжеский титул за Глебом останется… А если нет, то Кайнов же и будет первым, кто, блять, восстание против нового подобия Князя и поднимет, потому что он же рыцарь, он пиздиться должен… И хули, блять, аж руки затряслись? Правда на этот раз это было такое вот… именно приятное волнение. Но волнение же! Потому что, если до этого еще остались те, кто был уверен в здравомыслии действующего Князя, то с появлением Княгини они точно в нем разуверуются… — На самом деле, есть мнение, что если к этому дню я реально, блять, осознаю, что мы женимся, это уже будет отдельный праздник, — в итоге признается Серафим. — А то я все еще периодически в отлете, а потом такой «нихуя себе, кольцо»… А еще есть мнение, что я страшно поседею и разнервничаюсь в твоем Царицыно… Но я согласен, разумеется. Уже ж на все согласен. И тогда… А вот тут шестеренки в голове завертелись. О том, что кое-что произошло и у его Лали, Серафим пока упомянул только мельком, но именно в эту секунду из головы сей факт вылетает. И потому он продолжает вполне беззаботно: — А потом поедем в какие-нибудь ебеня? Не, то есть, не прям ебеня совсем, но типа… Я хочу в какую-нибудь пиздатую страну, типа Румынии там или Норвегии. Мы же дальше Москвы никуда не высовывались. Но там надо прикинуть сроки, потому что я не хочу проебать момент, когда Лалька родит ребенка, потому что я чую, что это будет Серафим-младший… Или Серафима… И только Глеб собирался начать рассуждать о том, что организует им самое идеальное свадебное путешествие, как… до него очень медленно доходит сказанное Кайновым… — Румыния — достаточно бедная страна, — буднично говорит он. — А вот Норвегия — вариант отличный, и… погоди. Лали сделает что?!.. Разумеется, молодым вампирам подобное невдомек. Сто лет — большой срок для человека, но не для сородича, но великий Вентру никак не мог уложить в голове, что может быть не в курсе… да вообще чего-либо. В том числе — вампирских беременностей. — Так, Сим… — вкрадчиво продолжает Глеб. — Ты меня так не пугай, пожалуйста. Это опять вот оно… Малкавианское?.. Даже к собственным ощущениям прислушивается, чтобы по Узам Крови понять, шизеет его жених снова или нет… Но, на удивление, не испытывает ничего, кроме приятного волнения. — Эй, я сейчас абсолютно в здравом уме, между прочим! — немедленно, но совершенно при этом наигранно возмущается Серафим. — Родной, поверь, если бы сейчас опять прям накатило, ты бы даже не спрашивал… И сам сейчас подползает выше, чтобы просто с самым невинным видом… прикусить мочку его уха. В наказание. Основным минусом вампирской не-жизни Серафим совершенно искренне считал то, что никаких следов на своем любимом полноценно оставить не мог, только если ослабить его регенерацию прямо до критичных уровней. Естественно, этого допускать Кайнов категорически не собирался. Но иногда прям… аж страшно хотелось его всего обкусать… — Хотя ладно, если бы ты знал, как мы вчера это проверяли, ты бы точно охуел, — честно сдается в итоге Серафим. Но между прочим, блять, он всеми фибрами остатков своей души чувствовал, что метод-то рабочий! И вот это уже звучит точно как Малкавианское безумие, но как бы вот Тореадоры и Тремеры точно не шизеют, так что… — Бля, короче, я ей ща позвоню, пока собираемся! В конце концов, он бы все равно не утерпел бы. А вдруг подтвердилось? А еще ему страшно хотелось послушать ото всех, какой он гениальный со своими дедовскими лайфхаками, особенно если это реально, и… А еще они ж уже, блять, семья почти. Так что Глеб тоже обязан эту историю услышать в красках. — И все-таки, — довольно заключает Серафим, когда уже тянется за своим телефоном, чтобы Лали набрать, — муж у тебя, конечно, будет ебанутейший, но зато… Безумцы всех умней, а? *** Следующей же ночью действительно был созван совет — Глеб затребовал, чтобы все представители кланов собрались именно в башне Камарильи, в приемной гостиной пентхауса, и действительно не хотел, чтобы Серафим присутствовал при этом нервяке на тему нападения Викторова на смертных, потому так идеально наложились то, что они с Лали пожелали провести время вместе — ведь Давид тоже не допускал ее до подобного стресса. Но потом эти двое выкинули еще более забористый маневр — Лали страсть как захотела в парк развлечений, Серафим ее тут же, разумеется, поддержал, но проблема была в том, что выбранный ими «Остров Мечты» функционировал лишь до десяти вечера… что, впрочем, Глеб и Давид легко решили деньгами. Будь у них еще побольше времени, могли бы и просто всех работников загипнотизировать, но… Финансы люди любили не меньше гораздо более состоятельных вампиров, и потому никто не стал возражать остаться на ночную смену, когда весь парк будет в распоряжении Лали и Серафима. Это должно быть достаточно безопасно и, главное, разгружающе, поэтому их вторые половинки отправили их друг к другу без особых нервов… если не считать того, что писали каждые пять минут, начиная с того момента, как Серафим забрал Лали на машине их капеллы Тремеров. А она, затейница, ведь еще сразу лучшему другу ни в чем и не признавалась — старалась даже вести себя, как обычно, и даже… немного поникше — включила все свои актерские Тореадорские навыки, которыми обычно очаровывала как и смертных, так и сородичей. И все ради того, чтобы… Когда они заходили в сам крытый парк, в котором пахло сахарной ватой и сладким попкорном, и отовсюду звучала радостная карнавальная музыка, вдруг сменить тему с обсуждения разных мультиков на… — Кстати, об анимации… — переключается на самый заговорщический и лукавый тон Лапина. — Ты смотрел «Монстров на каникулах»? Там же вторая часть про ребёнка была… А мной было выяснено, что в этом парке есть локация «Отель Трансильвания», и я решила, что это было бы символично… Сводить, так сказать, сюда Серафиму в первый раз именно с тобой. Типичная реакция мужчин на новость о беременности — ступор и долгое зависание. Серафим, к чести сказать, отвисает гораздо быстрее. И сначала он расплывается в абсолютно глупенькой, но такой запредельно счастливой улыбке. Сердце опять бьется, как сумасшедшее, но вот именно что не так гулко-больно, как обычно, а именно от приятного волнения и так… аккуратненько. Руки предательски затряслись, и он просто… При жизни у него не было братьев или сестер, чтобы узнать, что такое племянники. В не-жизни, по сути, их тоже не было — он был единственным птенцом Глеба. И как будто бы раньше Серафим особо к детям не тянулся. Возможно, в каких-то вещах он даже их пугался, но сейчас все еще слишком живая фантазия так ярко представляет… От Давида он разрешал унаследовать только цвет волос, потому что было бы красиво. А вот все остальное — вот в Лали, чтобы прямо куколка была. Чтобы вот прям один в один с мамкой, которая явно еще даже не догадывается, что будет самой лучшей на свете мамкой. И сейчас, в антураже парка развлечений, Серафим даже решает, что обязательно еще сходит с малой сюда прямо вдвоем, протаскает ее по всем аттракционам, скупит все красивые платьюшки и игрушки мира… Ведь он же теперь… типа дядя, да? Лали сказала, что это будет Серафима. Она буквально сказала, что хотела бы назвать их абсолютно чудесного ребенка в честь него. И он сейчас просто… — Иди сюда, коза! — едва не верещит заметно более высоким голосом Серафим, когда сам подлетает к Лали, чтобы сгрести ее в охапку и закружить. — Ты… ты такая козявка, Лаль! Ты даже не представляешь, я вчера за вас чуть с ума не сошел от переживаний! А ты-ы-ы… Ты меня интриговать решила, а? И все смеется, кружит ее, кружит… И только когда Лали уже запищала, что ее скоро просто стошнит, Серафим согласился поставить ее на ноги. И тогда он… внезапно вдруг подносит кулачок к Лалькиному еще совсем плоскому животу, касаясь его едва ощутимо, чтобы выдохнуть: — Эй, малая… Дядя тебя пиздец как сильно ждет. И суетится весь. Разволновался совсем. В этот момент Серафима категорически не волновало, как это вообще произошло и может ли это быть опасным и для матери, и для ребенка. Он просто берет Лали за руку, продолжая пищать: — Так, мы идем хомячить всю сладкую вату и карамельный попкорн этого мира!.. Ты, кстати, знала, что вот в мое время считали, что если хочешь девочку, то надо есть только сладости, а если мальчика, то надо прям мясо и все такое? Так вот, я сейчас же иду тебя закармливать!.. И сам-то и не понял, что сейчас вот от переизбытка самых светлых эмоций… аж ревел. Прям вот щеки мокрые. — Си-и-им!.. — в тон ему пищит и Лапина, семеня следом к палаткам с вкусняшками. Технически, вампиры все еще в такой еде не нуждались, но чисто ради вкуса еще как покушать могли. — Ты чего-о-о?.. Прекрасно она понимает, чего он — и сама была на таком же кураже, и Давид тоже… еле ее вообще куда-то отпустил, изначально желая заставить друзей встретиться в капелле. Но Лали захныкала, что ей очень-очень надо в парк развлечений, так что… — А ты, кстати, знаешь, что увидишь малышку совсем скоро?.. — продолжает добивать она, когда они уже подходят к одной из палаток, где продавали ароматные пышные пончики с разными сиропами и сладкими соусами. У нее впервые за не-жизнь прям по-человечески потекли слюнки на такую еду… — Мы общались с Нюбергом, и тот, рассказывая нам легенды о подобных случаях и их связи с проклятием Каина, сказал, что беременность продлится один лунный цикл, и потом… Кесарево, да. Организм не сможет родить сам. И все пройдет без анестезии, потому что та просто вампирское тело не возьмёт. Но как бы страшно это ни звучало… Лали уже была к этому готова. Что угодно ради малышки и ради вот таких реакций близкий. Она же тоже единственный ребенок в семье своих родителей. Но Серафим… реально как потерянный брат. Лали, как Тореадор, вообще часто легко сходилась и с людьми, и с сородичами, но тут… прям стопроцентный мэтч. Ей даже в голову вдруг пришло, а не проверить ли через генеалогическое древо как-то Лапиных и Кайновых на возможное родство… Всякое же бывает, да? И потому и за самого лучшего друга Лали не переживать не могла. Она не была погружена в их историю с Викторовым, но… По вчерашней реакции Серафима, когда тот мгновенно сорвался с места, стоило ему понять, что происходит… Догадывалась, что там что-то… болезненное было. — Симочка, а ты в порядке? — даже не дав успеть осознать новости про скорое рождение ребёнка, вкрадчиво интересуется Лали, смотря, как он заказывает ей эти самые восхитительные пончики только потому, что она на них посмотрела. — Все хорошо? — А? — совершенно рассеянно переспрашивает Серафим. — А, да, конечно… Он завис, блять. Как сломанная кукла, у которой полетела какая-то штучка, отвечающая за эмоции — так и Серафим за какие-то несколько минут успел проскочить весь диапазон. Сначала это была абсолютная радость, прямо вот… безграничная. Он только успел осознать сам факт существования ребенка, только успел порыдать на тему того, что Лали назовет малышку в честь него, буквально только что осознал свой статус дяди… Так еще и оказывается, что они встретятся уже очень скоро! Ебучие, блять, «Сумерки» на минималках, хорошо, что у них нет никого, кто может влюбиться в малую аж на всю… блять, а у нее тогда это жизнь или не-жизнь?.. Белла в фильме рожала человеком, поэтому получился дампир, а у них тут два вампира, значит и родиться должна козявочка-вампиреныш… А тогда как она расти будет? Не будет же вечным ребенком? И… Но вопрос Лали заставил Серафима совсем потеряться. Абсолютно логичный, блять, вопрос, потому что он вчера сам перепугался от переживаний за Лали и за то, как вообще все сложится дальше, и она тоже, разумеется, за него переживала сильно, но… А он вообще… имеет право вываливать… вот сейчас?.. Сейчас, в самый радостный, на самом деле, для них обоих день? Серафим ведь реально был за Лали очень рад. Так рад, что вот сейчас пытался кое-как стереть с щек эти слезы реального счастья. Но внутри было… нехорошо. Они полноценно не разговаривали с Лали по душам вот с момента первой встречи, а ему… хотелось, наверное?.. Но он вроде и не должен был, и… — Если честно, мне прям очень нехорошо, — в итоге как-то невольно признается Кайнов, пока пончики для Лали поливают сиропом с соленой карамелью и присыпают сахарной пудрой. — Но я не хочу тебя расстраивать сейчас… — Ну ты чего, Сим, — ласково отзывается она, положив ладонь ему на плечо. — Поверь, я намного сильнее расстроюсь, если не буду знать, что с тобой происходит. К тому же — разве хотя бы выговориться не поможет? Я же сюда захотела далеко не только для того, чтобы рассказать тебе о Серафиме, но и обо всем на свете вообще поговорить. Просто провести с тобой время. Это не только мой день. Ну… ночь. Потому что Лали действительно за него переживала. Опять же, да, всего не знала, но… Хотела. Многие считают ее слишком хрупкой для разной тяжелый информации, и, в принципе, во многом правы, особенно оберегают ее теперь… Но Лали не хотела быть слабачкой, неспособной помочь близким. Особенно учитывая, что уже совсем скоро ей предстоит стать мамой, воспитывать прям по-настоящему, и все в этом духе… Какая она лучшая подруга, если не сможет облегчить состояние нового названного брата хотя бы немного? — Так что давай, родной, вываливай все, что считаешь нужным и даже нет, — приободряет она вновь, забирая свою порцию пончиков. — Я правда хочу знать и хочу с тобой поговорить. И не хочу, чтобы тебя что-то гложило. В конце концов… если ей удается подхватывать чужое настроение, так, может, удастся и своей верой в лучшее заразить? Серафиму вот явно это надо было. И сейчас он, на самом деле, сдается почти что без боя… А потом, забирая у Лали пончики, чтобы она сейчас даже такие «тяжести» не таскала, выдыхает с растерянной улыбкой: — Ты будешь самой лучшей мамой на свете, поняла, да? Буквально же. У Серафимы будет самая ласковая, самая понимающая мама на свете, к которой всегда можно будет прийти с разговорами по душам на абсолютно любые темы. Это же ведь мечта всех детей, да? Ну, чтобы их вот услышали. Серафим точно мечтал… Рядом с палатками со вкусняшками были, к счастью, столики. И сейчас Кайнов повел Лали именно к ним, отодвигая стул, чтобы она могла сесть. Пончики передаются самой новоиспеченной мамочке, а перед тем, как присоединиться к ней, Серафим еще покупает им здоровое ведро карамельного попкорна на двоих. Ощущение забавное — никакого насыщения тебе это не приносит, но при этом ощущение вкуса выкручено на максимум. От приторности карамели чуть ли не клыки сводит, но при этом Серафиму нравилось. — Короче… — после недолгого молчания начинает он. — Ну ты же поняла, да, что у нас типа… не всегда все было хорошо? Естественно, блять. Слухи в вампирском сообществе распространяются даже быстрее, чем в человеческом. И хотя тогда они с Глебом, разумеется, не выебывались так на тему Князя и Княгини, все равно каждый прекрасно все понимал. И то, что изначально это были не самые простые отношения — тоже. — И типа… Вот после совета, где того Носферату ебнули… — Он даже имя уже забыл. — Мы же вместе были. Глеб сам пришел в «Психбольницу». И тогда было хорошо. А потом ночь, и вот он уже весьма подъебчески со мной прощается, а я типа… Мне очень плохо одному. Прямо… очень. И вот он ушел, а меня прям перекрыло со страху. Только получил то, о чем мечтал, и почти сразу… Может вернётся, может нет. Он мне так и сказал. «Если успею». И вот я, дурея от страха, боли и одиночества, пиздую в Серебряный Бор и… притаскиваю к себе Каитиффов. А ведь времени-то всего ничего прошло, а по ощущениям — целая вечность. Карамельный попкорн в итоге оказывается прямо разъебным, а Серафим продолжает уже смущеннее: — У меня тогда… что-то вроде панической атаки было. И Глеб… который второй Глеб… меня в чувство привел. И мне это было очень важно. Со мной никогда никто в истерики не сидел. И я еще там… Я типа… привык, что внимание выпрашивать надо, а мне его просто так дали. И я понимаешь, я… Аж побледнел, блять, в этот момент. Потому что своему Глебу он бы в этом в жизни не признался. А Лали — может. — Я ему сказал, что мы еще пообщаемся, что типа… тусить будем… птенчиком назвал. И я вот на какую-то долю секунды даже позволил себе подумать, что я… очень хочу вот так. А потом я просто даже не разговаривал с ним, понимаешь? Тупо… бросил. Ну, по факту же. — Это типа только предыстория. Ну, к тому, чего меня вчера накрыло. Но ты меня тормози, если совсем хуйни нанесу… — И потом все равно улыбается, уточняя: — Вкусно хоть? — Очень, — моментально активно кивает она, стараясь как можно скорее прожевать, чтобы говорить не с набитым ртом, а то не эстетично. — Идеально, я бы сказала. Мне кажется, у меня еще вкусовые рецепторы что ли усиливаются… Так вот. Что я хочу сказать. И Лали даже забавно ерзает на месте, словно готовится к очень серьезному разговору, и складывает руки на столешнице. Ну… говорить-то правда максимально серьёзно собралась. — Я понимаю, про что ты говоришь. Такое вот… чувство вины, когда приручил, но как будто отказался от ответственности. Я тебе тоже не все рассказывала, не успела просто, но… У меня подобная история с Сашей приключилась. Ты знаешь, он меня обратил. Оборачиваясь назад, могу сказать, что была в те годы… довольно легкомысленна и безответственна. Я, как вроде бы чувственный Тореадор, и не заметила даже, что он… в меня был влюблен. Это за десять лет-то!.. Меня пьянила сама мысль о вечной жизни, о том, сколько красоты я смогу познать… ну и прочие штучки моего клана, да. Только после Объятий до меня начало доходить, что я натворила. Например, бросила своих родителей. И это так меня убивало, что я не решалась никому ничего сказать, просто внутри понимала медленно, что… Вечная жизнь не так уж прекрасна. Особенно когда ты не можешь найти для себя в ней смысл. Я еще хобби разные пробовала, в дизайн одежды ударилась, вроде даже получалось, но так и забросила, потому что… сил моральных не было. Ну, это так, отступление. Важнее здесь то, что… Я потом Давида увидела и… все. Поняла, что вот он — мой смысл. Приходит сам весь такой загадочный со своими не менее загадочными птенцами, страшно важно разговаривает на собраниях совета… Я же потом и в основной состав пробилась только ради того, чтобы его созерцать почаще. С ума сходила, письма любовные начала ему пачками слать… И, оказывается, этим и покорила. И вот — все началось с той же самой казни, о которой ты говоришь. Давид отвечает мне взаимностью, а вся таю, буквально на розовые лепесточки распадаюсь, чтобы по ветру лететь и только его одного мягкими порывами окружать, и… прости, это Тореадорское рвется. Важно, что и тут-то… Открывается правда, которую слепая я не замечала годами. Саша любил меня. Так, как я его — никогда нет. И там целая эпопея была, я пыталась отговорить его от… того, чтобы под солнце выйти. У меня не получилось. И меня долго чувство вины жрало, пока Венцена ему не помогла. Но это тоже лирика. Важнее то, что я тогда поняла. Он очень много для меня сделал — это объективно. Он меня обратил. Он купил мне «Везувий». Годы старался. А я… ничего не чувствовала, даже, наверное, как должное воспринимала. Нет, я всегда была ему благодарно, но никогда не испытывала большей привязанности, чем именно к Сиру. Но тогда… как отрезало. И дело не только в Узах Крови с Давидом. Я просто поняла, когда целую ночь думала, что он, возможно, умер… что винить себя — это не выход. Мы не ответственны за чувства других… людей. Вампиров. Неважно. Просто так сложились обстоятельства. Саше было плохо не именно из-за меня — так было еще задолго до моего обращения. Просто мой уход стал последней каплей. Спусковым крючком. То же и со вторым Глебом, я полагаю?.. Я с ним никогда не общалась, но могу предположить, что быть Каитиффом и буквально не иметь ни Сира, ни дома — мягко говоря, дерьмово. А ты… ты привел его в свое убежище. Ты показал ему другую не-жизнь. Да, не смог проводить с ним время, но… Ради Каина, сколько времени прошло с того момента? Не больше недели. Ты строил свою не-жизнь и имел на это полное право. Ты не его Сир, даже если ты забрал его из Серебряного Бора. Я не хочу обвинить во всем его, но… Хочу сказать, что ты не был обязан ничем и никому. Ты наконец-то счастлив. Так почему не имел права просто… этим наслаждаться? Не знаю, может, это все звучит жестоко, но… Мы не можем быть ответственны за все разом. Мы не можем вынудить себя давать другим то, что не хотим. Я не могла дать Саше то, в чем он нуждался. Ты не мог дать того же Глебу. Он же… очевидно, именно в тебя вцепился. По нику в телеге понятно даже. И по взглядам этим всем. Тебе не кажется, что он бы все равно так же психанул, даже если бы ты с ним общался, как обещал?.. Короче… В общем, надеюсь, моя мысль ясна, и ты не считаешь меня бездушной тварью. И… если нет, то можно мне баббл-ти?.. — А ты че думала, я б не скупил тебе весь баббл-ти в мире, даже если бы ты сказала, что, не знаю, жрешь детей по ночам и ставишь дизлайки видосам с миленькими котиками? — даже смеется Серафим, поднимаясь. — Ща все будет. Выберу на свой вкус и сто проц уверен, что угадаю. И пока он идет к очередной палатке, то признает, что вот сейчас это было очень кстати. Потому что ему надо было… переварить. Или обдумать, насколько это возможно при условии того, что сознание по сути еще полноценно не восстановилось после последнего психоза. Очевидно, что самым лучшим вариантом был тот, где в день ухода своего Глеба Серафим сидит на жопе ровно и никуда не идет. Не играет то ли в ссаное благородство, то ли в ебнутый эгоизм — сам, блять, до сих пор так и не понял. Или тот варик, где он не дарит даже вот это подобие надежды. Короче, отказаться от мысли о собственной вине оказалось сложнее, чем сам Серафим думал. Но и Лали он… Правда услышал. Он не был всемирным злом — просто так вышло, что стал вот этой вот последней каплей в чаше уже переполненного терпения и без того несчастного Каитиффа. По мнению Серафима, вины его это не умаляло, но… Просто ведь… так бывает, блять? Человек в тебя влюбляется, а ты не можешь ему дать ничего подобного, потому что сам не можешь представить, как любить кого-то другого, кроме своего вредного Вентру. Да, может в момент тотальной тоски и отчаяния что-то в голове мелькнуло, но это было не более, чем всплеск шизы. Серафим бы ведь не смог, даже если бы вдруг попытался. Потому что это всегда будет его Глеб. — Так, ладно, эту тему пока закрыли, — мягко просит Кайнов, когда возвращается за их столик, вручая Лали высокий стакан с розовой широкой трубочкой, в котором заманчиво переливался белый блестящий чай с красными шариками. — Я тебя правда услышал, козявка. И правда… Это было очень важно. Я ща это… переварю только немного. А пока, продолжая Глебную тему… Собрал, блять, гарем из Глебов. Себе Серафим взял страшную кислятину — ебнутую питахайю с ебнутыми шариками со вкусом ебнутого личи. Как попробовал, аж перекосило, но… ему полезно. — Я тут на днях доебался на тему своих Объятий. Я ж тебе говорил, что я ниче не помню, да? И короче… хуевенький разговор получился, потому что история оказалась настолько хуевой, что он мне ее даже рассказывать не стал. А я ща пока ходил, чет подумал… при условии, что я смачно торчал, по сути, гнил заживо и жил весьма хуево, типа… Есть теория, что я сначала гулем был. Такие дела. А потом эта хуйня со вторым Глебом… Я ж своему вот это все выложил, понимаешь?.. Отлетел там смачнейше, напугал его, чуть ли не казнить меня предлагал… И я прям знаю, что сделал ему больно, и меня от этого тоже хуевит жестко. И вот эта вся тема… ну, что за такое можно не просто титула лишиться, но и головы… — Лали же ведь явно поняла, что Викторов еще в «Психбольнице». — Тупо потому, что я попросил. И мне как бы все еще эгоистично хочется все двести процентов внимания себе, но я типа… я же понимаю, что для него вот это все не «просто башенка Вентру». А еще я ссусь, что если что-то пойдет не так, я просто… не смогу поддержать, как должен, а просто переломаюсь и ошизею, потому что… да слабый, блять. И мне кажется несправедливым, что из-за меня он должен себя лишать чего-то важного для себя. И это просто, блять… Опять перекосило. Ебучий баббл-ти. — Я расслабиться не могу, понимаешь? Типа там сидеть, не знаю, блять, свадьбу планировать. Или просто радоваться, что наконец-то… окончательно завоевал любовь всей своей жизни и не-жизни. Просто сам себе счастливым быть позволить не могу. Мне постоянно очень беспокойно, тревожно и мерзко, я с любой мелочи переебываюсь, что пиздец, пугаю своего ненаглядного, и короче, блять… Я пиздец устал и пиздец сам от себя заебался, если честно. Тупо вот от этой постоянной тревожности уже сам вымотался. — Отсюда ведь и шиза эта, да? — Так это… ты вкус поняла? — Пойдем в обратном порядке, — поднимает указательный палец Лали, которая за время их разговора успела выпить уже половину аж полулитрового баббл-чая. — Вкус обалденный, Сим! Это же белый шоколад, да? И шарики точно клубничные! И эти блесточки!.. Прям… И теперь она аж воздушный поцелуй изображает. Довольная, что пиздец, но все равно… готовая вернуться к серьезным темам: — Такс. На самом деле, будь мы еще людьми, я бы, конечно, однозначно психиатра и психолога советовала, но… Очевидно, таблетки — не наш случай. Если только не заводить себе гуля, который будет пить все, что пропишут, нейролептики там, все такое, а ты будешь посасывать его или ее кровь, наполненную всеми этими действующими веществами… У тебя ж Дора в клубе есть? Но ладно, это так — теория, — сама от себя отмахивается Лали. — А вот если найти какого-нибудь психолога… В идеале тоже из сородичей, но, в принципе, и обычного гипнотизировать можно. Ладно. Так. Глебы. Да, я тоже наслышана, насколько для Вентру важны их титулы. Что это… ну, то же самое, что для меня эстетический транс, например. Типа нечто неотделимое. Но с чего ты взял, что это нельзя обойти? Мы с Давидом тогда, когда тот Глеб ошизел, уехали первыми. Частично месиво видели. Больше никто из совета и не видел ничего. Мы просто скажем, что видели, как он сбежал — мы с Давидом договорились об этом еще до того, как он сегодня в Москву-Сити поехал. И тут сложнее, но… нужно, чтобы он сам подался в бега и не возвращался в город. Чтобы… реальным беглецом стал. Я тоже против убийства, если что. Нельзя казнить чечика за то, что он в моменте даже не мог контролировать, но Камарилья слушать не станет. Нарушен Маскарад — обстоятельства их волновать не будут. Да и, знаешь… в какой-то степени так будет лучше для него самого. Начнет не-жизнь с чистого листа. Если он будет дальше поблизости от тебя, своего объекта страсти, то какова вероятность, что он не сорвется снова? К тому же… Я считаю, что то, что уже сделано… то не исправить. Мы можем многое, но не возвращаться в прошлое. Сейчас важно удержать это хрупкое равновесие. И твое ментальное, и титул Князя. Мы с Давидом поможем. И про то, что ты ему сказал… Слушай, ты просто поделился с ним чувствами. Тебе было больно и плохо, когда он ушёл. Ты имел на это право и не виноват в том, что чувствуешь. Тем более… это тоже было именно, понимаешь? Сейчас у вас все хорошо. И будет дальше — сто процентов. Он тебя любит — это видно. Я никогда за все свое обращение Князя таким… глупенько счастливым не видела. Раньше даже его боялась. А сейчас… Ну плюшевый аж рядом с тобой. Так прям и тискать. Ну… только тебе, разумеется. У меня свое есть. Так вот… Я стараюсь учиться воспринимать такие моменты не за то, что, ах, все было дерьмово, а за опыт — особенно если все получилось хорошо в итоге. И короче… Это нормально, что бывают такие состояния, как у тебя сейчас. Они ужасно мерзкие и дурацкие, но от них никуда не деться — вампиры, приближенные к людям, такое чувствуют. Это я тебе еще про голконду не рассказала… Патриарх поведал, кстати. Это прям жесть. Вампирская сказка. Но сейчас не об этом, да. Сейчас я говорю о том, что ты в любом случае не будешь один. Глеб тебя любит — повторюсь. И я тебя люблю. Даже Давид меня с тобой отпускает, а это уже говорит о многом и с его стороны!.. Мы все у тебя есть, и никто тебя не бросит. Будем помогать выкарабкаться из пучины тревоги. Договорились? — Главное, в итоге не скатиться всем в ошизение, — невольно вздыхает Серафим. И нет, когда ему пригрозили маленьким кулачком, он раскаяние почувствовал, но явно не такой силы, как должен был. Очевидно, именно так решила Лали, ведь в следующий момент, когда у нее вдруг затряслась нижняя губа… — Бля-я-ять, Лали, нет! Я запрещаю пускать хоть одну слезку! Я дурак, но все разъебем, но мы вместе же! Все, ну не плачь, ну пожалуйста!.. Мороженое еще хочешь?.. Потом он еще долго будет в шутку ворчать, что теперь от переживаний за этих двух прекрасных девочек он точно поседеет, если не уже, и тогда придется покупать краску, а это — вообще-то, тот самый процесс, который он терпеть не мог, потому что на него вечно не хватало терпения. Но по итогу, перепробовав буквально все, что было в местных палатках с едой, они наконец-то переходят непосредственно к аттракционам. Со стороны — картина забавная. Вроде взрослые люди (работники даже не подозревали, насколько), а скачут по каруселькам, как младенцы, восторгаются каждой мелочью, едва ли не верещат… Серафим вот и сам не замечает, в какой момент просто… отвлекается. Как будто никаких тревог больше не было вообще. Задушевный разговор с Лали помог очередной раз напомнить о том, что у него сейчас все совсем не плохо — потому что он не один. Одному было хуево в эти десять лет расставания, а сейчас… Так ведь и работает, да? Если ты падаешь, близкие тебя… кто за шкирку ловит, кто любовью обратно тащит, кто еще что-нибудь. Но упасть тебе точно не дадут. И, в конце концов, вот из таких моментов, когда дурную голову ничего не ебет, и складывается со временем… самое настоящее исцеление, да? Естественно, про совет оба помнят. И прекрасно понимают, что за тема там сейчас обсуждается. И потому в какой-то момент Лали и Серафим начинают просто потоком спамить им фотками — глупенькими, но более чем счастливыми. С огромной сладкой ватой, с розовым медведем, которого Серафим вытащил Лали из автоматов, целая, блять, фотосессия на каруселях-поняхах… В зоне «Монстров на каникулах» потоком пошли видосы, и, разумеется, все они сопровождались приписками «СРОЧНО ПОСМОТРИТЕ ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО ПРЯМ СИЮ СЕКУНДУ». Итогом этой же ночи стало то, что у них появился чат на четверых с гордой припиской, что теперь это место будет для их вампирской семьи. Давно пора было. А Серафим даже вздыхает: — Блять, жаль, что от меня потомков не осталось… Прикинь, нашли бы какого-нить пацанчика, обратили бы его, а потом малая вырастит, и мы б прямо породнились… По итогу, разумеется, они проводят в парке развлечений всю ночь. До рассвета оставалось около получаса, которых Серафиму вполне хватит для того, чтобы увезти Лали обратно в капеллу и вернуться самому в «Психбольницу». Очевидно, что очень напряженный совет к тому моменту тоже близится к завершению, и хотя их, ожидаемо, рвутся встречать, Серафим заверяет, что увезет Лали и сам сразу домой. В конце концов, они вдвоем. Что может пойти не так? — Хотя бля, знаешь, — продолжает начатую тему Серафим уже на улице, — про гипотетического парня малой. Есть мнение, что я хлопнусь в обморок, когда мы узнаем, что у нее прям парень. О, Каин, а что будет с твоим ненаглядным… — Не уверена, что я сама это переживу, — смеётся в ответ Лали. — На самом деле, вокруг столько мудаков, особенно среди сородичей, которые в не-жизни не познают никакую голконду, отдаваясь хладнокровному внутреннему Зверю, и… Это вот мне повезло, а что если… Часы на фонарных столбах показывали без десяти шесть утра. До места парковки оставалось каких-то метров двадцать, и потому ни Серафим, ни Лали даже не торопились к машине — даже утренние сумерки еще на начались. Но договорить сейчас… Видимо, Лапиной было не суждено?.. Потому что уже в следующее мгновение рядом оказываются двое мужчин. Они — люди, и потому расслабленные вампиры даже не ждут никакой угрозы, когда один из них вкрадчиво и вполне доброжелательно интересуется: — Извините, а вы не подскажете, в какой стороне метро? И во сколько откроется? Идеальный вопрос, чтобы поставить в ступор двух вампиров, которые уже давно вообще забыли, что это такое — городская подземка. И Лали, и Серафим аж подгружаются, невольно оборачиваясь по сторонам, и тогда… Боль. Тупая такая боль, заставляющая внутреннего Зверя взвыть, зарычать, а инстинкты завопить переходить в атаку, разрывать чужие шеи, головы сносить… Но тело, блять, не слушается. Ни Лали, ни Серафим просто не могут пошевелиться, потому что… Что у одной, что у другого из груди торчит по идеально заточенному деревянному колу. Полная дезориентация, паника от того, что единственное, что они могут — это открывать рот, кричать, рычать и пытаться бесноваться, но тела просто отказывают. И тут же — из-за угла с визгом шин вылетает небольшой чёрный грузовик — похоже на бронированную машину инкассаторов. Когда задние двери, ведущие в кузов открываются, их него ловко выпрыгивает очень высокий бородатый мужчина, сразу хвалящий… братьев-охотников за хорошо проделанную работу. Лали и Серафим сейчас просто… два неподвижных мешка, которые можно грубо закинуть внутрь кузова, а они не сделают ничего… кроме того, что шипят, как дикие животные. Осиновый кол для вампиров не смертелен — он действительно лишь парализует. Значит, пока они нужны живыми. Но что будет потом?.. Лали никогда в жизни и не-жизни не было так страшно. Она беспомощно хнычет, но даже не может поднять рук, чтобы утереть льющиеся потоком слезы. Она хочет к Давиду. Она не знает, будет ли все в порядке с развивающейся в ее утробе малышкой. И хочется просто выть, выть и выть… И за собственными паническими рыданиями она и не понимает, что в темном страшном кузове, двери которого с грохотом захлопываются, как крышка гроба, этот звук она издает не одна… В углу у стены неуклюже завален на бок тот парень из Бруха — Елисей, кажется?.. Точно, он обслуживал их как бармен тогда, и… Кровь течет потоками. Колбы вбиты в их грудные клетки с хирургической точностью — практически по центру, чуть смещенные влево — прямо в сердца. И… Неужели это — конец?.. Рядом с ней сдавленно хрипит Серафим. Оно накатывает мгновенно, как по щелчку — это состояние тотального ужаса. Ему кажется, что если он сейчас не пошевелится, он умрет. И он правда не может. Из сведенного спазмом горла не вырывается ничего, кроме хрипа, но он все равно… так старается… Хотя бы кончиками пальцев до Лали дотянуться. Успокоить. Пообещать, что все будет хорошо, что он, блять, их спасет. А еще их должны достаточно быстро найти. О, Каин, как не поздоровится ебучим охотникам, когда до них доберутся разъяренный регент Тремеров и московский Князь… Он не осознавал сейчас, насколько скоро произойдет рассвет, лишающий их женихов возможности сделать хоть что-то на весь световой день. А губы Серафима все упрямо пытаются шевелиться, чтобы позвать Лали, потому что ее слезы ощущались даже больнее, чем ссаная деревяшка в груди. И тогда… один из тех, кто их отвлек, с мерзким гыгыканьем обращает внимание на из блестящие кольца. — А эти цацки вам больше не понадобятся, — ржет блядский ублюдок, когда… рывком сдирает перстень с пальца Серафима, очевидно, купившись сначала на большой размер камня. — Ебать, а у шлюхи брюлики что ли?.. Ободранные пальцы неприятно саднят, но это не сравнится с той болью, которую испытывали сейчас Лали и Серафим, оставшись без последнего напоминания о своих любимых в этой тьме. И они рычат, блять, бесноваться пытаются, но… это бесполезно. Это все бесполезно. — А если будете себя хорошо вести, дам вам ее выебать, — ржет тот высокий бородатый тип. — Че, парни, никому еще не сосала клыкастая? Это правда… все?.. Вот так, блять?.. … А в это же время вампирский совет наконец был завершен. Разумеется, мероприятие получилось весьма напряженным — версия про то, что какой-то Каитифф успел сбежать от Князя, вызвала скептическое фырканье и у Сеги, и даже у Макса, который в вопросах законов был тем еще старовером. Однако на стороне Князя безоговорочно выступал регент Тремеров, и это, как будто бы, вселяло чуть больше веры, хотя и не лишало остальных скепсиса. Они как раз расходились сейчас. И Князь, и регент торопились больше всех — хотя Серафим уверял, что сделает все сам, и Давиду, и Глебу было сейчас параноидально беспокойно. И вот Давид уже собирается выйти из зала совещаний, которое они спиздили на сегодня… Боль. Она оглушает, заставляя Деймура опасно пошатнуться. Рядом с ним мгновенно оказывается Даня, успев удержать от падения. — Отец! — тревожно восклицает он. — Что такое, что случилось?! Давид не мог объяснить. Казалось, что что-то сейчас вонзилось в сердце. Оно рефлекторно пыталось продолжить биться, пыталось качать витэ по венам дальше, но что-то мешало ему сделать это полноценно. Каждая попытка биения сопровождалась жгучей болью, и при этом… Пошевелить руками он смог только тогда, когда Даня, словно почувствовав это, насильно начал их сгибать и разгибать обратно. Медленно-медленно Деймур оборачивается назад. И вот он видит Сашу, не ебнувшегося только потому, что его удержала Венцена. Смирнов ощущал это не так ярко — его сердце просто начало биться в груди с абсолютно сумасшедшей скоростью, пугая даже его. Поймав взгляд Давида, Саша слабо-слабо выдыхает: — Это… Лали… Сейчас ее связь с Давидом была гораздо сильнее, но он, как Сир, все еще мог чувствовать ее состояние. У Саши глаза сейчас — почти черные от испуга, но… Ее боль они, можно сказать, разделили на двоих. А по кое-кому долбануло полностью — и как по Сиру, и как по связанному Узами Крови. — И Серафим… — хрипит Давид, теперь смотря на такого же скрючившегося и цепляющегося за грудную клетку словно в попытках что-то вытащить Глеба. За все свои более, чем сто лет, Голубин никогда не сталкивался с колами и, как и большинство из совета, знал лишь теорию. Но сейчас… Испытал, блять, все на собственной шкуре, имея плотную связь с Кайновым. И первое, что он делает — рвется к дверям лифта, бесновато рыча, но… Он чувствует этот страх. Чувствует боль, чувствует онемение в конечностях. И чувствует… перемещение. Стремительное перемещение, говорящее лишь об одном — их куда-то везут на машине. — Ты… ты чувствуешь?.. — задыхаясь, спрашивает Глеб у Давида. У него подкашиваются ноги — в последний момент рычащего Князя ловит Каролина, но тот материт ее на чем свет стоит, вырывается… Потому что драгоценное время утекает сквозь пальцы. Близится рассвет, а судя по направлению, Серафима и Лали точно увозят… за город в восточном направлении. А они, их благоверные, на ебучем западе, и заранее становится очевидно, что… Они не успеют. Физически не смогут до рассвета. Паника, настоящий ужас, агония, и этот чертов киношный саспенс — все еще бьет по воспаленной душе ровно в том месте, куда… очевидно, был вбит кол. — Поехали, блять!.. — практически орет Князь, командуя регенту. — Быстро!.. Общество Леопольда, да? Они должны были это предсказать. Просто, блять, были обязаны. Но пока они пытались уберечь любимых от эмоциональных потрясений, случилось… по-настоящему худшее. Глеб, который так боялся за Серафима последние двое суток. Давид, который уже знает, что это такое — терять жену и детей. И даже Саша, за короткий срок лишившийся одного птенца и вот-вот… способный потерять и еще одного?.. Грузовик по пути шатает — водила гонит так, что собирает все возможные ямы, колдобины и лежачие полицейские. С каждым разом, как авто буквально подпрыгивает, колы словно вгоняются еще глубже, дергаются и выбивают этим у Лали новые стоны боли. Ей так страшно. Так страшно больше не увидеть Давида. Страшно познать Окончательную Смерть. Страшно… не успеть подержать на руках свою малышку. И что все, что она сегодня говорила Серафиму… просто окажется бессмысленным и… несбыточным. И какой же жутью ее пробрало от слов этого неотесанного бородатого… Они ее просто… изнасилуют, да?.. Вот так, когда она не может пошевелиться, когда… она ждет ребёнка. По ощущениям они едут вечность. На деле — чуть меньше полутора часов. Рассвет совершенно точно уже наступил, и… грузовик тормозит. Все так же грубо всех трёх пойманных сородичей из кузова вытаскивают — по сути, просто за ноги тянут, не заботясь о том, что они сдирают кожу на щеках от силы трения о металлический пол. У Лали едва не задирается юбка — благо, что платье узкое. Более легкая и летящая ткань сейчас бы… вызвала бы еще больше азарта у этих уродов. И такими же мешками их бросают на бетонный пол. Вокруг — высокие стены темного, грязного склада. Ноздри тут же забиваются строительной пылью. А Лали думает все об одном, замечая голубеющее небо в маленьких окнах под самой высокой железной крышей… Наступил день. Их… не спасти. Давида не слушаются руки. Тем не менее, его машина оказывается на их пути первой, и они срываются с места, даже двери не закрыв. Визг шин долбит по мозгам, но гораздо сильнее по ним бьет ужас… не собственный, блять. Деймур вообще не осознает, что чувствует в этот момент сам — он осознает только панический ужас Лали, которой делали очень-очень больно. — Убью… — рычит Давид, игнорируя все светофоры, знаки и все возможные предупреждения. — Убью, блять, уничтожу, разорву… Сдохнут… сдохнут, блять, в муках… за то, что посмели… Очевидно, что к парку развлечений ехать смысла нет — они оба чувствуют, что их любимые отдаляются все дальше и дальше. И пока Давид пытается сосредоточиться на том, чтобы выдавливать из машины все возможные лошадиные силы и даже больше, Глебу приходится взять на себя роль навигатора, пытаясь вот так, вслепую, руководить их продвижениями, ориентируясь только на собственные Узы Крови и связь с обращенным им птенцом. Впереди поднялось солнце. Давид рычит раненным львом, пытаясь сделать буквально невозможное — успеть. Он сам не понимает, как в очевидном бреду шепчет что-то успокоительное, как будто бы обращаясь к Лали, как будто она могла услышать его с помощью их Уз Крови. Кажется, что они гонят так целую вечность, но на деле… Они не успевают. Ебучее светило занимает свое место на небосводе, и в машине начинает… пасти горелым мясом. Давид рычит, с бешенством долбя по рулю руками, на которых уже пузырились ожоги. И тогда ему просто… приходится, блять, свернуть с дороги, летя на машине… куда-то. Им нужно было забиться в какое-то темное здание, возможно, убить его хозяев, но… Им не хватило всего двадцати минут. — Мы не можем, — хрипит Давид задушенно. — Мы не можем, ведь если… мы начнем поджариваться… Мы-то выдержим, а они?.. В этот же момент Серафим и Лали синхронно шипят, чувствуя боль и от солнечных ожогов. Замерший над ними бородатый тип смотрит на это с выражением маньяческой заинтересованности. Так вредные мальчишки любуются умирающей букашкой, когда медленно-медленно, по одной отрывают ей лапки. — Узы Крови, значит? Как интересно… Одним ударом можно убить сразу четверых! — нараспев протягивает он. — Впрочем, где мои манеры… Я не представился. Добро пожаловать в Общество Леопольда, мои дорогие ночные твари! Меня зовут Федор, и сегодня я буду вашим экскурсоводом в мир боли и тотального ужаса. Возможно вы, твари, сегодня даже познаете высшее благо… — Многозначительная пауза. — Окончательную Смерть. Впрочем, информирую вас, что я бы не хотел, чтобы наше знакомство закончилось так быстро… Во рту страшно пересохло от того, как они орали. Но сейчас Серафим буквально собирает в себе последние силы, чтобы просто… смачно плюнуть под ноги этому ебучему охотнику. Кровавая слюна — на одной из кочек он просто, блять, прикусил себе язык — попадает на носки дешманских военных берцев, а лицо охотника принимает… безумно разочарованное выражение. — Ты думаешь, я сейчас несерьезен, сладкий? — вздыхает Федор. А потом его тон меняется, и с прежнего игривого он становится хлестким: — Убейте Бруху. Он мне не интересен. Елисей даже не успевает взмолиться о пощаде. Один мощный удар мачете, хруст позвонков, влажное хлюпанье… И его голова с перекошенным от ужаса лицом катится по полу, останавливаясь четко рядом с Лали. Она визжит, но не может даже отползти, взбешенный Серафим рычит, клацая клыками, и… Такая травма действительно смертельна для вампира. Однако ни ему, ни Лали не получится отделаться так… просто. — Была бы это хотя бы сестра их лидера… — вздыхает Федор. — Впрочем, неважно. Как вам зрелище, госпожа Тореадор? Достаточно ли оно эстетично для вас? Или мне лучше звать тебя Тремерской шлюхой, а? Смотрит он и на жалко беснующегося Серафима. Даже… досадно. И эти мерзкие отродья считали себя сильнейшими?.. — У нас ведь такая интересная компания сегодня. Неофициальные лидеры Тореадоров и Малкавиан, а по совместительству — Тремерская шлюха и Княжеская подстилка, — продолжает охотник. — Вы ведь понимаете, что вы так просто не отделаетесь, мои хорошие? Если постараться… можно даже смочь заговорить. Но Лали не может делать ничего, кроме как захлебываться рыданиями. Нет, нет, блять, нет… Всего ночь назад она узнала о наивысшем чуде, которое вообще способно приключиться с сородичами — под… проткнутым сейчас сердцем в ней развивалась маленькая жизнь. То, что для вампиров вообще невозможно, если они не любят искренне, если они не… Сейчас ей жалко не себя. Боль в груди страшная, потому что сердце пытается биться все более остервенело, но тем самым вгоняет кол только глубже. Это — настоящая агония, затевающая любые другие ощущения, но не мысли. Лали думает о маленькой Серафиме, которая… да, стала чудом, но все же никогда не увидит свет. Думает о лучшем друге рядом, который точно будет стараться защитить впервую очередь ее. И больше всего… Лали думает о Давиде. О своём чудесном, прекрасном муже, которого ждет… еще одна трагедия — даже страшнее той, что он пережил, будучи человеком. Тогда его жену и маленьких детей скосила страшная болезнь, но теперь… Он, очевидно спешащий вместе с Глебом на помощь, найдёт лишь труп своей беременной невесты. Еще этим вечером, когда они проснулись, он был так счастлив, параноидально не хотел выпускать ее из капеллы, целовал ее живот, в котором так отчетливо слышал крохотное сердечко… Лали слышит его и сейчас. Пока собственное болезненно ухает, пытаясь безуспешно регенерировать, эта совсем едва заметная пульсация в утробе… Она звучит тревожнее и быстрее, чем обычно. — Пожалуйста… — сипит Лапина, просто… сдаваясь?.. — Пожалуйста, я умоляю… убейте быстро… В это же время Давид и Глеб, едва ли не с пеной рычащий, тормозят в каком-то заброшенном амбаре за МКАДом. Голубин матерится, беснуется, бьет кулаками ржавые металлические стены… Но знает, что сейчас — ничего не сделает. Не может. Солнце выжжет их обоих раньше, чем они успеют добраться — а ведь оба чувствуют, что передвижение остановилось. Лали и Серафима куда-то привезли, они больше не перемещаются. — Блять… — хрипит Глеб. — Блять, блять!.. Не посмеют. Они, блять, не посмеют!.. Посмеют еще как — в этот самый момент и Лали, и Серафима поднимают все так же грубо, чтобы усадить на железные стулья. Один за другим охотники выкатывают… страшные орудия, часть которых Лали видела только в фильмах ужасов и в музеях. Этот Федор берет в руки венец — круглая такая штуковина со штырями с внутренней стороны. Он беззаботно свистит себе себе под нос, вертит венец в руках… как бы примеряясь, с кого будут начинать. — Сим!.. — пищит Лали, наконец найдя в себе силы заговорить. — Только посмей… — рычит Серафим неразборчиво — это действительно было похоже на чисто звериный, блять, звук. Его от ужаса, блять, тянет блевать, но он знает… знает, что никогда себя не простит, если… если… — Только посмей, блять, ее тронуть!.. Она не должна пострадать. Ни Лали, ни малыха. А Серафим… он же вроде сильный, да?.. Войну, блять, пережил… много всякого пережил… Если сейчас день, и если эти выблядки собираются над ними поиздеваться, как последние твари, а не убивать сразу… в теории, его как раз… должно хватить до темноты… А потом, когда на город спустятся сумерки, Давид и… и Глеб… они смогут их найти… И может быть, к тому моменту в Серафиме еще останется… хотя бы искорка не-жизни… чтобы… чтобы… Попрощаться. — Прости… — сбивчиво хрипит Кайнов, опуская голову низко-низко. Горячие слезы обжигали кожу, рыдания душили и без того сведенное спазмом горло, губы тряслись, а он все лепетал свое бессмысленное: — Прости, пожалуйста, родной, прости… Он все-таки сделает Глебу очень-очень больно. Но он ведь… он ведь должен… защитить… Ситуация, блять, абсолютно патовая, но Серафим просто обязан вытерпеть столько, сколько сможет, чтобы защитить хотя бы девчонок… Он должен… — За двоих собрался огребать? — едва не мурлычет Федор. — Да без проблем, солнышко. У меня сегодня очень хорошее настроение. Его грубо дергают за волосы, едва не выдирая кудряшки, пока закрепляют эту адскую штуковину на голове. Серафим даже не вскрикивает в момент, когда острые железные штыри пропарывают ему голову. Кровь пачкает волосы, делая их слишком красными, а он все пытается улыбаться Лали, вселить, блять, уверенность, что все будет хорошо. Он правда старается, блять… — Шлюхе глаза держите! — командует Федор своим. — Пусть любуется! А потом Серафим не может осознать нихуя. Ведь адская машина на голове начинает сдавливаться, и он орет, срывая глотку, но даже так все равно слышит, как медленно крошатся кости его черепа, складываясь под давлением. Он слышит этот хруст, кажется, даже чувствует, как осколки царапают мозг, кровь хлещет, заливая глаза, а Серафим все орет, блять, орет и орет… В ебучем амбаре Давиду снова приходится Глеба ловить. У Деймура трясутся руки, когда он с трудом ловит взгляд Голубина… и понимает, блять, насколько тому сейчас больно. Общество Леопольда известно своими пытками, которые способны заставить ненавидеть свое бессмертие даже вампира. Они способны сделать так, что ты буквально будешь молить сам об Окончательной Смерти, и значит… Они начали с Серафима, да?.. И следующей… будет Лали?.. Глеб от боли дуреет. Буквально пополам складывается, держась за голову, и на ногах умудряется устоять только потому, что его держит Давид. Он сам еле сдерживает крик — только тихо воет, сжав челюсти. Он бы, блять, уже и десна себе клыками вспорол, но… Убьет себя, если сделает Серафиму еще больнее. Он боится даже представить, что именно делают с его женихом… и что еще собираются. Глеба держит только чистая ярость. Он представляет, как вспарывает глотки хотя бы парочке мучителей, пока просто Давида просто разом остальных взорвать. Но… Солнце только начинает подниматься. И впереди весь ебанный день. В это же время Лали скулит от ужаса. Один из охотников держит ее голову так, чтобы не смела отворачиваться, но она все равно невольно жмурится снова и снова, потому что рыдает, почти беззвучно, глотая горячие слезы… Она тоже слышит. Слышит сквозь бьющие по ушам вопли агонии своего лучшего друга, как его череп… трещит. Под натиском специального механизма шурупы начинают проворачиваться, буквально вкручиваясь в его кости до дыр, пускающих трещины во все стороны. И тогда… — Кто разрешал жмуриться, шлюшка? — ее ухо обдает зловонным дыханием охотника, держащего ее голову. — Слыхала, че Федос сказал? Ты должна все видеть. И тогда к одному уроду присоединяется другой, чтобы… вставить ей в глаза векорасширители. Вот такие, которые офтальмологи используют. Лали рефлекторно пытается брыкаться, мычит нечленораздельно, хнычет, но… голову не может повернуть — ее все еще держит первый из мужланов, то и дело из ракурса сверху заглядывающий в залитое кровью декольте, где меж грудей торчит чертов кол. Второй, судя по ощущениям, от которых Лапина невольно вскрикивает, царапает ей глазное яблоко. — Сейчас больно, — вновь хрипло хохочет ей на ухо первый. — А потом тебе хорошо будет. Федос же разрешил… Тот самый Федос, блять, который сейчас выкатывает… нечто, похожее на лестницу, но лежащую на ножках, как столешница, горизонтально. Лали, не слишком разбирающаяся в пыточных инструментах, не может определить, что это — правый глаз болит, и, кажется, его немного заливает кровью, потому что зрение в нем мутнеет стремительнее, чем в левом из-за пелены слез… Она даже не предполагает, что это орудие… это самая настоящая дыба. — Блядство! — рычит Давид, инстинктивно хватаясь за глаз. Конечно, его собственный сейчас кровью не заливает, но ощущение инородного тела… хочется себе глаз едва ли не выдрать, чтобы просто избавиться от этого мерзкого ощущения, от дискомфорта… — Мрази… как вы… как вы… Он резко замирает, когда… понимает. Очевидно, что сейчас Серафима пытают физически. Он не смел, блять, даже спрашивать у Глеба, на что это по ощущениям похоже, прекрасно зная, что от любого ответа одуреет сам. Но Лали… Лали заставляют на это смотреть, верно?.. Для него — пытка физическая, извращенная и мучительная, для нее — пытка ментальная, смотреть на то, как медленно убивают твоего лучшего друга… и знать, что ты будешь следующей… Нет. Нет, блять, нет, нет, нет!!! Они так и замирают — согнувшийся пополам от боли Глеб и Давид, которого прошибает инфернальным ужасом от осознания, что его драгоценная принцесса сейчас переживает. А ведь… еще малышка… Он спасет Лали, обязательно, блять, спасет, все что угодно для этого сделает, но… сможет ли он… спасти их Серафиму?.. А обездвиженного Серафима тем временем перекладывают на новую адскую машину. Его руки и ноги закрепляют в изначально чертовски неудобном положении, но он этого уже не осознает. Главный охотник безжалостно вонзает кол еще глубже, и именно эта деревяшка сейчас тормозила и регенерацию Кайнова. Дырки в голове кровили, кости черепа категорически не собирались срастаться. Если он пролежит в таком положении еще немного… а он пролежит, блять!.. Самостоятельно его организм восстановиться просто не сможет. — Мы можем положить сюда твою подружку, если хочешь, — ехидно предлагает Федор. — Отдохнешь сам, пусть она помучается, м? Ворочать языком Серафим не может. Горячая кровь заливает глаза, от нее их страшно жжет, но он все равно смотрит со всей возможной ненавистью затравленным и загнанным в угол волчонком. А охотника вдруг… прямо озаряет. Тяжелый удар по лицу заставляет голову Серафима отклониться в сторону. От этого раздробленные кости черепа снова приходят в движение, заставляя заорать от боли, а Федор задумчиво изрекает: — Не ебу, сможешь ли ты восстановиться от своей крови, но мы скоро обязательно исправим эту проблему. А пока — дыба! Новый хруст костей — на этот раз Серафиму выкручивали из суставов конечности. От столь резкого рывка какие-то из костей, кажется, тоже ломаются. Следом за ними со своеобразным треском растягиваются мышечные волокна, буквально лопаются, ведь в этом и была особенность новой адской машины — обездвижить окончательно. — Хотя… — продолжает насмехаться Федос, пока Серафим снова срывает глотку в агонии. — Даже если восстановишься… представь, как будет забавно, когда кости твоего черепа соберутся неправильно, когда руки и ноги срастутся не под тем углом? Ты же буквально будешь инвалидом, да? Но ты не переживай, мы сломаем тебе все заново… Возможно, я даже буду давать тебе кровь, чтобы ты мог сращивать раны, а потом мы будем повторять это… Снова и снова, пока ты не сдохнешь… Давида, блять, выворачивает кровью прямо на пол в амбаре. От ужаса он не может осознать ровным счетом ничего. Кто он, где он, зачем… Все мысли сейчас были с его девочками, и он, блять… умирал. Умирал от бессилия, от того, как страшно сейчас было Лали, а он буквально нихуя не мог сделать, запертый в блядском амбаре… Если выйти… он сделает ей еще больнее. Возможно, умрет сам. Но что… как он может… сидеть без дела, когда… когда… — А че так быстро? — озадаченно вопрошает Федос у своих товарищей, пока руки и ноги Серафима продолжает выворачивать под неестественным углом. Выдернутые из суставов, они буквально болтались тряпочками… — Почему он больше не орет? Зато, блять, пытается орать Глеб. С его телом физически все в порядке, но зато морально… Он чувствует каждую сломанную кость, каждый вырванный сустав, каждую порванную мышцу, хрящ, сухожилие… И в итоге просто падает на грязный пол амбара. Его всего перекручивает, он сгибается пополам, но может только жалко сипеть ругательства. — Уроды драные… Как же вам весело будет в аду, сволочи… А они обязательно охотников отправят именно туда — ни одна блядская тварь не может при такой жестокости попасть в рай. Многие вампиры даже не виноваты в своём обращении. Серафим — точно нет. Это Глеб его выбрал, это Глеб сам все решил, а теперь его любимый так страдает только потому, что является каинитом. А Лали? Она за свою не-жизнь и мухи не обидела. Она ненавидела все, что связано с насилием. Когда пила кровь у людей, то всегда оставляла лишь два маленький аккуратных прокола, стараясь не делать больно и не выпивать слишком много, но большую часть времени вовсе питалась лишь донорской кровью. И сейчас она же сквозь пелену слез и крови наблюдала за тем, как ее лучшего друга, брата считай, тянут, блять, как же игрушки для снятия стресса из «Детского мира». У нее нещадно пересыхают глаза, их буквально разъедает, но сейчас… Лапина может только коротко и быстро дышать, как собака. Это — настоящая истерика, порожденная жестокостью тех, кто не смеет звать себя людьми, тем более — служителями Господа. Даже Каин был куда милосерднее. Он не желал, чтобы его дети были прокляты. Он до последнего рассчитывал на… спасение? В то время как те, кто по определению не несет в себе проклятье, а значит — заслуживает всех благ небесных, проявляли невероятный садизм. Потому что когда Серафима снимают с дымы, мешком бросая обратно на стул… Другой охотник хватает его за едва ли не выдранное с корнем плечо в последний момент, когда Кайнов едва не заваливается на бок, а в это же время этот Федор… берется за особенно страшный предмет. Эта железяка так напоминает… закрытый капкан? Сбоку находится странный механизм, что-то вроде таймера, но сейчас от отключен — очевидно, эту адскую машину собираются пустить в ход вручную. И Лали все думает, думает… где она видела такое приспособление?.. И потом… озарение. «Пила». Блядская «Пила», в которой Конструктор вроде как даже на нескольких персонажей, включая свою приспешницу, надевал… челюсти. Бандурину надевают и Серафиму на голову, частично вставляя в рот, чтобы зафиксировать нижнюю челюсть. И когда охотник спустит крохотный рычажок… Это обратный капкан, да. Он расхлопнется, и тогда… — Не надо!.. — что есть мочи кричит Лали. — Не надо, пожалуйста, я вас умоляю!.. А дружки-охотники только подначивают своего главного. Они заливаются довольным, омерзительным смехом, пока Серафим все не может оторвать взгляд от Лали. Он нихуя не может сказать — сорванное горло дерет, от боли язык не ворочается, во рту нестерпимо пересохло. От невообразимой боли мысли разбегаются, он никак не может собрать их в кучу. И одно желание… Защитить. И он смотрит на Лали, пытаясь одним взглядом передать мысль… что он обязательно справится, он продержится столько, сколько будет в его силах, и даже дольше… чтобы Давид к ней успел… чтобы они оба, блять, могли родить свою малыху, подержать ее на руках, смотреть, как она растет… За Глеба страшно. Слезы по щекам катятся почти беззвучно, мешаясь с обильно хлещущей кровью, и Серафиму… сука, так страшно было. Он, блять, войну пережил, все пиздец пережил, но никогда ему не было так страшно, как сейчас. Хотелось просто… оказаться сейчас рядом каким-нибудь совершенно чудесным образом, уткнуться ему в плечо, обнять… и знать, блять, что хуй кто его тронет, потому что Глеб рядом… Сука. Почему… почему ты, блять, еблан, даже не успел ему… в последний раз сказать, как сильно любишь?.. — Ты б меня не тормозила, шлюшка, — фыркает Федос. — За тебя же потом примемся. Но мне все равно всегда было интересно узнать, как эта штука сработает на вампирах. Посмотрим? И тогда он делает это. Наверное, Лали никогда не сможет забыть этот звук. Челюстные кости хрустнули. Разрыв мышц и кожи на лице напоминал что-то, похожее на то, как рвется ткань. Серафим успевает только… захрипеть. Так люди хрипят, умирая. От болевого шока, кстати, тоже можно. Его нижняя челюсть, разорванная, болталась только на каких-то ошметках мышц. Язык вывалился изо рта и, не имея опоры, безвольно повис вниз. Глаза Серафима закрыты — очевидно, он просто не выдержал боли, а нависший над ним Федор ржет в голос, когда берется за нижнюю челюсть, начиная ей шевелить вверх-вниз, влево-вправо… Еще один клочок кожи надрывается. Если челюсть оторвется совсем… они уже ничем, блять, не смогут прирастить ее обратно. — Ну, а теперь, — бодро начинает Федос, — парни, раздевайте ее! Лали визжит. Один из охотников замахивается, чтобы ударить ее по лицу, потому что этот ультразвуковой писк больно долбил по ушам, блять. Второй берется за края платья, намереваясь его просто порвать, но тут… Они все останавливаются. Федос присвистывает, пнув Серафима под бок, и объявляет: — Парни, да он еще живой!.. И Лали не знает, что хуже — то, что сейчас над ним продолжат измываться, или то, что, если друг все же отключится, над ней просто надругаются. Она уже… не верит в спасение. Не верит в хороший финал. Пытки длятся уже несколько часов, но сейчас — от силы полдень. Вечерние сумерки наступят только в шесть вечера, и… Лали чувствует по Узам Крови, что Давид близко. Прям… достаточно. Не больше двадцати километров. Они с Глебом точно уже не в Москве — Лали уверена, что их с Серафимом тоже вывезли за МКАД. И… Вторые половинки не то что не успеют… Эти ублюдки просто успеют завершить свои грязные дела раньше захода солнца. И мысленно… Лапина с Давидом уже прощается. Серафим тихо хрипит, свистит чисто одним горлом, а Лали… плачет уже совершенно беззвучно. Это… разве каиниты здесь демоны, вырвавшиеся из преисподней? Нет. Это эти люди. Они превратили ее лучшего в состояние практически живого фарша. Они совершенно точно ее изнасилуют, и… Лали сейчас просто думает о том, в каком состоянии их найдут любимые. От Серафима… вероятно, останется лишь мясная куча с перемолотыми осколками костей. Глеб этого не вынесет. А Давид… обнаружит свою беременную невесту раздетой и… кто знает, что они будут делать с ее трупом дальше и каким именно способом убьют. Может, просто отрубят голову, как этому Елисею, глаза которого до сих пор не закрылись и так смотрят на нее бездушными стекляшками. А может… придумают что пострашнее. А если выпотрошат, к примеру… где-то в кучке органом брюшной полости останется… совсем маленький эмбрион… За что судьба так поступает с ними? Серафиму и так много досталось, а Лали… только-только поверила в чудо. Давид и Глеб точно всех убьют. Выследят, сделают с ними вещи в разы хуже, но… заполнит ли эта месть пустоту внутри?.. Кажется, это понимает и Глеб. Теперь он просто отполз к стене амбара, в тотальном безумии раздирая свои же щеки ногтями. И… он чувствовал все. Он чувствовал все, что нелюди делали с Серафимом, и… Давид иронично оказывается вторым сородичем в его жизни, который видит… его слезы. Великому московскому Князю Камарильи было так… так страшно, так больно и… Смиренно. — Мы с тобой в блядском Реутове, — упавшим тоном говорит Голубин так невнятно, словно это у него не было нижней челюсти. — Они — совершенно точно в Железнодорожном. Эти пидоры увезли их в ЗаМКАДье, прикинь, да?.. Мы не успеем. Если побежим, поедем прямо сейчас… просто спалимся, не добравшись до них. И сделаем больнее. По всем фронтам. Но… Ты не представляешь, что они с ним делают. Нам не успеть… Давид буквально за секунду преодолевает разделяющее их расстояние. И тогда он просто… Хотелось, блять, въебать. Чтобы вот аж все зубы повылетали, чтобы аж кровью закашлялся, чтобы… Чтобы не смел, блять, этого говорить. Чтобы даже рта не смел открывать, произнося эти страшные слова! Но Давид… каким-то чудом еще способен отдавать себе отчет в том, что делает. Если ударит, это прочувствует Серафим. И, возможно, это будет последней каплей, от которой измученный блядскими пытками Кайнов просто отключится. И тогда… тогда очень больно сделают Лали. Мысль о ее благополучии — единственное, что поддерживает в Давиде сейчас силы. Он не позволит. Он не позволит, блять, своим девочкам погибнуть! — На меня посмотри, блять! Посмотри! — рычит Давид. Он буквально насильно заставляет Голубина отодрать руки от лица, почти крича: — Ты ему, блять, больнее сейчас делаешь! А вместе с тем — удерживал в сознании. Рефлекторно Серафим пытается что-то промычать, ведь… После такой боли нервные окончания просто умерли. Ему уже не больно. Ему просто никак, но каким-то чудом он все равно чувствует, как ногти скребут кожу, оставляя кровавые полосы… — Знаешь, как будут звать нашу дочь?! — продолжает бесноваться Давид. Чистая ярость. — Серафима. Ее, блять, будут звать Серафима, в честь твоего живого жениха, которому ты сейчас очень нужен. Слышишь меня, блять, нет?! А сам… почти молиться готов. Тот Бог их не услышит, но их… мог услышать сам Каин? Каин, который… сможет ли он уберечь своих детей? Ведь они… они, блять, этого не заслужили. Кто угодно, блять, но только не Лали, Серафим и малышка Серафима, которая даже не успела увидеть этот мир! — И они еще будут нянчиться с малышкой, слышишь? Они, блять, будут! Будут еще, блять, скакать горными козочками, выбирая игрушки и все такое… И свадьбы. У нас еще у обоих будут свадьбы с нашими любимыми, понял? И, мать твою, Глеб, если надо, я телепортируюсь, блять, но твой Серафим еще будет помогать моей Лали выбирать свадебное платье! А в это время… Теперь для того, чтобы Серафим не упал, его держит один из выблядков, тем самым избавляя от своего общества Лали. Второй тем временем приносит некую тряпку и… воду. Зачем им, блять, вода?.. — А это я, кстати, сам придумал, — все с той же безумной улыбкой продолжает Федос. Он весь, блять, в крови Серафима, но он явно этому был лишь рад. — Тебе понравится, Малкавианин!.. И тогда, прямо на глазах Лали, они начинают ему заталкивать в рот тряпку. Без нижней челюсти это происходит весьма легко, но от активных манипуляций те ошметки кожи и мышц, на которых она держится, опасно натягиваются. Серафима тошнит от того, что ему лезут пальцами прямо в горло, но Федос только заливается: — А че, блять, а как Князю своему сосешь? Или у него настолько маленький? Давид вот тоже не понимает, что происходит. Ведь на его глазах Глеба тоже скручивает от рвотного позыва, потому что… В этот момент в Серафима начинают вливать воду, тем самым проталкивая тряпку глубже. Лали и саму предательски мутит от того, что она сейчас видит. Тряпка была довольно длинной — лохмотья какие-то грязные, а Лали… видит, как этот Федор теперь держит лишь лоскуток, торчащий из горла Кайнова. Ее сердце долбит все сильнее, то и дело болезненно напираясь на кол, когда она смотрит… как железное ведро стремительно пустеет. Вода льется Серафима в горло, заставляя его рефлекторно глотать, потому что иначе та попадет в трахею, а оттуда — прямо в легкие. При жизни Лали не умела плавать. В раннем детстве чуть не утонула в Черном море, когда ездила на отдых с родителями, и воды нахлебалась знатно. И сейчас она видит, как Серафим захлебывается, понимая… что грязная вода уже прожигает альвеолы. У Лапиной уже даже нет сил плакать — пока что, пока отвлеклись от нее. И ей так херово просто от осознания… что Серафим вызвался на пытки сам, добровольно, лишь бы… как можно дольше не трогали ее. Крови много. Воды — тоже. Теперь эти две жидкости мешаются в грязно-розовую жижу, подтекающую аккурат к туфелькам Лали. И она просто… тихонько всхлипывает. Глаза печёт — без слез и возможности моргать они начали быстро ссыхаться. А в это же время… Глеб аж на четвереньках стоит, выблевывая всю выпитую за последние сутки кровь. Легкие жжет, пищевод безбожно дерет… он уже не понимает абсолютно ничего. Не ориентируется даже в собственной личности, ощущая лишь агонию боли любимого. Но еще хуже становится… когда появляется ощущение, словно из его желудка что-то насильно дергают вверх. Лали видит, что Серафим даже не может кричать. Грубую ткань тащат по пищеводу обратно вверх — она набухла от воды, а еще… там же желудочный сок. Лапина слышала давно, что человеческий-то обладает таким уровнем кислотности, что способен прожечь кожу, а вампирский точно был… еще хуже, ведь большую часть времени, когда они лишь пили кровь, его выработка организму не требовалась. Желудочный сок был нужен лишь тогда… когда телу надо было переварить что-то из человеческой еды — потому что организмы сородичам не требовалось ходить в туалет, как людям, и потому все, что попадает в желудок необходимо было просто растворить. И снова кровь. Кровь и… желтоватая едва ли не кипящая жидкость. Желчь. Желчь, капающая с конца тряпки… Ведь они, блять, как раз поели попкорн. — О, нихуя, — аж присвистывает довольный Федор. — А вот это я не знал. Какой необычный опыт, скажите, ребятки, а? Естественно, обращался он к Лали и Серафиму, но ни один из них ответить ему не мог. В это время желудочный сок уже разъедал гортань Кайнова. Он был настолько ядовитым, что незащищенные так же сильно, как желудок, стенки просто начинали медленно плавиться от его воздействия. И эта непередаваемая смесь запахов — кровь, желчь… и горелое мясо. — Не-не-не, блять! — ржет главный охотник, снова замахиваясь, чтобы наотмашь ударить Серафима. — Мы теперь с тобой не закончим! Мне, блять, интересно узнать, сколько ты еще выдержишь! — Но Федь… — вяло начинает один из ублюдков. — А девка? Ты обещал… — Подождете! — беснуется тот в ответ. — Никуда она от вас, блять, не денется! Еще воды несите! В какой-то момент Давид от Глеба просто отползает. Это происходит еще трижды — на второй раз в Голубине уже нет ничего, но от этого спазмы становятся только еще более мучительными. Деймур тупо смотрит на расплывающуюся под сейчас совсем не элегантным Князем лужу крови и сам не замечает, что просто сложил руки в молитвенном жесте. Он не понимает, кому сейчас настолько страшно — ему или Лали, их чувства сейчас буквально слились в одно состояние абсолютно животного ужаса, но… Давид все равно просит. Не за себя, не за Глеба. Он просит за Лали, девушку, которая стала для него миром, ради которой он изменился, он просит за малышку Серафиму, которая обязана узнать, как сильно ее здесь все любят и ждут, он просит за самого Серафима, который не заслужил умереть вот так. Ведь чудеса… они же случаются, да? И сейчас им могло помочь только чудо. И он молит, блять, всех, Бога, Каина, самого Серафима, чтобы он просто… продержался еще чуть-чуть. Чтобы они не коснулись Лали. Ведь, ослепленный ужасом, Давид даже не осознавал, что ее может настигнуть пытка совсем другого рода. Им надоедает только тогда, когда Серафим начинает воду уже просто заглатывать — организм… перестает сопротивляться. Он сейчас — просто мешок с костями, который не чувствовал… ничего. Та самая стадия, когда тебе настолько больно, что ты уже просто не воспринимаешь эту боль. А ведь он не смел даже желать, чтобы… это быстрее закончилось. Ведь тогда они доберутся до Лали и малой, и Серафим, завалившись в лужу собственной крови и желчи, оставляющей пузыри ожогов на лице, иррационально молит, чтобы его мучили как можно дольше. Но у него… у него совсем… нет сил… Тело начинало ощущаться таким легким… В глазах темнеет, и он лишь отстраненно замечает… всполохи огня?.. Откуда огонь?.. Приспешников своих Федор заставляет содрать с него ботинки. На этом их подобии базы еде много всяких левых чуваков, и все сейчас с повышенным энтузиазмом наблюдают за тем, как один смазывает вампиру ступни чем-то блестящим, пока второй занимается костром, а лидер их просто… курит, блять. — Че, думаешь, сработает? — ржут откуда-то со стороны. — Разумеется! — ржет в ответ Федос. — Но если он и это, блять, переживет, я охуею. Так и лежа на грязном полу, Серафим все смотрит на Лали. Он бы и хотел ей улыбнуться, но… с отвисшей нижней челюстью это очень сложно. И он просто смотрит, смотрит, не понимая, что в какой-то момент начинает… видеть вместо золота ее волос совсем другие, в которые словно целую вечность назад запускал пальцы, заплетая косички… как снова, как будто бы, видит родные глаза… руки чувствует… И становится… тепло. Разумеется, Серафим не осознает, что тепло ему становится от того, что смазанные жиром ступни начинают медленно-медленно пропекать на углях. Лали не знала, сколько прошло времени. За этими ужасами казалось, что они находятся здесь не с утра, а, как минимум, вечность. Веры ни во что… у нее не было. Охотники все активнее облизывались на ее окровавленное тело, ржали, говоря что-то о шашлыках… Про эту пытку Лапина тоже слышала — кажется, «испанский стул», называется?.. Когда смазывают ноги жиром и просто… не прижигают, а именно что пропекают. Плавящийся жир приносить намного больше боли, чем огонь, буквально заставляя кожу слезать вместе с мясом… до костей. Глаза болят. Глаза так сильно болят… что очередная попытка заплакать особенно сильно жжет припухшие воспаленные веки. Время точно шло вперед. Эти крохотные окошки под самой крышей… Лали точно могла отследить, что стало будто… темнее. Будто небо заволокло пасмурными лучами, но при этом было видно, что оно практически чистое. Но Лали… не верила уже. Она не знала, получится ли… выжить. Она знает, чувствует, видит, что Серафим еще в сознании, и это… ужасно. Потому что она не видит сейчас друга, перед ней на полу лежит просто… мясной ошметок. Руки-ноги вывернуты под неестественными углами, челюсть болтается на тонких нитях, некогда бывших мышцами, череп словно скукожен под давлением венца, который так и не сняли, лицо залито кровью, на руках нет живого места — их тоже обкапало желудочным соком, и теперь… ей кажется или… она видит… кости его ног?.. Нет. Нет-нет-нет!.. Это просто не может быть Серафим, это… не он. Все это — ненастоящее. Ничего не происходит. Это — кошмарный сон, это… такого же просто не бывает, да?.. Нормальная не-жизнь вдруг кажется такой… далекой. Будто и не было ее никогда. Будто не было Давида, не было прекрасных ночей с ним, не было их любви, нет… Серафимы… А Лали всегда была здесь, да? Она в аду?.. Грань между реальностью и призрачными далями стирается. Лапина действительно не понимает… Это она осталась там, во вчерашнем вечере, когда только проснулась, а Давид ее целовал в кровати, нежно водя кончиками пальцев по животу?.. А вот это — кошмарный сон?.. Или она всегда была здесь, а все хорошее было просто фантазией воспаленного разума, цепляющегося за жалкие попытки остаться в своём уме?.. Она не плачет. Сейчас. Иногда жгучая полопавшиеся на глазах капилляры пелена все же настигает. А потом опять высыхает. И так по кругу. Потому что охотники держат ноги Серафима на углях, пока те не затухают, а потом еще рассуждают, как собрать с пола его так, чтобы не развалился на кусочки. Им хотелось превратить его в чистый фарш, как показывают в боди-хоррорах, да?.. А потом они доберутся до нее. И даже Каину неизвестно, что сделают, когда… — Твой дружок вот-вот откинется, — вдруг слышит вкрадчивый шепот она, щеку снова обдает зловонным дыханием откуда-то из-за спины. — Я думаю, мы можем… тебя подготавливать. Сальные мерзкие ручищи проходятся по ее плечам, скользя к линии декольте, намеренно задевая кол, чтобы тот в сердце впился под новым углом. И тут… да Лали доходит. Все реально. Все, блять, более, чем реально, и сейчас они ее… Она и не замечает, что небо приобрело закатные оттенки. Всполохи ярких цветов… розового, оранжевого и местами почти сиреневого… Ультрафиолет есть и в тени — до сорока процентов. Потому вампиры не выходят днем вообще — им не спрятаться ни в тени зданий, ни под стереотипными зонтиками. Каитиффы в своем Серебряном бору докажут — они перманентно познавало на себе ожоги первой степени. До нормального заката, который будет безопасен, еще оставалось с полчаса точно… Но едва Глеб, внезапно приходящий в себя, понимает, что нет прямых солнечных лучей, он вскакивает на ноги. Шатается, как пьяный, хромает, но… — Быстро, блять, в машину!.. — и даже находит в себе силы хрипеть… словно изодранной глоткой. Серафиму по новой давят на череп, ожидая, когда же он расколется, как грецкий орех, и споря, сможет ли вампир еще жить, если у него будут торчать наружу мозги. А один из уродов уже берется за кружево на вырезе Лали, примеряясь, как его удачнее порвать, и… Она из последних сил пронзительно визжит: — Нет!.. Не трогайте меня, ублюдки чертовы!.. И тогда случается это. Давид не ебал, как они ехали. Он ничего не помнил с момента, как они оба осознали, что уровень ультрафиолета достаточно спал, чтобы они могли выйти и не вспыхнуть в ту же секунду. Да, их обоих все-таки немного подпекло, но это меркло на фоне панического ужаса за своих любимых. Он просто… сел за руль — Глеб не то что вести был не в состоянии, он просто… себя на ногах держал с трудом. А Давид гнал. Гнал так, как будто у него, блять, как минимум отросли крылья. На протяжении дороги они не встречали ни единой машины, которая могла бы их замедлить, и Деймуру хочется так глупо думать, что он все-таки был услышан. Он все еще… пытается верить в чудо. Двери нужного склада не просто выбивают — их сносят абсолютной яростью. И первое, за что цепляется взгляд Давида — это за то, что какой-то мерзкий уродец… Он посмел коснуться ее. А дальше — щелчок. Охотник, что пытался раздеть Лали, буквально взрывается изнутри. Ошметки его органов и крови пачкают его драгоценную невесту, и это вызывает в Давиде еще больший порыв чистой ярости. Как они… как они… смели? Ее… Кто-то из тех, кто посмелее, еще пытается выстрелить, но Тауматургия озверевшего регента настигает их быстрее. Люди лопаются, как настоящие мешки с кровью, коими для него они и являются. И теперь… все вокруг залито алой жидкостью, но Давид продолжает убивать каждого. Перед глазами — красная пелена, и он не замечает, что один из охотников, самый главный, сбегает… Он останавливается только тогда, когда оказывается перед Лали. К этому моменту здесь нет ни единой живой души, Давид уверен в этом абсолютно точно. Только обрывки одежды плавают в лужах крови, смешанных с кишками и сырым мясом, но ему… так поебать. Он видит ее, живую, физически — почти невредимую, только ткань платья была чуть порвана, и он… он задыхается, блять, хотя вампиры и не могут этого сделать. Кол. В ее груди — кол. И Давид… Он никогда не забудет этого. Как ебучая осина торчала из груди его прекрасной принцессы, как все вокруг было залито ее кровью, как… не слышал стука ее сердца. Оно сейчас не могло стучать полноценно. Но он слышит слабую пульсацию еще одного, совсем маленького сердечка, и… Они живы. Его прекрасные, сильные девочки живы, они справились, он успел, они вместе, они… — Лаль… Лалечка… — сбивчиво шепчет Давид, когда ему… приходится взяться за кол. — Я сейчас, я сейчас, потерпи еще немножко, пожалуйста, я сейчас… Он очень старается быть как можно более аккуратным, но она все равно скулит от боли, когда он вытягивает кол из ее груди. На его месте остается дырка, а Давид лепечет совсем бессвязные слова успокоения, когда вытаскивает ебучие железяки из ее глаз и тогда прижимает к себе, крепко-крепко обнимая. — Я с тобой… Все хорошо, любимая… Ни одна тварь тебя не тронет… Все хорошо, я тебя люблю… Я вас люблю… С малышкой тоже все хорошо, слышишь? Все хорошо, Лаль… — продолжает бессвязно лепетать Давид, и он не понимает сейчас… Почему так сложно разговаривать? Почему слова так тяжело идут? А. Оказывается, он плачет. Так долго держался, а сейчас, когда снова смог ее обнять, он просто… просто… Кровь. Дыра в ее груди пульсирует и сочится алой жидкостью. Кол ослабил регенерацию, и сейчас Давид, не отстраняя Лали от себя, подносит к губам свободную руку и вспарывает себе запястье клыками. В макушку целует, баюкая в объятиях, теперь поднося окровавленную руку уже к ее губам, чтобы смогла попить. Его витэ сможет ее исцелить, тогда начнется регенерация, все будет хорошо, ей не будет больно… А ему… Ему еще надо будет собраться, чтобы воспользоваться Тауматургией. Ведь рядом кучкой фарша лежит Серафим, и там… все плохо, блять. Лали, кажется, едва не отключилась сразу, как услышала, что все в порядке с ребенком. У нее сейчас нет слез — глаза высохли настолько, что казалось, в каждый засыпали по столовой ложке песка. Но… витэ Давида ощущается для нее самым наивысшим благословением. Его кровь для нее буквально сладкая, а не смердящая, как у всех этих охотников вокруг, от которых… в прямом смысле остались только мокрые места. И сейчас она чувствует… чувствует, как моргать становится совсем не больно — к глазам возвращается нормальный уровень влаги, а дыра в груди саднит все меньше, и кожа вокруг даже начинает чесаться, как бывает, когда раны активно заживают. Воткнутым колом охотники, кажется, сломали ей два ближайших к сердцу ребра, но теперь они щелкают, как когда намеренно хрустишь костями, заново нарастают и мышцы, и нервные окончания… С мощной витэ любимого мага крови Лали действительно перестаёт быть больно. Физически. Но точно, блять, не морально. До мозга слишком медленно доходит, что она снова может шевелиться, двигать конечностями, что ее обнимает буквально ревущий муж… Но сейчас сама Лали не плачет. Она чувствует; что любая мелочь может стать спусковым крючком, и она разрыдается, как последняя мразь, но сейчас… — Я… я в порядке, я… нормально… — сбивчивым шепотом лепечет Лапина Давиду в шею, практически на нем повиснув. — Помоги… помоги Симе, пожалуйста, помоги… У нее действительно нет осознания, что они спасены. Есть только… долбящее вот это вот в голове… что надо спасти Серафима, они обязаны, блять, они… — Он брал на себя все пытки, — продолжает сипеть Лали. — Чтобы они… не трогали… меня… Давид, они хотели… хотели… меня… У нее нет сил снова взглянуть на лучшего друга… потому что она так боится — а если это будет… последний взгляд?.. Нет… Нет, она не хочет запомнить Серафима… таким… И до последнего ни Лали, ни Давид не понимают, почему так… тихо. Почему Глеб не издает ни одного ебанного звука. А ведь… Голубин сидит на коленях прямо в кроваво-мясном паштете из охотников. Он не может произнести… ни звука, блять. Вот как… от шока, бывает, люди просто… немеют. Лали не к месту вспоминается, что в ее любимых «Ранетках» Наташка вот так несколько месяцев вообще не разговаривала. А Глеб… его колотит крупной дрожью, руки буквально ходуном ходят, а взгляд, направленный на Серафима… просто мертвый. И чёрный. Зрачок практически поглотил собой все светлые радужки. Сначала он тоже тянется к колу, но… в последний момент себя одергивает, потому что понимает — если сейчас освободить его обездвиженное тело, то он может чисто рефлекторно задергаться… от боли. И тогда все эти вывернутые суставы, разломанные кости, отошедшие хрящи… они просто не смогут встать правильно при сращивании… В котором сейчас действительно может помочь только Тремер и их Тауматургия. Придется запускать регенерацию искусственным путем с помощью магии крови. Венец… Глеб тянется и к нему, но старается думать… думать, блять, а не действовать на эмоциях… Если снять эту штуковину с его головы, где гарантия, что череп просто… не рассыпется на осколки, а мозги не вытекут?.. Мозги. Кости. Челюсти… Глеб сейчас буквально видит любовь… да всего своего существования практически разобранным на запчасти. Кровь ему тоже давать нельзя — у него разодран и выжжен пищевод. И… и… — Пожалуйста… — скулит Голубин, боясь даже дотронуться до своего еле дышащего жениха. Только… взгляд на Давида снизу вверх переводит, и… никто и никогда не видел, как Вентру с таким видом умоляет на коленях. — Помоги ему настолько… насколько можешь… чтобы мы могли его… транспортировать… И его голос звучит так… высоко и тихо… умоляюще… Глеб не сможет жить, если… нет, блять, он не захочет, он не будет… Все инстинкты Давида сейчас буквально вопили о том, что надо хватать свою беременную женщину и как можно скорее съебывать из этого царства боли и крови. Но Лали его умоляла, и Глеб умолял, и… Деймур задерживает взгляд на перекрученном через мясорубку Серафиме. Серафиме, которому он был… так обязан, блять. Так обязан… Очевидно, что внутренне для Лали этот ужас не останется без последствий, но физически она цела, и все благодаря своему лучшему другу, который… защищал обеих. Ведь… а сталось бы с мразей, блять, разобрать вот так же на кусочки Лали?.. А перед этим… она не сказала прямо, но все, мать их, было так очевидно… Давид сжимает кулаки едва ли не до треска костей, шумно выдыхает и… На нем сейчас была огромная ответственность. Его испуганная невеста, пережившая самое страшное. Совершенно отлетевший от ужаса Князь. И Серафим, для которого сейчас любое неосторожное движение могло стать решающим. Нет, вампиры не могут умереть от боли, но… Очевидно, что если у него, например, отвалится челюсть, не-жить дальше он не захочет сам. Именно этим и решает заняться Давид. Кол в сердце и венец на переломанном черепе требовали кропотливой работы и больше времени, которого у него не было. Ему нужно было обезопасить свою любимую и их ребенка. Но… с держащейся буквально на соплях челюстью они физически не смогут транспортировать Серафима. Поэтому Давид… Он целует Лали в висок, выдыхая обещание все исправить, и тоже садится на колени прямо в кровавое месиво, им же и учиненное — хотя ему категорически не хотелось ее от себя отпускать. Глеба берет за запястье — его, оглушенного, буквально приходится силой подтянуть ближе к себе, чтобы помогал. Его ладонь Давид устраивает под подбородком Серафима, заставляя держать челюсть. Очевидно, что Голубин, которого трясло от ужаса, сейчас не лучший помощник, но Деймур требует — гораздо мягче, чем в амбаре: — Держи. Ровно. Соберись, пожалуйста. А сам… тоже щеки Кайнова касается. Кровоток нарушен. Мышцы, сосуды — они все не сообщаются между собой, что тормозит регенерацию. При условии наличия кола в груди она становится почти невозможной, но для Тауматургии никаких помех не было. Давид прикрывает глаза, делает глубокий вдох и выдох… По сути, ему нужно было сработать с каждым сосудиком отдельно. Поток крови из разорванных в ходе пытки частей необходимо было соединить, а потом держать их, пока регенерация не сработает. При этом витэ необходимо было наполнить магией, чтобы процесс вообще заработал. И это, на самом деле, очень кропотливая работа, сходная с тем, что обычно делают нейрохирурги, но… Серафим спас его девочек. И пусть Давид не может оказать ему полноценную помощь, он… обязан, блять, сделать хоть что-то. Так проходит время. Достаточно много. За ним неотрывно наблюдает две пары глаз, и в какой-то момент Давид понимает, что и ресницы Серафима слабо-слабо трепещут. Но он не позволяет себе отвлекаться, буквально заново приращивая нижнюю челюсть к верхней. И только тогда, когда ему кажется, что кропотливая работа окончена… — Отпускай, — командует он Глебу. А Голубин так растерянно головой мотает, явно боясь, что если он сейчас уберет ладонь, челюсть просто отвалится, и его жених останется… да инвалидом, блять. — Все хорошо, Глеб. Отпускай. Но ему все равно приходится… оттянуть его ладонь самостоятельно. И да, челюсть остается на месте. О том месиве, которое было здесь недавно, напоминают только кровавые дырки на щеках, но и они постепенно срастаются благодаря запущенной Давидом конкретно в этой зоне регенерации. — Я вызвоню Даню и Венцену, скажу, чтобы оба летели в «Психбольницу», — выдыхает Давид, медленно-медленно поднимаясь на ноги. — Поехали, блять, отсюда… Но как только он оборачивается к Лали, чтобы взять ее на руки… Она отшатывается назад, стоит ей увидеть собственные протянутые к мужу руки. Да, она почти вся перепачкана в чужой крови, но… Лали замечает, блять. Отлично чувствует, что правой ладони аж прям даже физически некомфортно, и… Вот он — спусковой крючок для истерики. — Кольца!.. — вдруг из ее только заживших глаз аж двумя хрустальными фонтанчиками брызгают горькие слезы. — М-мальчики, п-подождите… они… они забрали их!!! Эти уроды, они содрали их с нас!!! К-колечки, н-наши колечки… Тот… тот ублюдок, который меня лапал… он их к себе в карман запихнул!.. Я… я видела… И новое Лали не хочет. Она уверена и в том, что, когда очнется Серафим, и его настигнет эта же мысль, он тоже другой перстень не захочет. Эти кольца… первые. И они были такие идеальные, такие волшебные, такие… — Я не могу-у-у!.. — аж воет Лапина, потому что это становится той самой последней каплей, после которой внутренний кровавый бассейн просто… переполняется и выходит из берегов. — Не могу, не могу, не могу!.. Мое колечко!.. — Ты найдешь?.. — тихо спрашивает Глеб, очевидно, обращаясь к Давиду. Он тоже слишком хорошо знает своего жениха и… понимает, что тот бы сейчас ревел вместе с Лали, если бы… не приходилось думать о том, как его, бессознательного, транспортировать в «Психбольницу» так, чтобы сломанные кости и вывернутые суставы не пострадали еще сильнее. — Я пока поищу… хоть что-то, во что можно обернуть Симу… — уведомляет Глеб по-прежнему дрожащим от ужаса голосом, не имея ни малейшего желания сейчас от Кайнова отлипать, но… Должен же быть к ублюдков на этом складе хоть полиэтилен какой?.. А Лали… Лали аж заикается и кашляет от того, как дурниной навзрыд ревет, обняв саму себя за плечи. А ее слезы… Это то, чего Давид никогда в жизни не хотел ни видеть, ни слышать. Он все это время держался, как мог, потому что понимал, что если сломается сейчас и он, то будет… совсем плохо. Но то, как его Лали рыдает навзрыд, как буквально воет, оно просто… У Давида внутри все трещит. Он чувствует, блять, как у самого сейчас щеки снова мокрые, но… Он снова подходит ближе к Лали, коротко обнимая ее. По спине гладит, бессвязно лепеча: — Я сейчас, Лаль, я сейчас… Ты только не плачь, пожалуйста, я сейчас… Она ведь и сама вся в крови того ублюдка. И сейчас, в этом месиве из органов, мяса и разорвавшихся до осколочного состояния костей, очень трудно что-то определить. С трудом заставив себя отойти от Лали, Давид по памяти идет к тому стулу, на котором до этого ее держали, и… Ему снова приходится упасть на колени прямо в эту зловонную лужу. Тауматургия могла помочь Давиду хотя бы примерно определить наличие металла, но тоненький вой Лали лишает его остатков, блять, здравого смысла. Он просто вслепую роется в чужих останках, нещадно пачкая руки, но не испытывая и тени брезгливости. Ему просто надо… надо скорее найти кольца. Он обязан, блять, он обязан! И вот наконец… Он замечает блеск. Кольцо, которое Давид дарил Лали, переливается все еще ослепительно, хотя и перепачкано остатками мразей. Деймур вцепляется в него, как утопающие хватаются за спасательный круг. А вот с перстнем Серафима еще приходится повозиться, потому что искать в луже крови красный рубин — это извращение, блять, но его поиски увенчиваются успехом. И тогда Давид буквально летит к Лали. У него руки — почти по локоть в крови, кольцо — тоже в ней, и он обязательно закажет какую-нибудь дорогущую чистку, но сейчас… Сейчас Деймур перехватывает ее трясущуюся ручку и просто… снова надевает кольцо на безымянный палец. Замирает, глупо-глупо смотря на блеск розового бриллианта-сердечка, и тогда просто… — Ты ведь… ты же станешь моей женой снова?.. — совсем бестолково вопрошает Давид, смотря на Лали со слезами на глазах… и только сейчас, блять, осознавая в полной мере, что мог… Он действительно мог потерять ее сегодня. А она, напротив, только сейчас и успокаивается. Смотрит то тоже на уже родные переливы розового бриллианта, то в абсолютно мокрые глаза Давида, и… Лали все еще заикается, но хотя бы прекратила плакать, и теперь… — К-конечно, мой с-самый… чудесный… бесконечное число раз… д-да… А она ведь недавно выяснила, что даже то страшное число, которое она называла ему тогда… не самое большое. Лали никогда в жизни и не-жизни не была хорошим математиком, но… Специально выяснила, что существует некий «гугол», в честь которого, вероятно, названа известная поисковая система, и означает это слово десять в сотой степени. А еще есть «гуголплекс» — это десять в степени гугол. А еще есть число Грэма, и это — самое большое число, когда-либо использованное в математическом доказательстве. И именно с такой силой Лали Давида любит. И именно столько раз готова говорить ему «да». И обязательно ему все эти научные стучки расскажет, как только они будут дома и в безопасности, и… — Знаешь, — ломко улыбается дрожащими губами она, так и смотря Деймуру в глаза. — В Америке очень любят повторять свои свадебные клятвы… и заново играть церемонии просто по приколу… Мы тоже так можем, да?.. — Помогли бы!.. — совсем слабо выдыхает где-то позади них Глеб, которого колотит и колотит просто… от одного вида состояния Серафима и осознания, что он сейчас… Реально будет заворачивать своего самого любимого на свете жениха в чертов чёрный полиэтилен, словно труп, чтобы одна голова торчала. Ничего… ничего. Скоро они будут дома. *** И только они отъезжают от злополучного склада в одном из районов проклятой Глебом Балашихи, когда… Напротив железных дверей буквально взрываются два канализационных люка. Вот прям как в американском фильме про Годзиллу из девяностых, когда крышки люков отлетали от мощи истинного Зверя, рвавшегося на свободу… Это были Носферату. Разумеется, самый с виду тихий и, пожалуй, ошизевший Малкавианин присутствовал на собрании совета и… Андрей потом, как обычно спустившись в канализацию к Носферату, все им доложил… и те рванули через сточные воды и разные подземные разветвления на всей возможной вампирской скорости. Никто из них, разумеется, не понял, куда и зачем спиздили Лали и Серафима, и найти их удалось лишь по взломанным геолокациям телефонов их древних дедов, даже об этом не догадавшихся… но вот — Виола и Артем были здесь, чтобы спасти предметы своего воздыхания и терпкого животного желания. — Серафим!!! — визжит Виола, то и дело срываясь и скача кузнечиком со своей сгорбленной спиной. — Серафим, любовь моя, я иду!!! Как она могла допустить, чтобы с ним что-то случилось?.. И вот сейчас… Сейчас они с Артемом спасут их с Лали, и красноволосый Малкавианин и его эстетичная подружка-Тореадорша точно поймут… Кого они должны любить на самом деле!.. Однако, когда эти горе-спасители врываются на склад… Они никого не находят. Только лужи запекающейся крови, осколки костей и кишки, но никаких Лали и Серафима. Артем растерянно оглядывается, хрустя искривленной шеей, пытается принюхаться, и тогда он… понимает. Он чувствует Тремерскую вонь. Чувствует и Князя. Ну конечно же, блять. Конечно! Ворвались, благородные, идеальные, спасли… Но они ведь допустили эту ситуацию! Допустили похищение! Очевидно, что уже совсем скоро объекты их пламенного воздыхания поймут, кого на самом деле должны любить, кто реально их сможет защитить от любой угрозы, ведь… В канализации Носферату вряд ли кто-то полезет по доброй воле. Там они будут в полной безопасности, там они все наконец будут счастливы, а пока… По бугристой коже подбородка Артема скатывается густая вязкая слюна. Они… так давно не пили человеческой крови. Все только крысы, крысы… А когда еще они смогут полакомиться? Как еще им стать сильнее, чтобы отвоевать своих любимых? И тогда Артем… первым падает на колени, чтобы жадно провести всей поверхностью языка по полу, собирая кровь и не позволяя себе упустить ни единой капельки. Не-жизнь полна разочарований, но… Приятного аппетита, блять.