Маскарад

Ru$ikkk xDdDdDddDd создал чат хуй! 1! 1! 1! 1

На аватарке канала красовалось ровно то, что было в названии — огромный хуй. Розовый, кстати.

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Княгиня Камарильская

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Жена Давида

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Муж Лали

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Князь всея Камарильи

Князь всея Камарильи изменил (а) название чата на Московский совет Камарильи

Князь всея Камарильи изменил (а) фото чата

Теперь на нем красовался совершенно унылый и слишком официальный логотип Камарильи. Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:07 : ((((((((((((((((((((((((((((((((

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя неправильный глеб.

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:08 : (((((((((((((((((((((

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя мзлфф

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя шут

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя ведьма из Блэр

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Сега

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Даня…

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:08 дане4ка такой загадочный блин класс: о

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя влюбился в суккубу.

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя прекрасная сирена

Княгиня Камарильская 08:10 Сук азазазазазаза

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя сквирт в лицо

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:10 о___О

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Красная Шапочка

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Мистер Мускул 💪🏻

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя лиса (рыжи)

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя фиолетови бро

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:12 а где волк блэт добавьте: ((((((((((((((((((( Красная Шапочка 08:12 Руслан, волк живет в лесу……… Красная Шапочка 08:12 В избушке……. Красная Шапочка 08:13 Скажи спасибо, что я подарила телефон Анжеле, и она теперь тоже тут Жена Давида 08:13 ОМГ Русик спасибо ты чудо!!! Жена Давида 08:13 Я ОЧЕНЬ просила его создать чат, потому что все должны знать про Жена Давида 08:13 ДЕВЯТНАДЦАТЬ САНТИМЕТРОВ Жена Давида 08:14 А ой Князь тоже тут??? Жена Давида 08:14 ПАДАЖЖИТЕ УДАЛЯЮ Князь Всея Камарильи 08:14 Поздно.

Жена Давида покинул (а) чат

Красная Шапочка 08:15 Княже, она про волшебную палочку, не велите казнить, у нас уже весь клан знает ведьма из блэр 08:15 Подтверждаю, у Тремеров такие есть ведьма из блэр 08:16 Дань, скажи им Даня… 08:16 Да!!! Подтверждаю!!! Даня… 08:17 У нас есть волшебные палочки для самых эм сложных заклинаний Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:17 так падажжите Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:17 стоп

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Женя Давида

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:17 ТЕМА ВОЛШЕБНОЙ ПАЛОЧКИ ДАНИ НЕ РАСКРЫТА Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:17 Я ХОЧУ ЗНАТЬ ПОДРОБНОСТИ

Даня… покинул (а) чат

Ru$ikkk xDdDdDddDd добавил (а) пользователя Даня…

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:18 ну пажалста: '((((((((((((( Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:18 ну по дружески Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:18 тебе что сложно что ли Сега 08:19 Рейв. Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:19 ах да точна Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:19 короче типа сега олегович приглашает всех на традиционный разъебный тусич в стиле брух Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:19 то бишь на священный рэйв Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:19 можете петь Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:19 можете не петь нам поебать Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:20 но присутствие обязательно Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:20 надо побуянить Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:20 и раскрыть тему волшебной палочки дане4ки :))))))))) Даня… 08:20 (((((((((((((((я не приду Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:21 все придут Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:21 даже князь придет Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:21 сим скажи ему Княгиня Камарильская 08:22 @Князь всея Камарильи говорю тебе что мы идем Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:22 ты пишешь ему пока вы лежите в одной кровати???? ¿? ¿??? ¿ Княгиня Камарильская 08:22 Ну типа)))))) Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:23 @Даня… это могли быть мы но ты не раскрыл тему своей волшебной палочки................ Жена Давида 08:23 Видеосообщение: *кружок, на котором сонный Давид лежит за спиной у Лали, обнимая ее и уткнувшись носом ей в плечо, и бухтит, что им всем пора спать, а она все равно показывает ближе, как он улыбается с закрытыми глазами и прижимается к ней плотнее, и своим тоненьким голосочком сообщает, какой Давид хороший. Вопрошает, почему он вот тут такой хороший, а со всеми остальными такой злой, особенно в интернете, на что он ей резонно отвечает, что тут у них реальная жизнь, и рядом любимая женщина, а интернет это хуйня для плохих людей. Лали говорит, что она вообще-то тоже сидит в интернете, и тогда Давид просит ее интернет удалить. Весь. Целиком.* Жена Давида 08:25 Соре, я просто хотела поддразнить Данечку и показать, что в одной кровати тут лежат как бы…… все????? Красная Шапочка 08:25 Не все: ( Жена Давида 08:26 А пора бы всем! Жена Давида 08:26 Нет ничего прекраснее любви! ведьма из блэр 08:26 Особенно той, в которой присутствуют волшебные палочки? Жена Давида 08:27 И даже если они не по 19 см Жена Давида 08:27 Данечка, расчехляй! Князь всея Камарильи 08:27 Я кину вас всех в архив, ваши ВОЛШЕБНЫЕ ПАЛОЧКИ загораживают мои важные рабочие чаты. Жена Давида 08:28 Ну конечно, ТАКИЕ длинные не могли не загородить……… прекрасная сирена 08:28 все в интернете такие смелые, а в жизни бы сказала такое в лицо? Жена Давида 08:28 ???????? Жена Давида 08:28 Пипец, это Виола что ли??? Жена Давида 08:29 Ты меня буллишь???? Князь всея Камарильи 08:29 Удалите Носферату из чата. Жена Давида 08:30 А некто под ником «сквирт в лицо» — это………. Князь всея Камарильи 08:30 Я дважды просить не буду. Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:30 сквирт это этот который второе лысое страхоебище Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:30 ща *___*

Ru$ikkk xDdDdDddDd удалил (а) пользователя прекрасная сирена

Ru$ikkk xDdDdDddDd удалил (а) пользователя сквирт в лицо

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:31 БЛЯТЬ А КТО ЕМУ В ЛИЦО СКВИРТИТ ТО о___О

влюбился в суккубу. покинул (а) чат

Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:31 ну и лан меньше народу больше кислороду Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:31 итак тема волшебных палочек не раскрыта Княгиня Камарильская 08:32 ДА ТЫ ЗАЕБЕШЬ Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:32 ладно я все понял тема волшебных палочек раскрыта не буду подставлять симочку Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:32 итак на рэйв рейв хуй знает как мне поебать в итоге все придут??????? Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:32 мы ж там типа сближаться должны тыры пыры попоем возможно набьем друг другу ебала поплачем красота Мистер Мускул 💪🏻 08:33 ГЛАВНОЕ НЕ ДЛИНА ВОЛШЕБНОЙ ПАЛОЧКИ А УМЕНИЕ ЕЙ ВЛАДЕТЬ Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:33 ЗАМЕТЬТЕ Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:33 ЩАС ЭТО БЫЛ НЕ Я Жена Давида 08:34 А если умение владеть волшебной палочкой соответствует ее длине? Жена Давида 08:34 Или даже ЕЩЁ превосходит? Жена Давида 08:34 Ну типа мой муж, например, так-то волшебник и… Красная Шапочка 08:35 Лаль, Васек сейчас выйдет из чата кажись Красная Шапочка 08:35 Возможно, ещё и под солнце Жена Давида 08:35 Лан-лан-лан! Жена Давида 08:35 Можем поговорить о чем-нибудь другом… большом… Жена Давида 08:36 Что вы думаете о мегалодоне и блупе? Жена Давида 08:36 Соре, у меня по размеру ток такие ассоциации мзлфф 08:36 о нет мзлфф 08:37 Анжела в онлайне……. Красная Шапочка 08:37 Дети должны быть предупреждены об опасностях в водоемах нашего города, чтобы не ходили гулять без разрешения отцов фиолетови бро 08:38 мегалодон и блуп сосатб, а вот анаконды в москве реке...... фиолетови бро 08:38 сам видел чуть не съели пришлось драться шут 08:38 я все еще ору, что блуп — это буквально...... бульк....... шут 08:38 типа вы нашли какой-то загадочный звук, у которого такая низкая частота, что он убивает людей. и потом такие «прикольно. будешь бульк». шут 08:38 ебучие червяки из Дюны. Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:38 вы че все следите за морской крипипастой шут 08:39 мне казалось, все так делают........ фиолетови бро 08:39 между прочим, это серьезно все пишут, что в морях стало все очень плохо, и морских тварей какая-то большая тварь заставляет выбрасываться на берег значит либо мегалодон, либо блуп фиолетови бро 08:40 НО АНАКОНДЫ ЛУЧШИЕ САМОЛЕТ СЪЕСТЬ МОГУТ шут 08:40 а ведь наши водоемы не прокормят ни блупа, ни мегалодона, ни анаконду шут 08:40 возможно они скоро примутся за людей Княгиня Камарильская 08:40 ВЫ ЧЕ НАТВОРИЛИ БЛЯДИ (все кто не Лали) МНЕ КАК ЭТО ТЕПЕРЬ ОБЪЯСНЯТЬ Княгиня Камарильская 08:41 ОН НАШЕЛ ВИДОСЫ С ЕБАННЫМИ АНАКОНДАМИ Даня… 08:41 Я всегда боялся воды........ лиса (рыжи) 08:41 Голосовое сообщение: *она плачет навзрыд на протяжении десяти секунд и уверяет, что больше никогда не выйдет из дома* мзлфф 08:41 Анжела, не бойся! мзлфф 08:41 я приду и защищу тебя мзлфф 08:41 напоминаю, что я больше года жил на пляже, я их всех видел и побеждал неправильный глеб. 08:42 Анжел, это правда, я лично видел, как он рвал им пасти Жена Давида 08:42 Сим, мой обладатель титанобоа теперь тоже верит Жена Давида 08:43 Пришлось объяснять, что все остальные анаконды будут преклоняться перед его анакондой ведьма из блэр 08:43 Ты же могла сказать, что таких просто не существует??? Жена Давида 08:43 Существует одна. У меня в кровати. Красная Шапочка 08:44 И в Москве-реке Красная Шапочка 08:44 Но они поменбше, разумеется…… Жена Давида 08:44 ЯЗЫК ФАКТОВ Князь всея Камарильи 08:45 Про них есть выпуски на Рен-ТВ. Князь всея Камарильи 08:45 Документальные фильмы не врут. Княгиня Камарильская 08:45 Я ж вам уебам потом сюжет каждого фильма перескажу, потому что мы теперь будем это смотреть Княгиня Камарильская 08:46 Или не перескажу Княгиня Камарильская 08:46 Спиздят вас инопланетяне, скормят ебучей анаконде, вот я тогда посмеюсь Княгиня Камарильская 08:46 Правила выживания будут знать только я, Князь, Лали и ее анаконда Княгиня Камарильская 08:46 Анин волк и так всех сожрет Княгиня Камарильская 08:47 Фсе заебали бляди Княгиня Камарильская 08:47 Шоб я ваших рож уебанских (кроме Лали и Аньки ладно) до ночи не видел лиса (рыжи) 08:47 Голосовое сообщение: *двухсекундное неразборчивое бубнение, в котором угадывается голос Макса, где он выясняет, кто именно ее довел до слез* Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:48 штош возможно мне стало немного неловко Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:48 жалеть о содеянном я конечно не буду Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:48 БАТЯ МАКС МЫ ПРОСТО УЧИЛИ РЕБЕНКА ЧТО НЕ НАДО ГУЛЯТЬ ОДНОЙ ПО СТРЕМНЫМ МЕСТАМ лиса (рыжи) 08:48 Голосовое сообщение: *трехсекундный бубнеж, в котором угадываются некие одобрительные интонации* Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:49 так че епта почти час пиздим Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:49 петь придете емае???? мне ток мой новый брат симо4444ка отписался *_* Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:49 данечка мой любимый котеночек тоже придет ведь у него нет выбора: Р Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:50 лали ты придешь со своей анакондой????? ¿? ¿? ¿ Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:50 главное не демонстрируйте ее масштабы в живую а то у нас же дети емае Жена Давида 08:51 Видеосообщение: *Лали поет песню Ники Минаж про анаконду, пока Давид, так и не прикоснувшийся к своему телефону, ржет у нее за спиной* Жена Давида 08:51 Разумеется, мы придем, мне зашел ваш эйсид хаус Жена Давида 08:52 Мужу не очень, но я сделаю так, что зайдет Жена Давида 08:52 И не волнуйтесь, я свою анаконду никому не показываю, я ревную Только на словах, а то в транс впадут даже не Тореадоры……. ведьма из блэр 08:52 Тогда, возможно, и мы придем неправильный глеб. 08:53 Я спою. мзлфф 08:53 я приведу Анжелку, по пути надо будет отбить ее у всех монстров кроме ее папы Красная Шапочка 08:54 Ты кого монстром назвал, пляжный зонт????

мзлфф покинул (а) чат

Князь всея Камарильи 08:55 Ложитесь спать, не отвлекайте от документальных фильмов. Жена Давида 08:55 Я помацаю свою анаконду: 3 Жена Давида 08:56 Симочке и Великому Князю приятного просмотра, остальным сладких снов! Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:57 ПАДАЖЖИТЕ ПАДАЖЖИТЕ Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:57 СТОЙТЕ ВСЕ Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:57 ЭТО ВАЖНО Ru$ikkk xDdDdDddDd 08:58 дане444ка, писку даш ебат? ;))))))

Даня… покинул (а) чат

***

Ночь после столь бурного обсуждения в чате для Давида начиналась с великих дел. Вопросом о том, как организовать Лали полноценное прощание с родителями, он начал заниматься еще тогда, когда впервые об этом узнал. Великому регенту Тремеров было под силам организовать простому заводскому рабочему из Архангельска повышение, ради которого ему нужно было переехать в Москву. Правда подробности о том, что с понедельника Виктор Сергеевич Лапин официально становится владельцем пятидесяти процентов акций «Газпрома», оставшаяся часть которых принадлежит государству, было решено пока приберечь. Тем более, еще нужно было поставить пару подписей в главном офисе, что находится в Санкт-Петербурге, где Давид организовал и покупку роскошной квартиры… В воскресенье днем Лапины прибыли в Москву и заселились в отель «The Carlton». По легенде, для них номер сняла фирма, но это тоже была заслуга Давида. Как и то, что на сегодняшнюю ночь ресторан «Novikov», находящийся на первом этаже, был полностью снят для того… Чтобы родители могли отпустить дочь. С моральной точки зрения, это будет тяжело, ведь Давиду нужно будет загипнотизировать их так, чтобы в их мозгу отключились мысли о том, что десять лет, почти одиннадцать, они были уверены, что их дочь пропала без вести. Зато потом… Схема уже проверенная, но не важно. Представиться ее мужем. Женихом все-таки как-то… не так надежно. Сообщить, что они переезжают за границу, поэтому встречаться в живую не получится. А дальше, с помощью этих телеграмов, можно будет отправлять кругленькие видео о том, что у них все хорошо, и даже иногда созваниваться. Даня вот боялся, что по видео его Карина или мама заподозрят, что с ним что-то не так, поэтому лишний раз носа из капеллы не показывал. Но Лали ведь с ипхоном обращается лучше, так что… Сегодня все должно быть хорошо. И вот сейчас Давид, проснувшийся первым, ластится к своей ненаглядной жене, точечными поцелуями покрывая ее лицо, чтобы вырвать из объятий сна, и почти что мурлычет все еще хриплым от недавнего пробуждения голосом: — Ла-а-аль, моя прекрасная жена, мое солнышко, просыпа-а-айся… Нас ждут великие дела… Пойдем, надо собираться. А она в ответ, даже ещё не открыв глаза, тут же улыбается и лукаво хихикает: — Я та-а-ак люблю, когда ты так говоришь… и ещё больше люблю, когда твой голос звучит вот так… У Лали буквально каждая клеточка тела мгновенно реагировала, когда у Давида прорезалась вот эта вот хрипотца. И она бы с радостью осталась в кровати ещё надолго, чтобы встретить начало этой ночи самым восхитительным образом и очередным эстетическим трансом, а заодно ещё немного посмущать Данечку и остальных Тремеров капеллы… Но Давид так довольничал, уверяя, что им куда-то нужно собираться, что в параллель к нескончаемому желанию вспыхнул и огонек интереса. Заинтриговал. И потому приходится кое-как разлепить веки, прижаться всем телом в ответ, ответив на каждый из тягучих сладких поцелуев, и потом протянуть: — А куда мы торопимся, м-м? Это какой-то сюрприз, да? Сюрпризы Лали любит. И ведь даже ещё не представляет, насколько этот будет судьбоносный и… важный. И ведь сначала Давид не хотел говорить. Хотелось увидеть искренние, неподдельные эмоции своей прекрасной жены от долгожданной встречи с родителями… Но потом он сам для себя признает — нет. Его прекрасная Лали, возможно, не выдержит, если не будет подготовлена заранее. Хрупкое сердечко просто не будет готово… к такому. И теперь он ее обнимает еще крепче. Ласково-ласково гладит по спине, продолжая сладко целовать. И в перерыве между каждым соприкосновением губ с ее кожей шепчет: — Ты не переживай… Я постарался предусмотреть все. Теперь они будут обеспечены, — до конца своей жизни, но об этом Давид не говорит, — им не нужно будет работать. У меня есть несколько вариантов квартиры в Питере, но возможно, мне понадобится твоя помощь. Я не уверен, что… правильно понимаю, что требуется людям для того, чтобы жить с комфортом в квартире. Остановился только на том, что это должно быть дорого и роскошно, но это как будто бы вещи очевидные. А вот все остальное… Какой этаж лучше выбрать? На какую сторону окна? Солнечная или не солнечная сторона? Людям, скорее всего, подходит первый вариант, но Давид все еще сомневался… А половина акций «Газпрома» — это достаточно? Или, все-таки, нужно было попытаться добыть все? — Я, в общем… Я уже делал такое с семьей Дани. Все пройдет в лучшем виде, не переживай. И я… — А сам-то, на самом деле, волнуется. И сейчас, уткнувшись носом Лали в волосы, Давид выдыхает: — Твои родители в Москве, моя прекрасная. И сейчас мы поедем на встречу с ними. А сама Лапина замирает. Внутри сердце аж кульбит делает, пульс по всему телу долбит, что ее муж, и как маг крови, и просто как связанный с ней самыми крепкими Узами, явно может почувствовать, но при этом она не шевелится. Даже дыхание задерживает. Что он… только что… сказал?.. Мама… и папа… здесь?.. Перед глазами уже разом мелькают цветастой каруселью воспоминания из теплого детства… А что будет, когда Лали их увидит воочию?.. И ведь она так давно не слышала вот это «твои родители» именно в прямом смысле, а не в вампирском, и именно в отношении себя… И сама впервые о них заговорила только на той неделе с Давидом. До этого — десять лет тяжелого молчания и игнорирования того факта, что когда-то в нее была семья. Лали так старалась смириться с мыслью, что теперь она иное существо, и им нельзя знать об этом — это было бы прямым нарушением Маскарада. И подвергло бы опасности и ее саму, и их. Она старалась осознать вот все то, что всегда говорят в вампирских фильмах — что рано или поздно все, кого ты знала и любила умрут, а спустя время ты об этом забудешь… Правда в том, что Лали бы не забыла. Никогда. А бы всю оставшуюся вечность помнила, как мама утирала слезы, собирая ее на учебу в Москву — одновременно так гордилась своей взрослой самостоятельной дочерью, но и так не хотела ее отпускать в свободное плавание. Мама улыбалась, а слезы текли и текли… А папа старался держаться. Он в своей мужской манере обещал, что, даже несмотря на огромное расстояние между Архангельском и Москвой, прилетит по первому ее зову. Что она всегда может найти у него помощь, хотя бы просто позвонить за поддержкой по любому пустяку… И даже у него тряслись губы, когда Лали в последний раз обернулась, отправляясь на посадку на самолет. Они отправляли ее в новую жизнь… Даже не представляя, что видят в последний раз. Или… получается, что уже нет?.. Лали отмирает тогда, когда понимает, что не шевелится слишком долго для обычно эмоциональной себя, чем явно пугает Давида. И теперь… Она вцепляется в него и руками, и ногами, обнимает так крепко, как может. Кажется, сейчас даже в плечо вгрызется от полноты чувств, но в этот раз далеко не из-за похотливого желания или даже жажды крови любимого… Не без этого, конечно, но… Он же… он… — Ты правда… — еле дышит она. — Ты реально для меня это сделал?.. Ведь когда Лали делись с ним воспоминаниями о родителях, она понятия не имела, что… Давид может затеять подобное. Ей была важна сама возможность поделиться такими важными, но сокровенными переживаниями вслух. А он… Если они уже в Москве, значит, он организовывал это всё с самого начала?.. С первого раза, как Лали маму и папу упомянула?.. И все уже готовилось тогда, когда она показывала Давиду папины кассеты с его песнями?.. А ведь это такая щепетильная тема! Он явно не успеет их загипнотизировать сию секунду. Для тех, с кем ты не связан Узами Крови, неважно, человек это или вампир, не работало подавление воли и сознания без прямого зрительного контакта. Давид буквально ради нее… рискует Маскарадом… — Ты… ты… — продолжает задыхаться она. — Ты такой… Я так сильно тебя люблю… Это же… Это самое важное, самое заботливое и искренне-прекрасное, что когда-либо для меня делали… И теперь не сдерживается сама — налетает на него с бешеными поцелуями в ответ, аж заставляя перевернуться на спину. Лихорадочно касается губами каждого сантиметра лица и лишь потом растерянно выдыхает в самые губы: — Ты поможешь мне выбрать какой-нибудь наряд… Чтобы прям прилично?.. Чтобы… Чтобы Лали могла выглядеть в их глазах серьезной взрослой женщиной, которая нашла свое счастье в лице самого идеального для нее мужчины, подходящего ей, как пазл. Чтобы у родителей и до момента применения гипноза и сомнений не возникло, что их дочь никто не пытал десять лет, и что… Она вот теперь действительно окружена той самой настоящей заботой и любовью, что они всегда ей желали. — Ой, это я сегодня могу наряжать свою принцессу? — аж просиял Давид. Хотя, на самом деле, глаза у него сияли абсолютной любовью теперь всегда. — Знаешь, я мечтал об этом буквально с момента, как мы заполнили все три шкафа твоей одеждой… И всю гардеробную, разумеется. Загадочно-черным Тремеровским рубашкам пришлось сильно потесниться, но Давид не пожалел буквально ни на секунду. И сейчас они все равно поднимаются не сразу — целуются. Долго и очень сладко. И только потом Давид подрывается, чтобы раскрыть все дверцы и начать перебирать вешалки. А в процессе продолжает: — Как я уже сказал, мы уже делали такое с Даней. Венцена… ты понимаешь. И возможно, Даня будет очень благодарен, если ты его убедишь в том, что со своей сестрой он может общаться уже не только бумажными письмами. В обилии платьев Давид на мгновение теряется, потому что… ответственность же. И ему очень хочется сделать для Лали все… идеально. Вроде бы и предусмотрел буквально все, но переживательно было не меньше. — Мне понадобится несколько секунд на то, чтобы убедить их в том, что ты не исчезала на десять лет. А дальше, я думаю, мы можем сказать, что я, как твой муж, какой-нибудь очень важный человек, поэтому мы будем жить за границей… Но ты всегда сможешь отправлять им фото, видео, и вот эти вот… кругленькие. Созваниваться. В этом плане мне очень нравится двадцать первый век. И… О! Нежно-розовый твидовый костюм с короткой юбкой он видел как будто бы впервые. Но параллель сложилась мгновенно. — Жена Кэннеди! — озаряет Давида. — Я помню, она в таких ходила! А эта… я не знаю, как это называется, но шапочка к нему у тебя есть? В контексте того, что у нее на пальце кольцо, позаимствованное у жены действующего российского президента, играло очень смешно. — Она называется шляпкой-таблеткой, — смеется Лали, поднимаясь следом, чтобы обнять Давида со спины и поцеловать в плечо. — И да, она у меня есть. Ты, кстати, знаешь, что стиль Жаклин очень повлиял на культуру нулевых? Например, на образы Эль Вудс в фильме «Блондинка в законе». А потом, уже в десятых, снимали «Королев Крика» с Эммой Робертс, и там тоже был типа бимбо-вайб, и ее героиня там тоже наряжалась именно в этот розовый костюм жены Кеннеди. Я поэтому его и купила, когда увидела — это же почти точная копия, только с юбкой покороче… И у меня к нему есть розовые туфельки от Версаче. И жемчуг. Много жемчуга. Ещё надо тогда волосы под шестидесятые уложить, но это я прям быстро умею делать… С женой президента, и правда, иронично. Во-первых, по всем параметрам сочетание с помолвочным кольцом — и цвет, и стиль, и история того, как оно было добыто. Где-то в своих дорогих покоях сейчас плачет одна Алина Кабаева, которой так и не сделал официальное предложение президент, хотя в курсе их давних отношений буквально все… А во-вторых… — Когда я покупала этот костюм, — делится Лали, задумчиво теперь разглаживая розовую ткань. — То мне было грустно, что я не совсем вписываюсь в его эстетику. Ну, именно в том смысле, что это буквально образ первой леди, а чтобы быть первой леди, надо так-то иметь своего джентельмена, а у меня не было… И все ради того, чтобы теперь обернуться к Давиду с сияющей улыбкой и весьма лукаво поинтересоваться: — А вы прям поможете мне одеться, мистер президент? Чулочки на меня надеть, к поясу на подвязки закрепить… Типа как куколку. Главное, чтобы эта ее эротическая фантазия, в которой Давид ее наряжает, а потом сам и раздевает, не выбила из головы весь разум и воплотилась в реальность… Не прям сейчас. Немножко попозже. После того… Как ее самый лучший и любимый мужчина организует все так, что в ее не-жизни совсем не останется места боли. — А можно? — немедленно переспрашивает Давид, улыбаясь еще шире, чем до этого. — Знаешь, это буквально звучит, как моя эротическая фантазия… И ведь ни с кем до этого никогда о своих желаниях такого характера не говорил. И дело было даже не в том, что целый век не было, с кем — когда ты вампир, у тебя нет никаких проблем с тем, чтобы удовлетворить собственные сексуальные потребности. Давид таким не пользовался, но знал тех, кто применял гипноз активно. И не в воспитании, ведь он рос совершенно в другое время, не в зашоренности какой-то. Просто… В не-жизни Давида еще не было женщины, перед которой хотелось бы раскрываться так, с совершенно новых сторон, которые порой удивляли даже его самого. И сейчас к делу Давид подходит со всей ответственностью. Первым делом, конечно же, белье. И нежно-розовый кружевной комплект, который Давид же, как и хотел, подарил буквально вчера, подошел идеально. — Смотри, — все не может перестать восхищаться он, подводя жену к зеркалу, — во-первых, вот — моя эротическая фантазия. Это буквально ты. Во-вторых, смотри, кружево идеально по оттенку подходит и к кольцу, и к костюму. Кто молодец? Давид Игоревич молодец. С поясом для чулков, который, конечно же, тоже был в тон, Деймур немного повозился, но исключительно из-за того, что обычно привык это великолепие снимать. И сейчас он усаживает Лали обратно на кровать, встает перед ней на одно колено, начиная самым аккуратным образом надевать полупрозрачные чулки с вертикальными белыми полосами, и… — Знаешь, — вдруг начинает Давид, голос которого снова звучал слишком хрипло. А в совокупности с тем, как он словно бы случайно провел пальцами по внутренней стороне ее бедра… — Возможно, я садист, возможно, испорчу момент, но я искренне предвкушаю, когда смогу это все снова с тебя снять. И одному Каину известно, каких трудов ему стоило самому себя сейчас удерживать. Ведь… опоздают же. Нехорошо. А ей все-таки так мало надо, чтобы буквально тут же… так и потечь… Например, вот этих бережных прикосновений, что должны бы ощущаться не так сильно через ткань чулок, но отчего-то кажутся вдруг даже ещё чувственнее. Или слов Давида, подтверждающих его желание к ней, что по-прежнему ее сводит с ума. Ну, что он ее… реально прям так хочет. Или вновь охрипшего голоса… Или просто самого Давида. И теперь Лали, кусая губы, ерзает на месте, но никак не может себе отказать в одной откровенной провокации. Сейчас они поедут. Вот-вот, прям сейчас. Просто сначала она ему кое-что сообщит… Она мягко перехватывает его руку, сейчас поправляющую резинку чулка, чтобы поднять выше и… Не прижать — иначе бы сама не выдержала — а именно позволить мимолетно прикоснуться к… уже насквозь промокшему новенькому белью. — Просто чтоб ты знал… — и у самой дыхание становится более глубоким и отрывистым, заставляя перейти на шепот, и все равно в момент прикосновения из груди вырывается тихий скулеж, а бёдра мелко вздрагивают даже от такого короткого взаимодействия. — Насколько сильно этот момент буду предвкушать я… А вот теперь, отпустив его руку, надо бы колени сжать, чтобы временно запретить все эти порочные мысли даже самой себе. Надо. Очень-очень надо… Они опоздают. Они страшно опоздают, и с моральной точки зрения это будет нехорошо, хотя с физической — даже слишком хорошо. Эта мысль набатом долбит в голове Давида, и он сам от себя не ожидает, сколько, на самом деле, усилий воли ему сейчас приходится приложить. Нет. Все по порядку. Сначала он закроет созданный самим собой гештальт и сделает свою прекрасную жену, хотелось бы верить, теперь окончательно самой счастливой девушкой на всем свете. А потом… в момент абсолютного счастья… Давид вознесет ее еще выше, м? И вот это вот сладкое предвкушение, как ни странно, помогает окончательно взять ситуацию под контроль. Иногда Давид обожал себя так мучить — ведь потом, когда получаешь желаемое, ты испытываешь в миллион раз более сильное удовольствие. А с Лали каждая секунда была буквально Раем. И теперь он даже… тоже позволяет себе еще большую провокацию. — Я буду иметь в виду, моя восхитительная жена, — самым официальным тоном откликается Давид, прежде чем оставить как будто бы и вовсе мимолетный поцелуй на внутренней стороне ее бедра в опасной близости к белью. И чуть клыками задел кожу, безусловно, тоже лишь случайно. — Так что там по жемчугу? И тут же подрывается, как будто ничего и не было. Кружит Лали перед зеркалом, в одном белье и чулках, как куколку, все еще считая, что это — самое прекрасное зрелище на свете, и приступает к костюму. Каждое прикосновение при этом — дразняще-легкое, и… Черт знает, надо под пиджак что-то надевать или нет. Давиду, по крайней мере, все нравилось и так. И когда он застегивает последнюю крупную пуговицу, заканчивая с одеждой, то даже вздыхает: — Возможно, я буду просить учить меня укладывать тебе волосы… Мне понравилось. — О, я научу, — хихикает Лали в ответ, обнимая его за шею и легко целуя в кончик носа. — Это получается, если я коллекционирую кукол, наряжаю их и всё такое, а ты наряжаешь меня, то это делает меня главной сучкой среди всех Барби? Я в восторге. И пока так ластится, и сама словно случайно мимолетно и ласково упирается коленом ему в пах. Ведь то самое место, где он ее поцеловал… Мурашит и горит до сих пор. Но им действительно нужно собираться дальше — как бы Лали ни хотелось, чтобы Давид ее прямо тут на полу и разложил… А ей хочется этого примерно всегда, она все ещё помнит, что он вообще ради нее организовал. Угроза Маскараду, суммы, явно переваливающие за триллионы рублей — и все ради того, чтобы она увидела своих родителей, чтобы ни они, ни она больше не жили с болью в сердцах. И самым главным в этом всем оставалось то, что… Давид реально об этом задумался сразу, стоило ей просто сказать, что она переживает. Насколько же… насколько же он невероятный… Тот самый случай, когда произведение искусства несет в себе далеко не только внешнюю ценность, и ты даже не можешь решить, где он прекраснее — внутри или снаружи. — А сейчас мы приступим к тебе, — уведомляет Лапина, нежно потираясь своим кончиком носа о его. — И тут я возьму все в свои руки. Да — когда она оказывается готова целиком, даже с классической укладкой шестидесятых, которую венчает розовая шляпка-таблетка, а на ее ногах красуются высоченные туфельки от Версаче, Лали вероломно врывается в часть шкафа с вещами Давида. Перебирает все эти загадочные черные Тремерские вещи, чтобы в итоге… найти среди них одну-единственную одинокую белую рубашку. И в голове тут же вспыхивает определенный план. Специально к ней Лали находит черную бабочку, но… Не завязывает ее, а позволяет свободно болтаться у Давида на шее. Так он выглядит достаточно официально для посещения хоть дорогого ресторана, хоть самого Большого театра, но при этом достаточно… по-легкому небрежно, чтобы у его жены опять сладко тянуло и пульсировало между ног при одном взгляде на него. А ведь она намеренно кое-что ещё учла… Сейчас осень. Самый конец октября. Дождей с каждым днем становится все больше, особенно по ночам, и если белая ткань намокнет… Будет видно очертания татуировки у Давида на животе, рубашка облипнет на мышцах, а Лали просто в очередной раз впадет в эстетический транс восхваления своего мужчины. И будет абсолютно права. Даже сейчас едва не впадает — чисто от собственного живого воображения, а что будет вживую… На самом деле, от Арбата до нужного им отеля и ресторана на Тверской практически у самого Охотного ряда можно дойти пешком абсолютно спокойно даже людям — что уж говорить о вампирах. И сейчас, когда они под ручку выходят на воздух… Пока дождя нет — и это очень хорошо, потому что иначе бы Лали не сдержалась уже сейчас. Но судя по массивным тучам, что были видны даже в черном ночном небе, перекрывая собой любые намеки на звезды… Возможно, как раз на обратном пути ливанет. Хорошо. Очень, очень хорошо. — Дорогой муж, — начинает Лали, намеренно перехватывая его обычную официальную манеру речи. — А что вы думаете о сексе в общественных местах?.. И затем тут же, словно не выдала только что ничего такого, невозмутимо продолжает, меняя тему: — Скажем моим маме и папе, что ты дипломат? Они в восторге будут. Наплетем, что теперь переезжаем в наше посольство в Австрии, например. Я же правильно помню, что главная капелла Тремеров как раз располагается в Вене, да? — Именно в Вене, — подтверждает Давид. В свое время его искренне удивляло то, что самые тремерские Тремеры обосновались всего лишь в Австрии, а не на территории условного Бермудского треугольника. Как будто бы… недостаточно загадочно, что ли? — К слову, я там был. В промежуток между Объятиями и тем, как обратил Венцену. Это был не самый простой временной период с точки зрения политики, но я видел австрийского регента, который, кстати, мне дядя по крови. Ты знаешь эту историю, что у Каина были дети, представляющие собой один из будущих кланов, каждый из которых, в свою очередь, обратил еще по одному представителю каждого клана?.. И ведь даже виду не подает, что услышал первую часть фразы, продолжая очень преисполненно вещать про вампирскую историю. — Австрийский регент Тремеров — брат нашего Патриарха. В свою очередь, Патриарх породил Вентру в лице Глеба, Тремера в лице меня, Гангрела в лице Макса, Бруху в лице Сеги, Носферату в лице Славы, Малкавианина в лице Саши, и… — И вот тут историческая минутка от Давида Игоревича была прервана задумчивым: — Интересный факт — я не знаю, кто был первообращенным Тореадором. Что-то подсказывало ему, что это должна быть женщина. Как минимум, потому, что Патриарх был известен как самый хаотичный педант из всех — он просто не мог позволить себе не подарить объятия хотя бы одной женщине. Это было бы неэстетично и некрасиво, как постоянно говорила одна нежно обожаемая Давидом вампирша. Но… Так или иначе, за всю жизнь он пересекся с каждым из своих братьев, и при этом не знал Тореадора. Почему? — Впрочем, мы говорили о Тремерах. В некотором роде я действительно могу считаться дипломатом, ведь мне приходится сотрудничать не только с австрийцами, но и с другими Тремерами по всему свету. Ведь наш клан похож на большого паука, протянувшего свои сети по всем материкам. Но самый тремерский Тремер из них самый противный. И знаешь… А вот тут он к ней наклоняется. Близко-близко, чтобы зашептать на ухо, обжигая дыханием кожу: — Я бы хотел взять тебя в главной капелле Тремеров. Это если говорить о вопросе, как я отношусь к сексу в общественных местах. Но при этом я не хотел бы, чтобы самый тремерский Тремер это видел. Как и то, чтобы кто-нибудь другой мог увидеть, сколько раз ты кончишь на моем члене. Я не хочу делиться этими моментами. Но если нас все будут слышать… А Лали аж на месте тормозит. Дыхание вновь углубляется, становясь тяжелее, и ей вновь титанических усилий стоит не утащить Давида в какой-нибудь закоулок сию секунду. На самом деле, раньше, несмотря на любовь к бурлеску, владение стрипклубом и появление на публике в нижнем белье, Лали не считала себя очень уж искушенной похотливой развратницей. Ханжой тоже не была, но все равно мысли вокруг секса так часто не вертелись. Но стоило ей заполучить Давида в свои руки… — Восхитительный мой муж, — сбивчиво выдыхает Лапина, абсолютно безуспешно стараясь скрыть то, как ее взволновали его слова, за напускной строгостью. — Ты как собрался сейчас моему отцу в глаза смотреть после таких речей, а? Ибо мама-то ещё ладно, а вот папа… Какие же невообразимо прекрасные у них, блять, чувственные грани в браке. То нежности, проявления самой чистой любви и заботы, то… самые похотливые развраты. И все это либо сменяет друг друга в мгновение ока, либо даже… Буйствует в одно и то же время. И снова приходится заново брать себя в руки. Лали отрывисто выдыхает, считает про себя до пяти, прикрыв глаза, чтобы ещё хотя бы на часик отложить свое истинно животное желание к мужу, и вновь хватается за его ладонь, переплетая пальцы, чтобы продолжить путь. На самом деле… ее даже немного подташнивает. Не испытывала ничего подобного с того момента, как была человеком. Наверное, с последних месячных? Лали в такие моменты всегда хуевило. Гормональный фон скакал, добавляя плаксивости и чувствительности по всем аспектам, и прям мутило. Став вампиром, она о подобном давно забыла. Даже тогда, с похмелья после крови клубных тусовщиков, было не так совсем. И сейчас в голову приходит лишь одно возможное объяснение: — На самом деле… Я сильно нервничаю. Я правда не думала, что когда-то увижу родителей снова, что смогу забрать их боль, отпустить свою… А мой самый любимый и прекрасный все взял и решил. Это нормально, что меня аж как-то слишком по-человечески тошнит от нервов? Про то, что такое «тошнит от нервов», Давид не помнил последние лет… сто. С момента потери семьи и Объятий, в общем, а в не-жизни ничего подобного не было, потому что всегда старался держать все под контролем, а значит и поводов нервничать у него не было. Ну, до появления Лали. Теперь прижизненная паранойя расцвела с новой силой, ведь каждую секунду Давид беспокоился о ней. К счастью, пока действительно серьезных поводов для беспокойства не было… Ладно. Ночь предложения все еще была самым стрессовым и одновременно самым лучшим событием за последнее время. Он не мог даже представить, как сильно ему предстоит нервничать совсем скоро. На фоне этого лживое видео померкнет. Потому и улыбался сейчас совершенно беззаботно: — На самом деле, такое вполне может быть. Мозгу ведь невдомек, что тебя уже не может тошнить от нервов. Он посылает сигналы телу, наиболее привычную реакцию на нервы, а то, что тело не догоняет, чего от него хотят — это уже проблемы тела. Тем более, тебя обратили совсем недавно по вампирским меркам. Но небольшую пометочку о том, что стоит кое-что проверить, он себе в голове делает. Давид успокоил Лали, а теперь было бы неплохо успокоить и себя. И в этом поможет Тауматургия. Магию крови можно было разделить на способности. Даня, например, преуспел с Котлом Крови — то самое кипение, что он в последний раз демонстрировал на Саше в «Везувии». Давида всегда забавляло, что самый безобидный из них всех Даня лучше всего управлялся именно с боевой частью Тауматургии. За свою не-жизнь Деймур ни разу не встречал кого-то, кто преуспел бы в Краже Витэ настолько же, как это сделала Венцена. Ее истинно хирургически точная работа поражала. Давид же, как регент, был хорош во всем, хотя пальму первенства и уступал детям, но сейчас… Ему может пригодиться Вкус Крови. Способность, что позволяла Тремерам определить, сколько в сородиче крови, как давно он питался, к какому поколению от Каина принадлежит и разные мелочи, способные сказать о его состоянии. А так как пробовать кровь кого-то, кроме Лали, Давид не собирался… И за всем этим они доходят до нужного отеля. Здание пятизвездочного «The Carlton» сияло огнями, создавая иллюзию того, что фасад здания золотой. Возможно, так и было. Бессмертные гости останавливаются перед дверями, и Давид, привлекая Лали к себе и целуя в макушку, шепчет: — Я с тобой. — Я знаю, — в тон ему шепчет она, на мгновение прикрывая глаза. — Спасибо, любовь моя. Потому что страшно было до одури. Весь путь Лапина могла смеяться, вкидывать свои провокации и вестись на провокации мужа, но по сути — то была банальная защитная реакция. И вот заходя внутрь здания с осознанием, что где-то там ждут мама и папа… Лали накрывало. И именно присутствие рядом Давида вселяло уверенность. Это все он. Он, смысл всего ее существования, организовал для нее невозможное, сделал так, чтобы все стало окончательно идеально… И она знает, что он будет рядом всегда и никогда не позволит упасть. А пока они движутся дальше. На подходе к главному залу Лали… смогла их услышать. Голоса родителей, их сердцебиение, дыхание… Внутри все сжалось, голова мгновенно закружилась пуще прежнего, и вот, она уже крепче сжимает руку Деймура в своей, они переступают через порог, и тогда… Слышится звон разбившегося стекла. Ресторан действительно был закрыт на всю ночь именно ради этой встречи, и потому в пустом зале Ксения Дмитриевна и Виктор Сергеевич так легко и быстро заметили прибывших гостей — вошедшая девушка так и вовсе была ярким розовым пятном… в котором они мгновенно узнали свою дочь. Дочь, которую они не видели больше десяти лет. Она пропала без вести в феврале две тысячи четырнадцатого в возрасте девятнадцати лет. Второкурсницей была. В последний раз родители видели ее летом перед началом учебы, когда она возвращалась домой после своей первой сессии… — Лали?.. — дрожащий голос матери срывается на почти такой же растерянный писк, который так часто можно было услышать от ее дочери. Отец, кажется, вовсе немеет — даже рука, выронившая бокал, так и зависла в воздухе. Она совсем не изменилась. Ни капельки. Абсолютно такая же юная и невозможно красивая, какой они ее помнят. Сейчас ей было бы двадцать девять, но внешне… Она все еще та же девочка. А они… У обоих значительно прибавилось морщин. У отца — седина на висках. Они выглядят так, словно постарели не на десять лет, а на все двадцать, хотя раньше всегда выглядели намного бодрее и моложе своих лет. А ведь так-то… Родители Лали даже моложе Серафима, ее нового названного брата. Отцу в этом году исполнилось пятьдесят пять, а мама была ещё на год младше… А теперь в этих абсолютно мертвых и несчастных глазах, которые Лали привыкла видеть на фотографиях в вотсапе, читается такой живой шок и… слепая, дурманящая надежда. За прошедшие годы им пришлось так хорошо прочувствовать значение слова «обознаться». И ещё лучше — боль от осознания, что та или иная прохожая девушка была просто… похожа. В год пропажи им несколько раз пришлось бывать на опознаниях. Полиция в нескольких женских трупах предполагала личность их дочери, и каждый раз они ехали в морг, практически не дыша из-за животного ужаса… Но это была не Лали. И если сначала это вызывало облегчение… Дарило надежду, что их девочка ещё жива и вернется домой, то потом… Они бы уже хотели поставить точку. Годы шли, вестей не было. Родительские сердца вопили, что она не могла умереть, но… Они не могли ее похоронить — у них не было тела. У них не было возможности где-то ее навещать… И приходилось только раз за разом тихо плакать в ее комнате, в которой за годы они так и не решились что-то поменять. Регулярно убирались, чтобы не скапливалась пыль, оставили все на своих местах. Ровно так, как в последний день оставила Лали. Небрежно брошенный плюшевый котенок на подушке, розовое постельное белье… Фотографии на стенах, гирлянды… — Это какая-то шутка?.. — наконец выдавливает из себя Виктор Сергеевич, будучи явно не в силах поверить, что… опять не обознался. И вдруг… Начинает тяжелее дышать, едва не хватаясь за сердце. Его жена тут же вцепляется в его руку, испуганно лепеча: — Вить, Вить!.. У папы плохая наследственность — это Лали знает отлично. И дедушка, и бабушка имели проблемы с сердцем. И теперь она сама замирает перепуганной ланью, хватаясь уже за своего супруга: — Давид… Как Тремер, он может успокоить расшалившееся сердце. А как опытный вампир… Повлиять на сознание гипнозом. Стереть из их памяти многолетнюю боль потери. Потому что сама Лали не справится. Не только потому, что нервничает, но и потому, что она — Тореадор, а они действительно с людьми чаще полагались на собственное очарование, чем на гипноз. Смертные сами за ними шли, позволяя не слишком опираться на дар, и по итогу не так уж его развивать… Но сейчас был не тот случай. Сейчас Лали снова полагается на своего самого сильного, самого прекрасного мужчину… На свою настоящую опору и истинную любовь. Давид оказывается рядом в тот самый момент, когда Виктор Сергеевич начинает опасно заваливаться вперед. Действует быстро, четко — двумя пальцами сонную артерию на шее находит, заставляя поток крови замедлиться. Из-за этого давление понижается до идеального сто двадцать на восемьдесят, сердце замедляет свой участившийся темп. И когда отец Лали, его тесть, выдыхает с облегчением и рефлекторно поднимает голову на того, кто его спас… — Последние десять лет Лали жила за границей. Она не считалась пропавшей без вести, вы ее не искали. Там она отучилась, нашла работу, устроилась в жизни. У нее все даже лучше, чем можно было представить, вы не переживали за нее ни секунды. — Голос Давида — ровный, размеренный, спокойный. Создавалось ощущение, что он смог бы загипнотизировать, даже без применения вампирских способностей. — Вы долго не могли увидеться — сначала политические проблемы, потом ковид… И сегодня ваша первая долгожданная встреча с дочерью, а у нее для вас есть небольшой сюрприз. Когда Давид отпускает тестя, он уже может стоять на ногах без опоры. Разве что моргал чуть осоловело, пока его сознание перестраивалось под то, что сказал новоиспеченный зять. И тогда Деймур оборачивается к теще… Он боялся, что будут крики, что они испугаются. Боялся потому, что не хотел, чтобы Лали переживала. Через подобное Давид ведь уже проходил — в памяти еще был свеж образ Дани, который после Объятий забивался от него по углам и считал, что он монстр. Если бы ее испугались самые дорогие люди на свете… что бы было с его нежной и хрупкой принцессой? Но Ксения Дмитриевна смотрит на него прямо. Растерянность и паника в ее глазах сменяются болезненной решительностью, и она сама протягивает Давиду руку, подходя ближе. И ведь он понимал, в кого его Лали такой нежный цветочек, но при этом… он никогда не видел женщины более стойкой и сильной. Давид повторяет процедуру и с тещей. На то время, что необходимо им для осознания, он отходит к Лали, обнимая ее за талию и снова целуя в макушку… Чтобы потом, словно ничего и не было, представиться: — Здравствуйте, Виктор Сергеевич, Ксения Дмитриевна. Меня зовут Давид. Прошу прощения, что без цветов… К сожалению, даже мне оказалось не под силу найти что-то, достойное красоты моей тещи. Легенда сработала блестяще. Тогда, будучи человеком, Лали была увлечена юриспруденцией, и в Москве училась в академии управления МВД, в свое время являвшейся академией НКВД. Теперь же родители будут уверены, что поступила она не даже не в столицу, а сразу в Австрию — провела три года в бакалавриате, ещё два в магистратуре и затем — ещё два в докторантуре. Итого — семь лет учебы, три года работы, а в их глазах любимая дочка едва ли не гений. Стоимость обучения для иностранных студентов составляла около четырехсот евро за семестр, и, в принципе, с помощью кредитов подобное покрыть было возможно… И Австрия считается одной из самых безопасных стран с высоким уровнем жизни. Отправить туда любимую и единственную дочь было бы и нестрашно. — Рад видеть, что Лалька за ум взялась, — вдруг заговаривает взбодрившийся Виктор Сергеевич, словно аж… на десять лет и помолодевший. — Я ей всегда говорил, что работа — это хорошо, деньги нужны. Престижная карьера — тем более. Но все же она такая девочка нежная… Впрочем, я так понимаю, ты и сам это уже знаешь. Ей крепкое плечо рядом иметь нужно. — Крепче не найти, пап, — смеется Лали, прижимаясь ближе к Давиду. И внутри у нее… Восторг такой абсолютно детский. На глаза наворачиваются слезы, но она все равно сквозь них смеется и смеется, когда отец продолжает: — Что ж… Зятек, получается? А она тебе рассказывала, что на школьном выпускном они ставили целый мюзикл, в котором каждый сам выбирал, какую роль исполнит? Основывались детишки на том, кем хотят в будущем встать. Так вот наша красавица нарядилась в Мэрилин Монро из фильма «Как выйти замуж за миллионера». Вот в то розовое платье. И пела песню оттуда, которая про то, что лучшие друзья девушек — это бриллианты. Вся увешана была этими стекляшками, имитирующими колье, браслеты, тиару и прочую лабуду… И доказывала, что рано или поздно все это у нее будет настоящее. И я так вижу… И кивает на ее колечко. Лали держала руку, обнимая Давида, так, что все до единого алмазы переливались даже при приглушенном освещении. — Вить, прекрати, — шутливо стучит по его плечу Ксения Дмитриевна. — Не видел дочку так долго, она нам такого жениха привезла, а ты ее смущаешь! Решит ещё, что наша девочка меркантильная. А она ведь всегда истинную любовь искала. Обнял бы ее лучше! — А-а-ай, бабы! — со смешком отмахивается ее муж… И тут же выступает вперед, раскрывая руки для воистину медвежьих объятий. И Лали и самой кажется, что у нее сердце останавливается, когда она на негнущихся ногах… буквально к отцу несется. Тонет в его руках, рыдает, смеется и снова рыдает. Мама ворчит, что вот, она же говорила, что доченька у них сентиментальная, и, сама шмыгая носом, присоединяется к семейным объятиям. От папы по-прежнему пахнет сигаретами. Лали вспоминает, как в детстве всерьез думала, что это — прям индивидуальный запах именно ее отца, пока в подростковом возрасте не попробовала покурить сама. А от мамы пахнет цветами. Вот всеми теми розами, которые она так сильно любит высаживать… И которые раньше Лали не ценила, обижаясь, что мама уделяет им так много времени. Она… она так скучала по родителям… — Так, все, все, что мы Давида заставляем одного там стоять, — вновь смешливо бухтит Виктор Сергеевич. И ведь сразу имя запомнил. Имена подружек Лали он обычно не запоминал годами. — Пошли все за стол! — Да-да, вы обязаны нам все рассказать!.. — подхватывает Ксения Дмитриевна. И вот — они сидят парочками друг напротив друга. Сияющая Лали вжимает ладонь Давида в своей и понимает… Что большей семейности никогда не ощущала и была уверена, что и не сможет. Она вновь сидит перед любимыми родителями и рядом со своим любимым мужчиной. Единственное, что ее до сих пор немного гложет глубоко внутри… Что она не сможет дать этой семье продолжение. Не сможет родить Давиду детей, как… было у него при жизни. Но пока импровизирует, даже не сочиняя на ходу, а именно… по сути, говоря частичную правду: — Мы познакомились ещё несколько лет назад. Давид работает в нашем посольстве, а я как раз устроилась тоже… И мама права — я всегда искала… Именно его, получается. Влюбилась мгновенно, но прямо донимать боялась. А потом… Узнала, что чувства взаимны, и… Ладно, вот дальше стоит немного приукрасить. Если представить Деймура именно женихом, то мама и папа будут ждать приглашения на свадьбу. И хоть свадьба и действительно состоится, на ней будут присутствовать лишь вампиры… И если привести людей, это будет опасно и для них, и может посчитаться нарушением Маскарада. Поэтому… — Вы только не шокируйтесь, но мы уже расписались, — продолжает Лали. — Ещё в Вене. Очень было невтерпеж связать себя всеми возможными узами, поэтому даже церемонию не организовывали. Очень скоро нам нужно будет вернуться в Австрию, но мы не могли воспользоваться возможностью встретиться с вами, когда Давиду понадобилось в Москву… — Ох, ну я надеюсь, это не последний раз? — тут же спрашивает мама. — Я ещё рассчитываю понянчить внуков… Какие же красивые у вас будут детки! А вот тут Лали старательно давит улыбку, но… Давиду ведь все ее тревоги были понятны и без слов. Он уже поймал себя на том, что замечает каждые, даже самые мелкие перемены в настроении своей прекрасной жены. Наверное, иногда даже быстрее, чем это понимала и признавала она сама. И сейчас ситуация была… сложная. В какой-то мере, он сам ее и спровоцировал изначально, когда почувствовал потребность рассказать свою историю, но… Нет. В этом не было ничего неправильно. И когда возникают подобные трудности, нужно от них не бежать, а пытаться решить. Вместе. Ведь больше по отдельности ни Лали, ни Давида не существовало — только вместе. — Мы пока не планируем детей, — максимально сдержанно улыбается Давид, а сам под столом гладит ладонь Лали, пытаясь вселить в нее всю свою уверенность и передать поддержку. И специально винит — К сожалению, пока моя работа не позволяет нам остановиться на одном месте. Думаю, вы понимаете, что в наше время, когда политическая ситуация меняется так активно… Виктор Сергеевич кивает понимающе. Следит, наверное. И потому Давид продолжает: — Иногда мне сложно сказать, где мы окажемся завтра. — Буквально — он сделает все, если Лали захочет еще одной личной встречи, но… У них не будет возможности делать это постоянно. — Но я считаю, что самое главное — это то, что мы есть друг у друга. И что мы всегда будем вместе, несмотря на какие-либо трудности. На всю… вечность. Я бесконечно люблю вашу дочь и сделаю все для того, чтобы она была самой счастливой. А о том, что у них уже есть двое детей, Давид умалчивает. Во-первых, наличие у него сразу двух отпрысков «от первого брака», скорее всего, вызвало бы резонные вопросы у родителей, да и это бы в целом не вязалось со всей остальной легендой. Неважно, что детишки уже взрослые. Во-вторых… конечно, это не то, чего бы хотела сама Лали, он чувствовал. Но Давид очень старался убедить ее в том, что… Он уже самый счастливый. Просто от одной возможности быть с ней. И пусть в бессмертии они не могли… дать продолжение своей любви… делало ли это ее менее абсолютной? Конечно же, нет. Давид любил Лали, Лали любила его, и это было самым важным. — Но Лали рассказала мне, что у Виктора Сергеевича случилось неожиданное повышение на работе, — в итоге и вовсе переводит тему Давид, уходя от тяжелого для Лали вопроса. — Вас можно поздравить? — О, это оказалось так удачно! — мгновенно переключается отец. — Идеально совпало с вашим приездом, ребята. Если честно, для меня до сих пор остается загадкой, почему выбрали именно меня, но на завтра назначено собеседование на должность логиста… И это он ещё понятия не имел, что завтра его ждёт никакое не собеседование, а… прямая передача половины акций самой известной энергетической компании страны. Обычно пятьдесят процентов считаются контрольным пакетом, и до этого дня он принадлежал государству, и лишь оставшиеся пятьдесят процентов акций «Газпрома» между собой делили собственники. А теперь… Самой России придется считаться с Виктором Сергеевичем Лапиным, да? И когда его спросили о работе, он тут же пустился в рассказы обо всем своем пути. Начинал обычным токарем с навыками сварщика на Саломбальском машиностроительном заводе, где с годами дослужился до начальника цеха, а потом начал постигать логистику… Которая в свое время открыла для него множество новых горизонтов — тогда отец Лали и сам задумался о том, чтобы перейти в топливную организацию. Но конкурс на одно место всегда был слишком велик… Больше такого не будет. Он буквально станет владельцем. А мама, в свою очередь, вспоминает много мелочей из детства своей ненаглядной дочурки. К счастью, гипноз работал так, что родители больше не задумываются, почему Лали до сих пор выглядит столь молодо… И тут следует череда рассказов о любви к Барби-принцессам, которых дочь всегда ставила превыше «беспонтовых» диснеевских, а ещё, как маленькая Лали, на контрасте с Барби, обожала все, что выходило про динозавров, Годзиллу, Кинг-Конга и даже супергероев — Бэтмена и Человека-паука в частности. Счастливые родители не замечают и того, что ни дочь, ни ее муж ничего не едят. Утопают в разговорах, в радости встречи ещё долгое время, пока их человеческие организмы не сдаются, и Ксения Дмитриевна не подмечает резонно, что так они могут проспать «собеседование» Виктора Сергеевича. Расставаться трудно — оба ещё долго тискают Лали, полагая, что вновь отпускают ее в другую страну… Но в этот раз в сердцах у всех Лапиных не просто теплится, а горит… даже не надежда, а знание, что все обязательно будет хорошо. И вот, тогда родители отправляются обратно в номер, а Давид и Лали выходят на улицу… Она набрасывается на него с крепкими объятиями, на шее висит так, что ноги от земли отрывает. И все не может прекратить пищать: — Спасибо-спасибо-спасибо! Ты мое солнышко, мой котенок, мой самый лучший, это же было… Для меня реально никогда подобного не делали!.. А на улице уже начинает моросить… Дождь близок. Как, собственно, Лали и рассчитывала. И Давид сейчас, поднимая голову к небу, расплывается в довольной улыбке. А он ведь и не понял, насколько эта схема со случайно обнаруженной белой рубашкой, о наличии которой не помнил даже он сам, была продумана. Однако вида он не подает. Вообще. Он сам ее кружит в своих руках, чтобы потом, остановившись, сладко поцеловать. Это правда морось — вот такая вот, от которой люди обычно начинают кривиться и скорее покидают улицы, а волосы Давида внезапно вспоминают о том, что они еще умеют завиваться. А насчет смертных… Им ведь даже лучше, да? Что на улице не будет никого, кроме них. Иначе Давиду пришлось бы снова пользоваться гипнозом, продавливая волю, чтобы стереть из памяти воистину незабываемое зрелище его обнаженной жены. Потому что такое — только для него. Остальные пусть пользуются своей скудной фантазией, которая не передаст и тени ее великолепия. — Я все равно считаю, что сделал недостаточно, — не может не вздохнуть Давид. — У меня есть ощущение незакрытого гештальта, и возможно, я в ближайшее время займусь тем, чтобы сделать вторым владельцем «Газпрома» твою маму. Где-то в Кремле уже должен был начать рвать на себе волосы Президент… — Но знаешь, — продолжает Деймур, — такая замечательная ночь сегодня… И мне так не хочется возвращаться в нашу темную и мрачную капеллу… Хотя и в ней теперь было очень много ярких красок. В основном розовых, так что про мрачную — припиздел. С появлением в его не-жизни Лали даже самый готический замок стал бы местом праздника. А еще Давида немного беспокоило осознание, что как будто бы пора отказываться от статуса регента в пользу Дани, на плечи которого в последнее время взвалили буквально… все… И даже обычно гиперответственная Венцена стала все реже появляться в капелле. — У меня есть желание прогуляться, моя прекрасная жена. — И за руку ее берет, начиная идти самыми медленными даже по человеческим меркам шагами. — Так сказать, в полной мере насладиться этой ночью. Ведь желание любимой женщины — это закон. — Мне определенно нравится эта идея, — с готовностью отзывается Лали, с самым лукавым видом косясь на Давида в ответ. Вампирам нет смысла бояться дождя. Они не могут замерзнуть или простудиться. Обычно они избегают подобной погоды, как и люди, исключительно из соображений, что боятся намочить одежду… Но Лали именно этого и жаждала. От такой мороси эффекта даже больше, на самом деле — влага пропитывает ткань очень быстро… И интересно — Давид-то поднимает, почему его жена предательски подвисает, балансируя на грани между реальностью и эстетическим трансом, каждый раз, когда к нему даже мимолетно поворачивается, пока они идут по Никитскому переулку в сторону дома и болтают обо всем на свете… И вот теперь, когда они больше никуда не торопятся… Лали и не планирует себя сдерживать. Дождь набирает обороты, морось оформляется в крупные капли… И не доходя даже до Зоологического музея, Лапина вдруг, оборвавшись на середине предложения, меняет курс, утаскивая любимого мужа в узкий проулок, ведущий к Моховой улице, скрытой от внешнего мира… Там же небольшой сквер есть. Со всех сторон его окружают учебные заведения: кафедра нормальной физиологии Сеченовки, факультет психологии МГУ, институт стран Африки и Азии, физический институт… Ни одного жилого дома. А в таких местах ночью точно нет людей. Только какие-нибудь несчастные охранники, но и от их окон лавочки так удачно скрыты деревьями… Здесь Лали Давида и тормозит. Оба мокрые насквозь, а она, кажется, и не только от дождя… Но здесь на них с неба уже не льет, и теперь она наконец оглядывает Деймура полноценно. Черные очертания цифр на его животе действительно просвечивают через рубашку. Русые волосы вымокли и чуть растрепались, с отдельных прядок капает вода… И когда его жена делает ещё один шаг к нему почти вплотную, мягко водя кончиками пальцев по мокрой ткани, облепившей мышцы на руках… — Если ты не отвлечешь меня прямо сейчас, — слишком вожделенно выдыхает она. — Я снова отлечу от твоей божественности… Эстетический транс через три… два… — Я обычно предпочитаю, чтобы ты… отлетала, — какое забавное слово, — от кое-чего другого. И с этими словами Давид притягивает ее к себе так, чтобы расстояния между ними не было вообще, а Лали буквально упиралась грудью в него. Он ведь уже видел… да буквально все, на самом деле. И все равно внутри все сладко трепетало от предвкушения того, что сейчас они займутся, возможно, самой сумасшедшей вещью, которую только мог представить себе Давид. А с Лали вот хотел идти на любые сумасшествия. И даже если бы весь мир был против них, главное, что они были бы друг с другом. А сейчас, не позволяя себе оторваться от ее губ, Давид ненавязчиво теснит свою дорогую жену к лавочке, заставляя сесть. Его руки оглаживали ее тело пока лишь с легким нажимом и через одежду, но даже этого было достаточно для Лали, чтобы начать выгибаться ему навстречу, стремясь почувствовать каждое прикосновение сильнее. Пуговицы пиджака в этот раз поддаются гораздо легче — научился ведь, когда надевал. Давид лукаво улыбается, скользя рукой под розовую ткань, чтобы коснуться груди. Но… В этот раз он хотел начать по-другому. И поэтому Давид опускается ниже. Юбку задирает выше, открывая подвязки чулок, раздвигает Лали ноги немного шире, чтобы устроиться между ними. Вообще-то, он ни в жизни, ни в не-жизни такого ни с кем не делал, но… В себе Давид совершенно нескромно не сомневался. Понимал ведь, что все сделает, чтобы Лали было хорошо. Но не соблюсти определенные традиции не может. И одновременно с тем, как сдвигает белье в сторону, чтобы коснуться набухшего клитора пальцами, впивается клыками в бедренную артерию… И вдруг замирает. — Ты чего-о? — вдруг аж хнычет Лали, кусая губы и так очевидно стараясь придвинуться к нему бедрами ближе. — Зай, все нормально?.. Почему он остановился, едва начав? Что не так? Это она что-то сделала или?.. У самой ведь все внутри изнывает в ожидании продолжения. И ощущение того, как его пальцы прижаты к аж пульсирующему от желания клитору, но не двигаются, а по внутренней стороне бедра от места укуса уже скатываются первые капельки крови, смешиваясь со смазкой, которой уже было слишком много, ситуацию ничуть не улучшает, заставляя перевозбужденную девушку ерзать на месте и жалобно канючить: — Что-то не так?.. На самом деле, да. Тремеры по определению гораздо сильнее, чем все остальные вампиры, связаны с кровью. Только Тремер по одной капле витэ может представить полное досье на сородича, и только Тремерам эта бесценная жидкость покорялась полностью. Вампирская витэ состояла из крови Сира, который его обратил, крови тех, кого он выпил и… крови того, с кем он связан. И Давид прекрасно знал, как и кем питалась Лали. Он знал, какова на вкус их смешавшаяся витэ, четко отделял примеси крови Саши. В совокупности получалось что-то, похожее на… клубничное молоко. Про это изобретение человечества Давиду рассказывал Даня и страдал, что больше не может его пить. Вот такая ассоциация была. Витэ Лали была сладкой… А сейчас это словно была и не ее витэ вовсе. Она вдруг стала отдавать цитрусовыми нотками — как… ну, свежевыжатый апельсиновый сок, наверное? Но никаких причин такой резкой смены вкуса со сладкого на кислое не было, и… Что-то было не так. Мысль набатом долбила в голове, заставляя Давида поежиться. И лишь Каин знал, каких трудов ему стоило сейчас выдохнуть не самое убедительное: — Все хорошо. Он ведь разберется. Обязан. Но все равно Давид хмурится, когда проходится языком по свежим укусам, собирая капельки крови, и удостоверяется — ему не показалось. — Я просто в восторге, — усмехается Деймур, стараясь быть как можно более убедительным. И избавляться от великолепия, которое он сам и создавал, ощущается действительно гораздо острее. Давид отстегивает подвязки, все-таки избавляет Лали от насквозь промокшего белья. И успевает лишь коротко шепнуть: — Останови меня, если сделаю что-то не так. И в этот момент он очень старался не думать о том, что не так с ее кровью. Вместо этого Давид обводит клитор языком, чуть надавливая. И, прекрасно зная, что Лали мало, толкается в нее и двумя пальцами сразу. Она ведь тоже уже весьма хорошо его знала. Могла понять, если любимого мужа что-то тревожит, настораживает или расстраивает. И обязательно ещё спросит, в чем было дело, но пока… Пока он творит с ней такое, Лали не может думать буквально ни о чем — только стонать так, что слышно наверняка даже неподалеку на Красной Площади, и вздрагивать всем телом от каждого мягкого движения языка и пальцев. Узел в низу живота затягивается до предела, удовольствие накатывает волнами, заставляя то напрягаться, то расслабляться, толкаясь бедрами Давиду навстречу. И теперь уже Лали зарывается пальцами в его волосы, оттягивает холодные мокрые пряди, боясь даже опустить взгляд… Потому что если прям увидит, с каким упоением ее промокший до нитки горячий муж ласкает ее языком, новый транс обеспечен — и из такого так просто ей не выйти. Никогда ещё в не-жизни она не впадала с эстетические трансы так часто, как с момента сближения с Давидом. Ему было достаточно просто существовать и быть в поле ее зрения. А это ведь считается главной слабостью Тореадоров… из-за которой они легко могут умереть. Получается, Лали добровольно позволяет себе быть рядом с ним максимально уязвимой… И ей это нравится. Оглушительные, но такие сладкие и страшно порнушные стоны точно слышит вся округа, да. И это, на самом деле, заводило только сильнее. Потому что это была… не просто любовь. Бытовало мнение, что счастье любит тишину, все такое. И сейчас Давиду очень сильно хотелось послать всех, кто так думает, далеко и надолго. Ведь то, что он испытывал к Лали, было выше обычного слова длиной в шесть букв. И о таком хотелось буквально кричать. Но лучше, чтобы кричала она. Он действовал совершенно интуитивно, очень чутко реагируя каждый раз, когда ее голосок начинал звучать громче, а ладонь сильнее оттягивала волосы. Чередовал самые невинные ласки, касаясь ее буквально кончиком языка, с тем, что с нажимом проходился по клитору почти всей поверхностью языка. То обхватывал его губами, то, наоборот, почти невесомо целовал. К двум пальцам добавляется третий, проскальзывая в Лали так легко, и она сама не догадывалась, насколько развратно-восхитительно сейчас выглядела. Так Давид буквально… чувствовал ее не только эмоционально, но и физически. Изнутри. И каждый раз, когда он чувствовал, что она начинает сильнее сжиматься вокруг его пальцев, он намеренно замедлялся, откладывая сладкий миг оргазма. Или даже не миг… — Что? — хрипло смеется Давид, на мгновение отстраняясь вообще. — Я же сказал. Я хочу насладиться ночью. И снова возвращается к ней, продолжая ласки с еще большим напором. Только в этот раз, когда Лали стонет, едва не срывая голос… Давид не останавливается, и трахая ее пальцами, и лаская языком. И, конечно же, он добивается своего — ее накрывает волной такой силы, что впору было и охрипнуть, и сознание потерять — перед глазами фейерверком взрываются цветные звездочки, от которых так-то вампиры давно должны отвыкнуть. Лали вздрагивает всем телом, сжимается вокруг его пальцев, вскрикивая громко, что пиздец, а потом… Взгляд все же опускает. Перед глазами немного плывет, но вампирское зрение так четко вылавливает то, как у ее самого прекрасного мужа на губах блестит ее же смазка, что… Да. Это происходит снова. И, возможно, ещё парочку раз… С Давидом Лали познала, что умеет кончать далеко не единожды… Вот чисто от осознания происходящего. Но отдохнуть она ни себе, ни ему не позволяет. Ей хотелось сделать ему так же восхитительно-порочно-приятно в ответ. И теперь Лали тянет Давида к себе, зацеловывает его лицо слишком невинно и почти целомудренно на контрасте с тем, что только что делал он, и что теперь собирается сделать она, а потом поднимается на дрожащие после череды оглушительных оргазмов ноги, заставляя теперь уже мужа сесть на лавочку. И вот Лали собирается традиционно встать на колени, как уже искренне полюбила делать, расстегнуть мокрую рубашку, пройтись дорожкой поцелуев и укусов от груди по животу до черных брюк, расстегнуть и их, чтобы, так сказать, испить из Святого Грааля, но тут… Тело впервые за десять лет ее предает. Она непривычно неуклюже для обычно изящной Тореадорши пошатывается, плюхаясь прямо к Давиду на колени, и растерянно хлопает глазами, а голова все кружится, кружится, кружится… Приходится начать медленно и глубоко дышать, но даже этот абсолютно человеческий прием не спасает абсурдную для вампирши ситуацию, и тогда Лапина старается отшутиться: — Знаешь, видимо, ты все-таки заставил меня отлететь… В конце концов, в чем ещё может быть дело, если не в этом? — Да… — медленно-медленно соглашается с ней Давид, поудобнее устраивая ее на своих коленях и привлекая к груди. Он натягивает самую убедительную улыбку, которую мог бы сейчас изобразить, продолжая: — Есть мнение, что я немно-о-ожечко перестарался… Жалею ли я? Вообще нет. И теперь он целует ее, по сути, отвлекая внимание, потому что самого в это время сжирали самые тревожные мысли. Кровь изменилась. Ей нехорошо. Головокружения. И этому можно было бы найти логическое объяснение, если бы они не были вампирами. Ведь… Что может быть не так с вампиршей, если их организмы навеки застыли в том состоянии, в котором их обращали? Ответ прост — ничего. И в моменте Давиду даже… становится страшно. *** И вновь ночь для Серафима и Глеба началась весьма поздно — часы на новом золотом айфоне показывали страшные цифры… Почти час ночи. Обычно в это время у Князя был самый разгар рабочего дня, пока в его не-жизнь не вернулся Серафим, и он не решил, что отныне переходит на пятидневку. Как минимум, если бы не новый вариант рабочих часов, он бы не смог потратить половину светового дня на… просмотры документальных фильмов с любимым. Разумеется, Глеб не верил, например, в то, что показывают в художественном кино. Он понимал, что это — тот же театр с актерами, но снятый на пленку. Про цифровые камеры он пока не думал. Хотя, кое-чем его можно было наебать — такой штукой, как псевдокомументальные фильмы ужасов. Как «Ведьма из Блэр», например. Или чем-то вроде «Паранормального явления», учитывая, что большая часть франшизы снята на скрытые камеры. Да, жанр «потерянная пленка» — это его боль. Они весьма убедительны. А что уж говорить о какой-нибудь вселенной «Заклятия», в которой перед каждым фильмов уверяют, что они основаны на реальных событиях… В таких вещах врать нельзя. И вот так вампирские деды покупаются и на «Битву Экстрасенсов», и на документалки по Рен-ТВ И всякие мистические истории на ТВ-3. Первым делом прошлым утром, когда их новый чат затих, Глеб нашел выпуск программы «Невероятно интересные истории» с Алексеем Корзиным про мегалодона. И так они с Серафимом долго смотрели, как японские криптозоологи взбудоражили мир новостью, что царь океана времен миоцена и плиоцена до сих пор жив. Это заставило Князя недоумевать, почему в ограбленном им Главном историческом музее все начиналось с палеолита, и не было ни слова про миоцен или плиоцен. Возможно, придется загипнотизировать и допросить Собянина лично. Но больше на сайте Рен-ТВ не обнаружилось ничего полезного по теме, а Князь жаждал продолжения, и тогда Серафим полез на ютуб в поисках документалок про гигантских анаконд титанобоа и морского уродца, то ли кита, то ли червя — Блупа. Уснули они ближе к трем часам дня. И вот теперь… — Сим, — мычит сонный Глеб, утыкаясь носом ему в шею. — Сим, они мне снились… — Да не ссы, я их все равно отхуярю… — в тон ему откликается Серафим, всех моральных усилий которого хватило только на то, чтобы придвинуться поближе к родному теплу и покрепче сжать перекинутую через него руку. Ему вот тоже снилось… На ютубе оказались очень популярны ролики типа «Кто был сильнее, мегалодон или титанобоа?». И какой-то отбитый челик так убедительно это все рассказывал, с приведением размером, силы укусов и прочего, что не поверить ему не смог даже Серафим. Смущало его одно — нахуя огромной анаконде пиздиться с не менее огромной акулой, но автор видео утверждал, что мегалодон был бы сильнее титанобоа, особенно если бой бы происходил в открытой воде, ведь мегалодон был полностью приспособлен к жизни в ней, а вот титанобоа была скорее полуводным существом. Серафим похвастался познаниями о том, что если змея откроет рот, пока плывет, она просто захлебнется… Но на фоне Блупа меркло все, ведь утверждалось, что и мегалодона он мог бы сожрать одним куском, даже не жуя. Тогда Глеб и Серафим пустились в длинные рассуждения о том, что будет, если Блуп реально поднимется со дна Марианской впадины и вдруг решит сожрать Москву, но по итогу оба выдохнули, что когда чудовище реально нападет, они хотя бы отсюда успеют съебаться. Хотя в итоге весь день Серафиму навязчиво снилась вода. Много воды. И сейчас он продолжает: — Мне вода снилась… Как будто тону. Или как будто мне насильно воду в рот вливают, и короче, я прям захлебывался пиздец. Мне не понравилось совершенно… Насмотрелись, блять, всякой ебучей морской хтони перед сном. А Глеба аж дрожью пробирает — такой, от которой всю сонливость, как рукой снимает. Он аж подскакивает, отрывая взъерошенную светлую голову от подушки, чтобы совсем не преисполненно сообщить: — Родной мой, ты в курсе, что это одна из средневековых пыток, к которым по сей день прибегает Общество Леопольда?.. Князь за свою долгую не-жизнь ни разу не встречал инквизиторов. На его памяти они не посещали ни Москву, ни Россию, но… Всегда есть вероятность, что их появление просто не было зафиксировано. Святоши умели действовать весьма стихийно, но при этом по-опасному тихо — именно так простые люди, не обладающие сверхспособностями, умудрялись противостоять вампиров на протяжении долгих веков. Зато Глебу долго вбивал в голову всю известную информацию об Обществе Леопольда его Сир. Сам Патриарх был слишком умен, силён и ловок, чтобы попасться слишком много возомнившим о себе людишкам, но многие, кого он за тысячелетия знал лично… Не отличались столь же удачным набором качеств. Голубин мог даже в полусонном бреду вспомнить и перечислить все виды пыток, применяемых к сородичам. И представлять на месте одного из них Серафима… Он снова вздрагивает. Как током ударило. Возможно, вот оно?.. Идеальное время, чтобы обновить абсолютные Узы Крови? Ведь Глеб давно этого жаждал, но каждый раз думал, что вот прям сейчас это было бы неуместно, ведь… Весьма очевидно, что, едва припав к шее Серафима, неважно, губами или клыками, остановиться потом он не сможет. И педантичный Вентру мог тянуть долго, пытаясь подгадать самый идеальный момент. Но если он будет и дальше лишь думать… Тревожность, берущая начало в абсолютной любви к жениху, раз за разом заставляла Глебу нарушать собственные правила. И этот случай — не исключение. — Все, — строго заявляет он. — Больше никакой воды. Никогда. Вместо этого… Глеб вновь опадает на подушку, чтобы притянуть Серафима к себе ещё ближе. Для начала он впивается поцелуем в губы… Стараясь через этот жест передать всю гамму чувств, на которую обычно хладнокровные представители его клана вовсе не были способны. Дай Каин чувствовали хоть одну эмоцию… Хотя бы поверхностно… А их Князь чувствовал, кажется, все возможные разом. И только рядом со своим птенцом. — Я тебя сейчас укушу, — все равно уведомляет он, едва отстранившись. Конечно, мог и не предупреждать, но… Очень хотелось посмотреть на лицо Серафима в этот момент — если бы сразу впился в шею, это бы провернуть не удалось чисто физически. Естественно, мысли об обществе Леопольда из головы Серафима вышибает мгновенно. Как, впрочем, и иное подобие мыслей вообще. Для него-то охотники на вампиров и вовсе стояли на одном уровне с драконами, Блупом и ебучим Годзиллой из фильма девяносто восьмого года — настолько же мистические персонажи. Нет, в свое время он старательно выслушал все лекции Глеба про то, как важно не попасться, хотя в это время мысли были заняты скорее тем, какой же он, блять, нереально красивый, но за тридцать три года не-жизни Кайнова Ван Хельсинги ни разу не обозначили себя, что весьма расслабляло, заставляя их воспринимать не более, чем страшилкой, которой пугают молодых птенцов. И гораздо важнее ощущалось то, что Глеб вообще только что сказал. Нет, про желание укусить Серафим уже слышал, но потом ебучий кружок и… предложение… И вот это вот теплое чувство внутри, что, получается, запереживал. Просто из-за тупого, хотя, надо было признать, весьма мерзкого сна. Ему бы, наверное, насторожиться стоило? Что с самого момента казни Серафим был не счастливым только один раз — и то, когда сам шизу словил. Но паранойя идет туда же, куда и общество Леопольда — нахуй. — О нет, — деланно страдальчески вздыхает Серафим, — он стал меня предупреждать перед тем, как укусит. Кто вы и что сделали с моим Глебом?.. И сам еще ближе к себе тянет, чтобы коротко поцеловать, а потом… Вообще-то, Кайнов уже и сам забыл, что умеет в настолько порнушные звуки. Но вот этот вот скулеж, почти сорвавшийся в стон, прозвучал прямо по-блядски. Лали обязана была им гордиться. Потому что вот ни одна тварь в мире не поймет. Только любимая младшая сестренка и поймет, как восхитительно все плывет в голове и сердце, когда с каждым глотком опять все очевиднее чувствуешь эту собственническую метку на себе. Ведь… связаны. Всегда были, но сейчас не только одной на двоих кровью, а еще и помолвкой, и… Серафим же сейчас, блять, от счастья и откинется. А Глеб вот привык держать себя и свое сознание в узде. Привык все контролировать. Привык не позволять себе даже… лишнее счастье, чтобы ненароком не расслабиться, не потерять бдительность и оставаться опасным и хладнокровным Князем в глазах своих подчиненных. В этом он убеждал себя всегда, в особенности — последние десять лет. Старался вынудить самого себя думать, что уход Серафима был даже к лучшему, но… Вот теперь расслабился. Возможно — даже чересчур. И, черт возьми, ещё никогда не чувствовал себя лучше. Он не чувствовал вкуса витэ своего птенца более десяти лет — даже тогда, незадолго до ухода Кайнова, Голубин не пил его кровь… уже какое-то время. Она пьянила. Она дурманила. Она казалась островатой на вкус, как жвачка с корицей, обжигала язык, но заставляла желать… больше. Останавливаться не хотелось, Глеб терял контроль, и… Раньше это пугало. Сейчас же… он счастлив. Так глупо и абсолютно счастлив. Клыки проткнули кожу легко, кровь хлынула мягким потоком — от одних только поцелуев сердцебиение Серафима ускорилось, повысив и давление… Но витэ все равно была по определению не такой жидкой, как человеческая кровь, поэтому не била некрасивым фонтаном при проколе сонной артерии, а именно что… Словно сама стремилась к кусающему, лишь редкими узорчатыми линиями спускаясь ниже, очерчивая каждую напряженную мышцу. И вот это было красиво. А Глеб позволяет себе даже больше пары глотков. Он чувствует, как его собственная энергетика сплетается заново с энергетикой Серафима, как его витэ заполняет сосуды, заново запуская сердце с новой силой… Но и перебарщивать не стоит — ему нужно, чтобы птенчик оставался в сознании. Потому что дальше… Аккуратно вынув клыки из оставшихся двух проколов, Глеб проводит по ним языком, собирает остатки крови, чтобы и потом… даже не пытаться себя остановить. Он следует по дорожкам, что успели спуститься по груди Серафима почти до самого живота, не оставляя ни капли того, что для него так ценно. У самого кружится голова. Это ощущается, как… Глеб не курил сигареты, как делали многие вампиры по привычке. И потому, что не привыкал к табаку в человеческом прошлом, и потому, что не слишком любил запах. Мог простить такое только Серафиму. Но он был наслышан, что курильщики, слишком надолго оставшиеся без дозы никотина, потом, когда ее получают, способны даже упасть в обморок. Рецепторы обостряются. Вот сейчас он чувствует нечто похожее. И при этом — тотальная эйфория. Не потеря контроля, а… намеренное отпускание без какого-либо сожаления. Потому что вот эти звуки, издаваемые его любимым, стоят буквально, блять, всего. — Почему кровь пью я, — усмехается Глеб, вновь подползая выше, чтобы выдохнуть Серафиму в губы: — А так по-блядски стонешь ты? Витэ бурлит в жилах, вселяя в обычно собранного Вентру капельку Малкавианского безумия. И кто знает — возможно, сегодня Князю захочется перейти черту, которую он сам годами ранее проводил… — А то ты, блять… и не догадываешься… Как же у Серафима сейчас по-блядски заплетался язык. И в этот раз — без капельки крови, которая у людей иногда ощущалась, как чистый спирт, без наркотиков, вообще без какого-либо стороннего воздействия. Просто потому, что Глеб рядом. Его самый прекрасный, самый восхитительный, самый головокружительный… жених. Вот это вот осознание сейчас накрывает новой волной, дырки на шее сладко ноют, посылая целый табун мурашек по всему телу, и даже… даже жаль на секунду становится, что Серафима угораздило уродиться не Тореадором. Он бы такие хвалебные оды выдавал бы Глебу, просто каждому мгновению, с ним проведенному, он бы… Ладно. Пиздеж. Ему бы просто не хватило слов, чтобы эту любовь описать. Не хватает и сейчас. Но зато можно запутаться пальцами в его волосах, которые одинаково любил и заплетать в косички, и чуть оттягивать в моменты, когда совсем… не мог себя контролировать. Можно прижаться еще ближе, всем телом, категорически отказываясь позволять отстраниться от себя хотя бы немного. И вообще-то, да. Серафим профессионально умел дуреть с одних только поцелуев, даже если они были самыми целомудренными и мимолетными, а сейчас, когда сам в его губы впился, кусаясь и от этого ощущая на языке привкус смешавшейся витэ… И тут вряд ли даже Каин скажет, чье сердце у Серафима в ушах долбило громче — его собственное или все-таки Глеба. Тогда, когда Кайнов впервые почувствовал всю мощь абсолютных Уз Крови, в миллион раз на любовь приумноженную, он ощущал себя оглушенным и даже немного растерянным. Потому что… Не почувствовал, блять, особой разницы? Узы Крови преподносятся среди сородичей как одно из самых сильных эмоциональных состояний, но он ведь почти сразу знал… Глеб — это смысл всей его не-жизни. Скорее всего, был смыслом и жизни. И любовь эта была абсолютной, меркнущей даже на фоне Уз Крови. И ни разу за эти тридцать три года у Серафима не было желания в этом усомниться. Ну, была десятилетняя депрессия. Но это все хуйня, когда знаешь… Что эта абсолютная любовь в обе стороны работает. А сейчас от чувств, которые и без того слишком эмоциональный Малкавианин вряд ли смог бы разделить, кружится голова. И Серафим сам не замечает, как почти скулит от возможности просто Глеба касаться, пока прокладывает дорожку хаотичных поцелуев от самых острых ключиц выше по шее. Невозможность оставлять засосы полноценно никогда не раздражала настолько сильно, но зато… — О нет, — совсем хрипло, задыхаясь от любви, смеется Серафим, останавливаясь всего на секунду — а у самого-то зрачки такие широкие, как будто это он кусал, а не его, — ты что, забыл, что я могу еще хуже? И за шею обнимает, привлекая к себе, чтобы зубами прихватить мочку его уха и прямо вот так и застонать. Гораздо очевиднее, чем до этого, пока еще негромко, но при этом так чувственно, как вообще только был способен. — Знаешь, — смеется в ответ и Глеб, даже не скрывая, что его всего мурашит. — Есть мнение, что я мог слышать ещё не все тональности… И это — ещё одно весьма досадное упущение. Столько лет были вместе, а он ни разу… Наверное, все эти годы в нем играло сразу две стороны — высокомерного Вентру и… просто типичного мужчинки, который искренне считал, что разом потеряет свою маскулинность, если… сделает что-то подобное. Доминант же, блять. Во всем. Глеб всегда ставил Серафима перед собой на колени. И искренне кайфовал с того, что с этого процесса кайфует и сам Кайнов — и один Каин знает, кто из них сильнее. Но сейчас… После этого ебучего разрыва в десять лет в мышлении Князя многое поменялось. Он стал намного нежнее, потому что научился… Больше ценить того, кого любит? Единственного, кого он по-настоящему любит на самом деле… Научился признавать свои ошибки, извиняться за них и прямо говорить о чувствах. Но этого мало. Этого пиздец как мало. Потому что о чувствах нужно не только говорить, но и… уметь их демонстрировать. В том числе — физически. И теперь на губах Глеба расползается воистину дьявольская улыбка — о, да, вот эта растерянность в глазах Серафима стоит, блять, всего. Вот в тот самый момент, когда он вновь спускается губами по его шее ниже, ниже и ниже, одновременно сползая к краю постели… Глеб целует его выпирающую бедренную косточку, одновременно с этим стягивая вниз черные боксеры. Встречает его, разумеется, уже готовый к любого рода ласкам стояк… Но явно не ожидающий вот этого. Князь мягко обхватывает член Серафима всей ладонью, но как-то двигаться не спешит. Просто смотрит ему в глаза, клыки сверкают в лукавой ухмылке, а в глазах все бесы мира пляшут. — Сим, — обычно голос Глеба звучал довольно высоко, буквально ангельски, но сейчас опустился на пару тонов и заметно охрип. — Скажи мне честно, у тебя когда-нибудь возникало желание… чтобы я ответил тебе тем же, что ты обычно делаешь для меня? Специально избегает прямого упоминания, блять, минета, чтобы чтобы… Серафим до последнего не верил, что это реально произойдет. — Вынес мне мозги? — абсолютно глупенько отшучивается Серафим. А сам-то, хоть и хрипит, звучит при этом совсем тихо-тихо. — Потрепал нервы? Требовал внимание? Я не… я не знаю, что я еще могу делать… такого… Да и голова сейчас работала совсем не та, блять. Пожалуй, способность ловить перевозбуждение от одного присутствия Глеба рядом можно было тоже признать одним из талантов Серафима, ведь все, что бы он ни сделал, ощущалось… абсолютно правильным. Только Глебу удавалось выбивать из него самые развратные стоны, просто совсем немного коснувшись. Но вот сейчас… сейчас это что-то… Нет, Серафим понял ведь, о чем именно речь. И дело даже не в том, что сейчас их Узы Крови расцвели бурным цветом снова — для того, чтобы понимать бесов в родных серо-голубых глазах, ему нахуй не нужна была никакая магия. Но думать об этом себе реально запрещает. Мозг абсолютно уверен в том, что это ебучая наебка для уебка. Или это вообще не Глеб. Ведь блять… блять… Да ну не может! Или может… или… блять… У него сейчас все эмоции до максимума выкручены, и Глеб их выкручивает дальше возможного счетчика. Хочется в руку ему толкнуться, хочется ластиться и умолять обо всем и сразу… А в итоге Серафим, блять, пряча лицо в ладонях, на контрасте с Глебом предательски завысившимся голосом спрашивает: — Сук, ты правда думаешь… что если я до тебя… ни разу не ебанный был… то мне вообще хоть когда-то сосали?.. Он, блять, в шестьдесят шестом родился. Там можно было гулять за ручку и кушать мороженое, и то свидании на третьем. И то, блять, ну не хотелось ему ни с какими девчонками, вообще нет! А в возрасте, когда все пиздюки начинают познавать прелести секса, он пытался не сдохнуть на Афгане. А потом были два года торчания, и это в большинстве своем были не веселые наркотусы, а одинокое закидывание фентанилом. Нет, как-то выползал… Но сука, от него даже под наркотой все шарахались! Да и с девками все еще не хотелось… И в итоге, блять — а когда? А никогда. — Я ж, блять, я когда с тебя первый раз штаны снял… Я ж, думаешь, сильно ебал, че делаю?.. Не, я решил, что в процессе разберемся… И разобрался ж, ну. И с каждым днем все активнее разбирался. Но чтоб, блять… не он… а ему?.. Да ну нахуй, да ну не… И в моменте даже еще более глупенько хочется вбросить просьбу, чтобы поднимался обратно… Но это бы ему все равно не помогло — Глеб бы уже не передумал. Если Князь что-то решил, то… это все. Не отговорить. А решения более железобетонного он, наверное, в не-жизни ещё не принимал. Хотя, признаться, на мгновение аж стыдно становится. Глеб всегда, как истинный Вентру, был настолько поглощен собой, что… периодами забывал, насколько сурова была человеческая жизнь Серафима, и не думал о том, что… В ней не было места ласкам и сексу в принципе. И за такие долгие годы вместе он своему любимому птенцу даже и не делал хорошо… по-настоящему. — Знаешь, ты многому меня научил, — даже слишком мягко для такого развратного положения усмехается Голубин. — Например, любви как таковой. Но сейчас, кажется, мне тоже предстоит разбираться в процессе… Потому что, если Серафиму никогда не сосали… То Глеб так-то сам никому и никогда не сосал. А теперь, немного помогая себе рукой, на пробу касается его члена языком. Клыки тут же прячет за губами, мгновенно их распарывая, и вот тут-то и удивляется — как Серафим за все эти годы и тысячи минетов умудрился не разу даже мимолетно его собственный член не задеть? Ну и… Сейчас предстоит постараться сделать то же самое. Потому что дразнящие игрища длятся не слишком долго. Любые стоны Кайнова — музыка для его ушей, но то, что Глеб слышит сейчас… Да, он был прав. Таких тональностей от него он ещё не слышал. И потому хочется сделать больше, хочется сделать ещё лучше и… Взять глубже. Он вспоминает все, что сам Серафим так много раз с ним делал, каждый раз сводя с ума с новой силой. Когда берет в рот, щеки втягивает. Ненадолго выпускает с пиздецки пошлым звуком, снова языком по длине проводит, а потом… Действительно убеждается, что человеческим рвотным рефлексом вампиры не обладают. Головка упирается в горло, а руки, которые оказывается некуда деть, ласково шарят по животу Серафима. — Да ты… блять… ты куда… — максимально неубедительно пытается заупираться Серафим. — Ты… блять, Глеб… Вообще-то, он очень пытался с высоты всего обширного опыта и количества головокружительных отсосов заявить, что вот с первого же раза аж по самые гланды засасывать — это как будто бы нихуя не самая хорошая идея даже для вампира, но не смог — буквально, блять, захлебнулся очередным стоном. И вот это однозначно получилось очень громко. Как жаль, что Серафиму глубоко и абсолютно поебать. У него жених хотел все его тональности расслушать. Кажется, он сейчас услышит даже больше. Сердце в груди долбит так, что по ощущениям, вместо ребер там уже должна быть костяная крошка. От того, насколько головокружительно ощущалось каждое движение губ, языка и ебучий жар горла, блять, ощущение реальности настойчиво собирается уплывать. Мозг буквально отказывается воспринимать, что так хорошо может быть в реальности, и Серафим вцепляется в руку Глеба, чтобы, как минимум, не отлететь окончательно. Где-то на периферии совсем поплывшего от абсолютного удовольствия сознания мелькает мысль, что будет нехорошо, если он ему от яркости чувств какую-нибудь кость сломает… А вместе с похотью Серафим дуреет и от нежности — смеси восхитительнее вот в такой ситуации и не придумаешь. И сейчас он свободной рукой тянется к волосам так очевидно вошедшего в азарт Глеба, собирая их в подобие хвоста, потому что мешаются же, неудобно… Но мягкие пряди рассыпаются сквозь трясущиеся пальцы, когда Кайнов снова откидывается на подушки в новой головокружительной волне удовольствия. И это чувство… Он же, блять, сам даже не шевельнулся, не направляя никак, полностью отдавая контроль Глебу, как и всегда, и вот это в итоге извело еще сильнее, как и само осознание, что он сейчас вытворяет. И перед глазами Серафима уже — то ли звездочки, то ли радужные бензиновые круги, он сам не понял… Он же сейчас обкончается, блять. И протестующее мычание, быстро перетекающее в новый громкий стон, должно было означать, что кое-кому пора останавливаться. Иначе как будто… нехорошо будет… Или так казалось только Серафиму. Так-то… Да, Глеб всегда был брезглив буквально ко всему — даже к большинству людей, если воспринимать их за пищу. Далеко не все люди подходили стать кормом для Вентру. И в принципе, Князь сам по себе не любил что угодно, что хотя бы теоретически могло пачкаться. Собственно, даже когда Серафиму дрочил, старался со спермой не соприкасаться. Раньше. Сейчас себя таким… дебилом чувствует. И даже готов это вслух признать, если понадобится. Потому что просто не понимает, как вообще может не нравиться что-то в любимом… не-человеке. Тем более… Так сказать, естественный продукт, означающий, что ему удалось довести жениха до пика удовольствия… И потому Глеб и не думает останавливаться. Ещё раз берет член так глубоко, как может, и когда Серафим в очередной раз едва не захлебывается стонами… Поднимается чуть выше, чтобы в последний раз втянуть щеки и… почувствовать, как Кайнов изливается ему в рот. Белесые капельки остаются и на губах, когда Князь ухмыляется, приподнимаясь… И пиздецки, блять, пошло сам их и слизывает. — Знаешь, — самым философским тоном подмечает он. — Кажется, я теперь понял, почему тебе все эти годы так нравилось это делать… Даже не знаю, что вкуснее, твоя кровь или… И теперь самым наглым образом вновь целует низ его живота… теперь доходя до тех самых шрамов. Следы, навсегда отпечатавшиеся на теле Серафима после осколочного ранения на войне. Мягко обводит каждый из них языком, а потом дует на влажную кожу, чтобы вызвать новую волну мурашек. — Я бы повторял почаще. — Повторял бы он, блять, почаще… — совсем тихо повторяет Серафим. О, показалось, или реально прямо голос сорвал? И в голове буквально звенит от того, насколько в ней восхитительно пусто, но Кайнов все равно запротестовал по привычке: — Бля, не трогай эту хуйню ебучую… Ненавижу, что пиздец… И вроде бы — просто шрамы. Подумаешь, что аж пять. У него таких целый ворох — от самых незаметных, о наличии которых знал только Глеб, до какой-нибудь смачно яркой хуйни, вроде рассеченной давно брови. Часть — в нормальной жизни, оставшееся — на войне. Можно было целую карту составлять. У нормальных людей вечно какая-нибудь хуйня, типа родинок в созвездия, а у него — шрамы. И как бы… Спроси его, согласись бы он еще раз словить осколки, если бы это означало встретить потом Глеба, Серафим бы ответил однозначное «да». Но при этом вот именно эти шрамы он ненавидел всеми фибрами души, потому что они — напоминание. Про войну вот. Это ж нихуя не прикольно — людей убивать. Серафим и до сих пор кровь пил только у тех, кто отдавал ее добровольно, типа Доры. Или витэ Глеба, да. Про то, сколько всего он проебал в жизни. И почти проебал в не-жизни — сам ведь от Глеба ушел. Все ебучее дерьмо, которое в жизни только было, Серафим филигранно связывал с криво заросшими дырками на пузе. — Иди сюда лучше, — протягивает Серафим, и потянуть его к себе пытается тоже, но руки-то слушаться вообще отказывались. — Я хочу рассказывать, как я тебя люблю, а не сколько раз я себе хотел кожу срезать… И ведь реально хотел. Останавливало-то только то, что Глеб тоже почувствует. — Ладно-ладно, — поспешно соглашается Князь и теперь сам наползает на него сверху, упираясь подбородком в грудь. — Я готов слушать. Как ты меня любишь. Но ведь на самом деле… На самом деле ему самому было, что сказать. Поэтому по итогу Голубин не позволяет ему даже рта открыть, когда начинает сам: — Но лучше сначала тебе об этом расскажу я. Сим, я уже говорил, что я люблю в тебе все. Помнишь мою роскошную цитату про плюсы и минусы? Я думаю ее запатентовать. Я понимаю, что всю твою боль, которую ты когда-либо переживал, мне не исцелить, но… Я не считаю то, что ты считаешь проебами, что ты считаешь чем-то дерьмовым, таковым. Потому что… Во-первых, в тебе действительно прекрасно все. Цвет глаз, кудряшки, любой вкус и шрамы в том числе. Я люблю даже твою чисто Малкавианскую опрометчивость, потому что ты заставляешь меня шевелиться и не костенеть, как многие другие Князья-Вентру. Ты меня буквально жить заставляешь, — причем сказал именно «жить», а не «не-жить». — Во-вторых, я совершенно искренне считаю, что все, что было в наших жизнях, привело нас к тем, кто мы есть сейчас, и к тому, что мы сейчас имеем. Если попытаться вернуться в прошлое, что-то исправить… Может разрушиться целая цепочка событий. Знаешь всю эту хуйню про эффект бабочки? Я реально в это верю. И теперь сам тянется к губам Серафима, чтобы оставить на них до невозможного сладкий поцелуй. Другие Вентру так вообще не умеют. Не умел раньше и Глеб. А Серафим вот его… научил. — И я реально очень сильно люблю тебя, Сим. Какое-то время Серафим молчит. Просто на Глеба смотрит, и в одном этом взгляде было столько любви… Ему все еще искренне казалось, что его от таких масштабов должно было разорвать, а ведь с каждым вместе проведенным днем ее становилось только больше. Серафим ведь всегда любил. Эта мысль была аксиомой с самого момента, как он осознал себя, как вампир — он пиздец как Глеба любит. Может, даже и раньше — фишка в том, что время до Объятий в голове осталось только неясными фентаниловыми проблесками. Это заставляло страшно психовать первые девять лет, потому что Серафим всегда был таким — хотел всего и сразу. Но это был первый раз, когда он ждал. Просто рядом был, излучая всем своим существом веру, поддержку и любовь — тогда как раз начиналась борьба за княжеское место. Дождался ведь. И был рядом тогда, когда Глеб всходил на негласный вампирский трон в Москве. И потом… всякое было. Хорошее и не очень. В какой-то момент, ощущение того, что все плохо, перевесило, заставляя сбежать одним днем. Тогда же Серафим официально послал нахуй всю легенду про то, что он тоже Вентру, покрасился в красный, чтобы выглядеть достаточно неформально для Малкавианина, и… И ему нихуя не стало легче. Потому что рядом больше не было Глеба, и оказалось, что не-жизнь — это просто блядское существование, смысл которого остался в своем ебанном пентхаусе. — Нет, возможно, я должен был опять сказать, что у моего Князя отвратительный вкус, но я так шутил лет пять в самом начале, а я не люблю повторяться… — выдает Кайнов самым задумчивым тоном. — Тогда, пожалуй, я лучше вброшу тебе инфу, которая тебя точно сразит наповал. Я когда покрасился, волосам было очень не очень, и они перестали завиваться. И мне даже пришлось химку делать, прикинь?.. Хотя так-то ему на волосы было поебать. Но кудряшки любил Глеб, и когда им стало хуево, Серафим и сам не сразу осознал, насколько быстро начал завивать их насильно. Боже, время ебучих бигудей… — Я Лали тогда сам сказал. Ну, что вот именно нам стоило знатно разъебаться, чтобы все изменить. Мне вот — повзрослеть. Я типа… На самом деле, меня очень отрезвила мысль, что я тебя могу потерять, если буду требовать, чтобы все было, как я хочу. А я вообще-то в этих отношениях не один. — По крайней мере, он больше не устраивал истерики, когда оставался один. Ну, самая первая все еще считается, да. И да, во второй раз тоже начудил, но по сути-то справлялся. Потому что верил и теперь… доверился окончательно, что ли. — И я не хочу что-то менять. Меня успокаивает мысль, что весь этот пиздец надо было пережить, чтобы встретить тебя. Но при этом меня раздражает даже не то, что он был, а то, что я его весь помню. И что меня с него еще хуевит. — По крайней мере, военных кошмаров стало меньше, и на этом спасибо. — И что я… не знаю, не всегда могу показать, насколько сильно я тебя люблю. Не потому, что не хочу, а просто… Просто Серафим, как сам и сказал, слишком травмированная тварь на ножках, вот и все. — Типа сам посуди. Ебучие родители-фанатики, которые от меня в итоге отказались. Пять лет жизни на Афгане в восемнадцать. Чуть не сдохнуть от осколочного ранения, а потом чуть не сторчаться от боли. А к этому еще плюсом лютые беды с башкой. И не ебанный еще! Только на голову ебаный. Я ж, блять, мечта какой-нибудь мелодрамы в телике. Да и… Ну, признай, что даже ты меня не от большой любви обратил. Прямого вопроса задать Серафим так и не решился, но ненавязчиво спалился, что его эта хуйня волнует. Типа… не помнить, как вообще впервые встретил любовь всей своей жизни — это же пиздец, да? Но что-то подсказывало, что как будто… он не хотел знать. Хотел, но не хотел, да. — Я как-то даже хотел тебя попросить, чтобы ты мне память подчистил, — по итогу признается и в этом Серафим. — Типа… не вижу смысла в своей жизни до Объятий. Не помню, почему в итоге не попросил. — Если бы тебе стало от этого легче, я бы это сделал, — со всей серьезностью отвечает Глеб. — Все, что угодно, ради того, чтобы тебе не было больно. На самом деле, сам бы он этого не хотел. Не хотел бы вмешиваться в сознание Серафима, не хотел бы тревожить имеющиеся там порядки и даже беспорядки, боясь нарушить что-то и просто… сделать его другой личностью. Но если бы ему самому было от этого лучше, если ему это нужно, то… Не проблема. Хотя бы даже если не вычищать память полностью, то… Может, просто подавить негативные воспоминания, сделать их менее яркими, приглушить достаточно для того, чтобы они не являлись Серафиму в кошмарах? И хорошо, что… эта мысль сейчас Князя немного отвлекает от другой весьма щепетильной темы, которой коснулся его жених. Про обращение. Это была, действительно, не самая романтичная история в начале. Возможно, если бы Серафим ее узнал и поделился со своей новой лучшей подружкой Тореадоршей… Лали бы Глеба потом отхуярила, потому что некрасиво, неэстетично, неромантично… Когда был обращен сам Голубин, московским Князем был их Патриарх — Нюберг. Он тогда активно выбирал себе птенцов. После него Объятия были дарованы Сеге и Давиду, а потом… В тридцатых он добровольно покинул пост. Глеб-то, может, и рвался бы на его место сразу, но… Тогда ему, как вампиру, было всего тридцать девять лет. Общество сородичей никогда бы не приняло столь молодого Князя, а Камарилья бы и не рискнула. До сих пор, в его более, чем сто лет, его многие считают слишком юным для этой роли. И потому… На его место пришел другой — Замай, обращенный другим Патриархом около семи веков назад. Именно этот Вентру, который даже, блять, не был похож на настоящего Вентру, правил до самого двухтысячного года, пока его наконец не сместил повзрослевший Глеб. И к девяностым… Когда Голубин, работая на Камарилью, был вынужден работать и на Замая, его терпение как раз лопнуло. Он начал строить план по тому, как свергнуть действующего Князя, и впервые задумался… об обращении. Хотел сделать кого-то такого… Настоящую машину для убийств, но верную лишь ему, как своему Сиру. А в страну так удачно после Афгана хлынули вернувшиеся на родину вояки… Так Глеб встретил Гришу. Рослый, подтянутый. Ходячая гора мышц с не менее стальной волей — у него даже не всегда удавалось прогнуть ее гипнозом. И тогда… он просто сделал Гришу своим гулем. И лишь после выяснилось, что… жил-то он не один. Гриша приютил в себя дома другого солдата из своей роты, которому некуда была податься после возвращения. Родители от него отказались. У него были все шансы оказаться на улице, потому что работать он не мог чисто физически… из-за сильных болей. Осколочное ранение… Серафим. Не сразу, но… Глеб сделал гулем и его. Убеждал себя, что он — чисто запасной план сразу за Гришей. Раненый, вечно объебанный обезболивающими, исхудавший от голода… Серафим не годился даже в гули. Но он бы просто умер за два года торчания на фентаниле, если бы не вампирская витэ, обладающая целебными свойствами для смертных. Почему хладнокровный Вентру Глеб вообще сжалился?.. А ведь Замай про его план узнал. Узнал и Гришу убил. А Глеб пошел на опережение — к Замаю же, блять, как к Князю за разрешением на обращение Серафима и приволок, чтобы… он не убил и его. А аргументов для отказа уродец не нашел. Некрасивая история. Романтики в ней ноль. Ведь последующие девять лет… Глеб раньше даже и не думал, что его вообще может привлекать мужской пол, потому подавлял это в себе так долго — пока именно его Серафим не поверил так искренне в него, как в нового Князя Москвы. И ведь… По итогу Глеб бы не отказался даже от этой части их совместного пути. Все это… в любом случае — в прошлом. Сейчас они вместе, любят друг друга до изнеможения. И Голубин даже… искренне гордится тем, какой личностью стал теперь. Тот Глеб из девяностых… Даже в половину не был таким живым. Но все равно он… никогда не расскажет Серафиму правду, как его выбрал. Что он… запасным гулем, блять, был целый год до обращения? Нет, сука, ни за что. — А вкус у меня потрясающий, не бзди, — вдруг возражает Князь на шутку, прозвучавшую еще несколько минут назад. — Ты видел мои шубы? Ты видел… себя вообще?.. Серафим просекает быстро — правильно сделал, что не спросил прямо. Может, и к лучшему, что время до обращения он не помнил совсем. Даже та версия, которую он рассказал Лали, именно на этом этапе была, по сути, додуманной. Объебанный фентанилом Серафим по определению не мог быть надежным рассказчиком, и как будто бы это было… ну, к лучшему? Поэтому он сейчас тоже от темы уходит, не собираясь Глеба ковырять. В конце концов… ну ладно, не с девяносто первого, но вот с нулевых они разговаривали обо всем. Вообще. Импровизированную традицию ввел Серафим, которому иногда жизненно необходимо было говорить о всяких нехороших вещах, которые посещали его голову, чтобы они свалили оттуда нахуй. И если сначала Глеб в основном слушал и с трудом подбирал слова, то со временем… таким говорливым стал. У Серафима каждый монолог в сердечке отпечатывался. И если сейчас сам Глеб уходит от темы, значит… это правда слишком. Некоторым вещам как будто бы лучше навсегда остаться тайной. — Нет, шубы твои я видел, тут не спорю. — И знатно заебался, когда пытался придумать, куда их вешать. «Психбольницу» как будто надо было срочно расширять, но он собирался оттяпать часть территории соседней психушки под конюшню как теперь уже свадебный подарок… Тяжело… — Но вот с твоим вкусом на женихов я все-таки поспорю, ну прям такое себе. Считаю, что у меня он в этом плане более потрясающий. Что? Ты сам-то себя видел вообще? Ну типа… он же буквально ангел. И потому Серафим так знатно посыпался, когда в двадцать первом году по всему интернету прокатилась новость, что какой-то там последний потомок Романовых сыграл какую-то дохера роскошную свадьбу. Престарелое страшилище, выглядящее скорее мексиканцем каким-нибудь, довело Кайнова до такого состояния, что он рыдал от смеха. А ведь какой-нибудь стоюродный внучатый племянник Глеба, скорее всего. — И вообще, если мы говорим про вкус, я считаю, что мое жабо выигрывает перед всеми твоими шубами, — продолжает Серафим без лишней скромности. — Я, кстати, еще одно заказал. Намекну только, что там побольше красного. Будешь выпендриваться у Брух, пока я буду новую песню петь. — Я ещё старые не слышал, — усмехается Глеб, окончательно расслабляясь и совсем изнеженно по Серафиму и растекаясь. — А ты мне все обещал, обещал… Да, хорошо, что тема с Объятиями замята… пока. Хотя Князь бы пожелал, чтобы она вовсе никогда не всплывала. Он не из тех, кто зацикливается на прошлом. Он, как Князь, как представитель Камарильи, тянется смотреть в будущее. Их совместное будущее с Серафимом. — Но чтоб ты знал… новое жабо будет очень кстати, — вновь деловито хмыкает он. — Потому что… Я тоже хочу кое-что спеть. Глеб редко себе такое позволял. Чаще всего из сородичей музыкой, как и иными формами искусства, занимались Тореадоры. Ещё а ней тянулись Бруха, как к возможности выразить протест. Иногда можно было заметить и Малкавиан, не знающих, как иначе воплотить свое безумие, часто приносившее с собой страдания. С другими кланами стреляло ещё реже. Те же Вентру обычно были слишком заняты покорением мира, чтобы отдаваться эмоциям, что так-то для создания музыки просто необходимы. Но ведь Глеб действительно рядом с Серафимом менялся. Открывал в себе новые грани, познавал эмоции и чувства… В том числе — самые светлые. Такие, в какие большинство сородичей даже не верит. Все каиниты ведь… проклятые. И вот теперь Князю хотелось кричать на весь свет, на всю тьму, что это — ложь. Вампиры могут любить. Просто для этого нужен… Правильный, на все сто твой не-человек рядом. *** Когда он оказывался не в пределах леса, Макс чувствовал себя незащищенным. Да, и Тимирязевский лес буквально был в окружении светящихся огней, городского шума и отвратительных машин, но это… это хотя бы был лес. И потому сейчас, оказавшись на Красной площади, Макс хотел закончить со своим очень важным делом как можно быстрее. Ради этого он даже оставил… немного присмиревшую Анжелу одну дома. Аня сегодня удачно была занята чем-то в клубе, и Макс не мог упустить возможность. Дочери напоследок пригрозил, что обязательно узнает, если она в его отсутствие куда-нибудь сунется — совершенно лисьи глаза Анжелы буквально кричали о том, что нет, он не узнает. Появление еще одного ухажера Макс предпочитал игнорировать. Хотя при этом что-то ему подсказывало, что Каитифф этот теперь становится единственным. Радоваться ему, плакать или все-таки отрывать головы большой старый волк пока не понял. Итак, он оказывается на месте. Давид потом еще попытался рассказать свой тщательно продуманный план, но Максу… так не хотелось тратить время ни на какие планы. В некотором роде, ему повезло — у нужного магазина была стеклянная витрина с улицы. Макс фыркает, засматриваясь на заморские буквы, не понимая, какой такой сортир имели в виду эти загадочные ювелиры, но потом переключается на кольца. Он понятия не имел, по какому принципу эти самые кольца нужно выбирать. Потом, пока они были в Серебряном бору, успел посмотреть и на Лали, и на Серафима. Так и не понял. Ну… блестяшки да блестяшки. Но Аня радовалась, и поэтому сейчас Макс хотел постараться. Стоял, смотрел… а они же все одинаковые. Только размер и цвет блестяшки отличается. Или… Вот это точно было серебро. Оно нравилось Максу больше, чем золото — не так раздражало глаза и больше напоминало луну, чем солнце. Его было много, и там были какие-то узоры. Это, скорее всего, тоже должно быть красиво — по крайней мере, на кольцах новоиспеченных подружек было что-то такое же. А еще считалось, что серебро может убивать оборотней, а Гангрелы — буквально вампирские оборотни. В этом тоже что-то есть. А еще штуки, которые держали в себе блестяшку, напоминали клыки. Сам камень тоже был красным, и Макс решил, что вот это… ну, со смыслом. И красиво. Аня же ведь… должна обрадоваться? Но заходить внутрь огромного здания, пропахшего людьми, он не хотел — как и задерживаться на Красной площади вообще. И именно поэтому… тяжелый кулак с одного удара легко разбивает стеклянную витрину. Макс забирает кольцо себе под оглушительный вой сирен и крики людей, которые не понимали, что происходит. — Нехорошо, — кривится он, потому что эти завывания больно били по ушам. Как и знакомые громкие стоны, доносящиеся откуда-то совсем рядом. И потому Макс просто… разворачивается и уходит. Вот так вот легко. Без плана. Без какой-либо подготовки. Тем более, без оплаты позаимствованного кольца. Когда охранники вылетают наружу, вооруженные до зубов, никакого грабителя, которого чудесным образом не запечатлела ни одна камера, на месте уже не было. А Макс все мучился вопросом… Ему ведь никто не сказал, что на этих самых предложениях говорят. А в его время обычно в вопросах женитьбы буквально ставили перед фактом. Иногда уже на самой свадьбе. И… Ане же ведь… должно понравиться?.. *** И вскоре наступает день — или ночь — «Х», в который весь совет великой Камарильи вновь собирается вместе — на этот раз в «Кислотном доме» клана Бруха. В последний раз, когда Серафим и Лали здесь бывали, их замечательным мужчинам пришлось забирать их домой в не самом трезвом состоянии, что поволокло за собой предложения руки и сердце, так что… Даже несмотря на тот перфоманс с ИИшными кружками, впечатления остались весьма приятные. Но встречаются великий Князь с его княгиней с регентом Тремеров и его эстетичной невестой, как и перед злосчастным тимбилдингом, практически у самого входа… прибыв самыми последними. — И снова вы, — деланно страдальчески вздыхает Глеб, не теряя привычной манерности. — Можем ли мы хоть раз опоздать по-королевски одни? Потому что обычно так делают самые интересные персоны, и плюс — Голубин не так уж горел желанием выступать в заведении, принадлежащем тому, кто приложив в свое время руку к смерти Романовых. Вампиры все помнят. Но все же… Их пригласили, и Серафим хотел спеть, так что… Оставалось только красиво опоздать. — Я долго не могла выбрать наряд, — легко врет Лали, красуясь в коротком бордовом бархатном платье с белым кружевом у зоны декольте. — Не каждый день тусим на караоке-рейве всем советом, ага? На самом деле… вся проблема была в том, что она… снова плохо себя чувствовала. Давид еле уговорил ее выпить хотя бы немного первой отрицательной, перелив ее из донорского пакета в красивый бокал, но… Лали никак не могла подавить странного рода рвотные позывы — пока ее не прям тошнило, а, скорее, просто мутило, но… Уже это для вампира было совсем ненормально. — Ладно, — отмахивается Князь, вальяжно держа под руку Серафима. — Вы, пожалуй, единственные, кому я готов подобное простить. Но только потому, что вы дружите с моим Симой. Заходим? — Перевожу с Княжеского — он сейчас сказал, что вы ему нравитесь, но он в жизни в этом не признается, — невозмутимо комментирует сам Кайнов, заставляя усмехнуться уже Давида: — Ну, при условии, что самая молодая из здесь присутствующих мертва уже как десять лет, то… И все равно в его глазах намертво застыло беспокойство. Даже сейчас, когда он, вроде как, отвечал Серафиму, Деймур не позволил себе ни на миллиметр отвернуть головы от любимой. Все вглядывался в нее, прислушивался к собственным ощущениям, пытался выявить какую-то более яркую причину изменения состояния, но… Ничего. Только кровь продолжала меняться, наводя регента на все более и более сумасшедшие мысли. Поэтому он первый и ведет всех непосредственно ко входу в «Кислотный дом». Зайти первым, правда, все равно рвется великий Князь, ведь несмотря на то, что по-королевски опоздать не получилось, ему посмертно необходимо было хотя бы сейчас все внимание обратить на себя, и никто ему в этом не отказывает. Внутри — буквально все представители вампирского сообщества, и даже Носферату была оказана сия великая честь. Не приведи Каин, кто-нибудь из них еще решит сегодня продемонстрировать свои вокальные навыки, очевидно, полностью соответствующие уровню их внешней красоты… Здесь же — даже сам великий и ужасный Максон, явно впервые посетивший мероприятие подобного формата. И Серафиму страшно интересно становится, чего это Глеб и Давид так понимающе переглядываются… Но вместо этого он переключается на проблему поинтереснее. У Лали, как бы она не улыбалась, видуха такая, как будто ее сейчас от всех тут вырвет — у Давида, чувствующего ее состояние, не лучше, но он-то еще держался, а она прямо совсем белее обычного. А Серафим сам… Дурацкое чувство такое. Вроде как тему закрыли, вопрос решен, хотя прямого ответа и не было. И все равно, вот это что-то мерзкое и неуютное продолжало вошкаться внутри, раздирая все в кровавый фарш своими колючками. И именно поэтому — и в том числе во избежание всех официальных приветствий, — пока их мужчины переключаются на хозяина клуба, Кайнов успевает перехватить свою драгоценную подружку под локоть и решительно повести ее за собой в сторону бара. — Можешь не пиздеть, я прям по твоему лицу читаю большими буквами «У меня что-то случилось», — сходу начинает он. А уже у барной стойки ручку подает, чтобы могла на стул забраться… Прямо джентельмен. — Рассказывай давай. Ну, не подвела же его чуйка, что при Давиде она вряд ли сильно разговорчивой будет, да? Не подвела, потому что Лали сдается, аж позволяя себе отпустить обычно идеально ровную осанку. И, поджав губы, она вздыхает: — На самом деле… все даже больше, чем хорошо. Ты не представляешь, что Давид для меня сделал. Он реально связался с моими родителями, переписал на моего отца контрольный пакет акций Газпрома, организовал им там в Питере новое жилье и, главное, дал мне с ними увидеться. И все было так волшебно и прекрасно, что я думала… не знаю, может, организм, пусть и мертвый, еще помнит какие-то реакции на ситуации даже с положительным стрессом и все такое, но… Барменом от Брух сегодня выступал тот странный парнишка с бородкой — Елисей, кажется. И сейчас он, делая вид, что, разумеется, не подслушивает, ставит перед Серафимом и Лали два бокала с кровью, кивая: — Сегодня для всех все за счет заведения. И Лапина… она было тянется за напитком с розовым пляжным зонтиком, но как только пододвигает бокал к себе поближе… Такого действительно не могло быть с вампирами, но она едва не зеленеет. Кривится, отодвигая его обратно и поспешно прикладывает ладошку к губам, сильно жмурясь. Пытается дышать, пусть в кислороде и не было настоящей потребности — все, лишь бы это дурацкое недомогание отпустило. — Вот видишь?.. — со вздохом продолжает Лали. — Я не понимаю, что со мной. Давид, кажется, уже решил, что я умираю, но вслух об этом, конечно, не говорит. А я же вижу по его лицу, понимаю, что… моя витэ изменилась, видимо? На всякий случай, пусть в клубе и долбит музыка, приходится шептать — вампирский слух слишком остр. И кое-как отдышавшись, Лали снова спрашивает у Серафима: — А ты чего? Все в порядке? А он не отвечает. Загрузился. Не то что бы в этой теме у него был шибко обширный опыт… И в основном все, что осталось в памяти — это рассказы старших сослуживцев. Этой темой, конечно же, обожали пугать молодых парней, но у них как-то так получилось, что подобные байки воспринимались не как страшилка, а скорее как… инструкция к действию. И сейчас Серафим оборачивается на бармена, чтобы бросить: — Пива налей. Прям в стакан. Быть на побегушках у какого-то Малкавианина Брухе явно нравилось не то что бы сильно, но прекрасно понимая, кто перед ним, Елисей разумно затыкается. А пока он возится, Кайнов наконец продолжает диалог: — Да я это… Потом расскажу. Короче, ты сейчас, наверное, посчитаешь меня реально сумасшедшим, но в девяностые реально так делали! Они все когда-то были людьми, и Серафим с Лали, на самом деле, не так уж и давно. И когда при нем девушку вдруг начинает воротить от абсолютно привычной ей пищи, ее явно тошнит и она жалуется на какие-то реакции на стресс… Мысль, которая мелькнула у Серафима в голове, была как будто бы совершенно предсказуемой. И вместе с тем — совершенно невозможной. Да, у них еще текла по венам кровь, которая по сути была и не собственной, а всех тех, кого они кусали, да, они могли функционировать, как люди, да, у них, в конце концов, хуй вставал, прости его Каин, но… В мертвом теле жизнь развиваться не способна. Это же аксиома. Вампирши не могут забеременеть, потому что пиздюку для развития нужны всякие там питательные вещества и все такое, а мамка его буквально будет жрать людей, ей бы самой функционировать нормально. Но… Когда перед ним оказывается большая пивная кружка, Серафим бросает Елисею уже более небрежно: — А теперь съебался от нас подальше. Бруха все еще страшно недоволен, но отходит в сторонку, а Серафим просто… пихает светлый пенный напиток Лали прямо под нос, почти командуя: — Нюхай. И едва она чувствует этот хмельной запах… Вампирский нюх все еще был способен уловить все нотки до единой — и солод, и хмель, и дрожжи, но… — Это пиздец!.. — аж пищит Лали, перелавливая в себе рвотный позыв такой силы, что аж глаза заслезились. Она отталкивает от себя кружку совершенно инстинктивно, но, к счастью, пиво лишь частично проливается на пол, не испачкав ни ее, ни Серафима, а потом… — Пиздец, ради Каина, как не эстетично… И именно с этими словами Лапина резво спрыгивает с барного стула, но и тут тело ее подводит — голова предательски кружится, и на ногах ей удается устоять только благодаря тому, что ее ловко подхватывает за талию Серафим. А у нее аж руки ходуном ходят от того, как сильно ее мутит, и организм аж в уже непривычный мертвому телу жар бросает… — Отведи меня… — сипит она. — Пожалуйста… К счастью, лучший друг и брат по разуму понимает ее с полуслова — Лали еще не договорила, а Серафим уже, применяя вампирскую скорость лишь наполовину, тащит ее в сторону неоновой уборной, по пути расталкивая всех попадающихся под ноги посетителей. Так они вместе и заваливаются в женский туалет, заставляя каких-то девушек возмущенно запищать, но… так поебать. Вот сейчас ее реально тошнит. Лали рвет в белоснежный унитаз потоками выпитой за последние сутки крови, пока Серафим держит ее светлые волосы и успокаивающе гладит по спине… И вновь помогает устоять, когда она, спустя несколько долгих мучительных мгновений, наконец выпрямляется. — Ни… когда… — и Лапина аж еле дышит. — Не нюхала… ничего… отвратительнее… А ведь в чем был маневр лучшего друга… она пока так и не поняла. А он тем временем терялся, не зная, как правильно преподнести… вот такую новость. Естественно, это была шизофрения примерно вот такого же уровня, как у него случалось иногда в приступах Малкавианского безумия, когда казалось, что даже сами стены против тебя, но… Блять, ну это ж все как по рассказам! Так и говорили, мол, если… беременна, то обязательно начнет тошнить… Никто, правда, не упоминал, что рвать при этом будет аж фонтаном, но… Да не. Хуйня же. Это просто одна из народных примет, а перед ним — хоть и самая замечательная, самая прекрасная и удивительная, но все-таки мертвая девушка. Мертвая девушка, которая при этом реагировала как самая что ни на есть живая. И в моменте Кайнов готов поклясться, что его разум, застывший в состоянии перманентного безумия, которое просто иногда утихомиривается, резко перестает выдерживать, и страшно захотелось к Глебу, но… Поебать на себя, блять. На нем сейчас буквально висит совершенно потерянная Лали, и Серафим бы скорее сам умер, но ни за что бы ее не бросил. И сейчас они выходят из кабинки, и он снова держит ей волосы, пока Лали пытается прополоскать рот. Когда она с трудом выпрямляется, Серафим тянется, чтобы рукавом толстовки аккуратно стереть дорожку потекшей туши, чтобы не испортить при этом весь остальной мейк. И в голове — прям ебать война. Разумеется, Серафим ничего не знал о жизни Давида до обращения, но интуитивно полагал, что тема детей для Лали болезненна. Это ж, ну… девчонки. Он рос еще в те времена, когда ни о каком гендерном равенстве не шло и речи, и все девочки по определению мечтали стать мамами и идеальными хозяйками. А еще у них не так много времени, пока их ненаглядные в зале не поняли, что их вдвоем опять нет, и… — Лаль, — тихо зовет Серафим, ловя ее лицо в свои ладони, просто чтобы помочь сфокусировать взгляд… и заодно заранее пытаясь успокоить. — Лаль, слушай… Это все хуйня, естественно, чисто приметы… Но ты вот говоришь, что тебя тошнит, да я и сам видел, а еще у вас там траходром круглосуточный, жопой чую и иногда даже чутка завидую, но короче… Блять, да и где это видано, чтобы вампиршу от крови воротило… Сука, да чего его самого-то от волнения сейчас аж тошнить начинает? В такой стрессовый момент голова предательски подводит, и вот уже неоновые огни уборной кажутся слишком яркими, а щеки ничего не понимающей Лали жидкими, как желе, но… — Короче! — сам себя стопорит Серафим. — Пока тесты не придумали… в мое время так проверяли, беременна девушка или нет… Это хуйня, разумеется, ты не думай, но мне просто сразу вспомнилось… Но такого ж быть не может… Но и не летят вампирши блевать просто от пива! И эта самая вампирша сейчас аж… каменеет. Хлопает на лучшего друга своими огромными шоколадными глазищами и просто… Да, тема детей была для нее… запретной. Лали всегда хотела быть мамой, но, когда осознанно пошла на обращение Сашей, она была готова к тому, что эта мечта окажется неисполнимой, да и не думала вовсе, что когда-нибудь встретит мужчину, от которого ей бы захотелось родить. И потому, когда она узнала, что у Давида уже были дети, и он их таким страшным образом потерял… Ей так плохо и больно было от мысли, что он, уже однажды будучи отцом, но толком полноценного родительства не познал из-за вмешательства самой смерти, никогда бы не смог… иметь детей с ней. А ей ведь… правда хотелось бы. Не обратить себе уже кого-то взрослого, а прям… быть беременной. Чувствовать, как под сердцем развивается новая жизнь, создание из их с Давидом общих клеток, буквальное продолжение их любви… Хотелось бы чувствовать, как малыш пинается, хотелось бы… самим его растить. И чтобы старше становился, а не навеки застыл в теле ребёнка. «Сумерки» Лали до дыр засмотрела и знала, чем обращения пиздюков оборачиваются. И мертвое сердце, качающее витэ вперемешку с чужой кровью, сейчас так… заныло… — Такого… — повторяет за Серафимом Лали, положив дрожащие пальцы на его ладони, держащие ее лицо. — Не может… быть… Как минимум… потому что ее тело не смогло бы выносить ребёнка, верно? У нее же и месячных не было, все яйцеклетки застыли, и… Откуда тогда взялась вот эта… робко плачущая надежда… что, может, бывают какие-то обходные пути?.. Но ведь до Давида Лали и с Сашей спала. И ничего такого никогда не было. И… — Пойдем в зал… — еле слышно всхлипывает Лали. — Пока Давид из-за Уз Крови не почувствовал, что мне стало плохо… А как ей… еще проверить?.. Тест, блять, купить?.. Нет. Нет, она же… она не выдержит, если купит, сделает и убедится, что… ее надежда вся была дурной и слепой. Потому сейчас Лали вновь опирается на руку лучшего друга, вместе они идут к выходу из туалета… Когда слышат из зала вопли ужаса. Когда Сиры обращают себе птенцов, они обязаны их всему обучить, помочь определить клан в зависимости от того, какие черты проявляет обращенный. Но если этого не происходит, и вампир становится Каитиффом… Есть вероятность, что она навсегда останется беспородной брошенной псиной, но такая же точно остается и… если черты того или иного клана проявятся со временем сами собой. Глеб… да, тот, который уже привык звать себя «неправильным»… Викторов уже какое-то время чувствовал, что сходит с ума. Все началось с того дня, когда Серафим забрал их с Ильей с пляжа Серебряного бора? Или раньше? Или все происходящее было продиктовано диагнозом, который был поставлен ему еще при жизни?.. Викторов был уверен, что биполярное расстройство не имеет над ним власти в обращении. Но он… ошибся?.. Никто не учил его азам. Был лишь Илья, заменивший ему Сира, но и он не мог знать всего — только то, что рассказывала Анжела, а на ту нельзя было полагаться… по понятным причинам. У нее точно словно пару винтиков из головы выкрутили. И… Глеб не знал, что из себя должен представлять психоз Малкавиан, но… Кажется, это было оно?.. Сначала он слишком долго терпел боль. Позже боль начала превращаться в гнев. И вот он стоит тенью, которую никто не замечает, на блядском рейве и слушает, как Князь вместе с регентом Тремеров восторгается тем, как этот Гангрел, становящийся волком, максимально неумело делает предложение кудрявой из Бруха… И Голубин снова припоминает рубиновый перстень, который подарил Серафиму, распинается, говоря, что хотел бы жениться на Кайнове в королевских условиях — не меньше, чем в усадьбе Царицыно, и… Гнев превращается в безумие. Простые люди, присутствующие в клубе, превращаются в простые мешки с кровью. У Глеба меняется даже зрение — оно словно становится тепловизорным, ориентируясь лишь на пульсирующие жилы отдыхающих на рейве людей. И он чувствует кровь. Ее запах, ее вкус… На его губах солоноватая жидкость, руки мокрые и скользкие… Почему?.. Кажется, его пытаются успокоить. Возможно, это даже хозяин клуба — лысый Бруха Сега, но в состоянии ультранасилия Глеб оказывается внезапно проворным. Давид тоже пытается повлиять на него через Тауматургию, но это не тот случай, когда Викторов… испугался бы боли. От ощущения жжения в венах и артериях он злится только пуще прежнего, вырывается на улицу… Дизайн-завод «Флакон» — людное место. Сюда вечно приходят разные неформалы, у которых… теперь разодраны шеи. Вены лезут наружу, кровь из сонных артерий всех этих людей бьет чертовым горячим гейзером, трупы валятся друг на друга, и… Он просто не может остановиться. Кажется, Князь вопит что-то про нарушения Маскарада — главного правила Камарильи. И Викторов так хочет… так хочет, чтобы… Все закончилось.