Там, где расцветает Маис.

Крошечная кофейня-оранжерея, где среди большого количества фикусов и пальм стояли старые кожаные кресла, а вместо фоновой музыки — шелест страниц. Однако мелодия всё же была… Где-то там в далёком уголке заведения… играл патефон. Не громко, но бархатные нотки иногда долетали до тех диванчиков, что были в эпицентре событий. Поздний вечер, начало весны. За стеклянным куполом редкие звёзды и тёплый дождь, стекающий по прозрачным стенам. «Сад забытых книг» — это было место, где время текло медленнее. Воздух здесь был густым от аромата старой бумаги, влажной земли и ванили из печи, где пекли грушевые торты. Стеклянные стены не пропускали последние капли вечернего дождя, оставляя их снаружи, и они стекали по стеклу, как слезы на щеках города. Маис в лёгком летнем платье цвета тёмного изумруда, с прелестно-мокрыми от дождя кудрями. На шее тоненькая цепочка с крошечным ключиком, подарок любимой бабушки «на счастье». Лира в чёрной водолазке и тёмно-синих джинсах, она сегодня без привычной кожанки, она осталась дома, «случайно». В руках книга в потрёпанном переплёте. Её подарила Маис неделю назад. Они сидели в углу, под огромным фикусом, чьи большие листья бросали ажурные тени на стол. На полках вокруг лежали книги в потрёпанных переплетах, некоторые с закладками в виде засушенных цветов, другие с пятнами от чая на выцветших страницах, бережно храня истории. Они уютно разместились внутри. Маис провела пальцами по бархатистому листу бегонии, что свисал над их столом. — Ты знаешь, почему я люблю оранжереи? — спросила она, не глядя на Лиру. Лира отвлекшись от книги, которую листала без интереса. — Потому что здесь можно спрятаться? Маис улыбнулась, глаза блеснули в свете лампы. — Потому что здесь всё такое живое, и растёт, даже когда за окном зима. Лира замерла, её пальцы сжали страницу чуть сильнее. — Ты… — начала она, но слова застряли, не позволив вновь появится звуку. На стекле над ними дождь так красиво рисовал узоры. Где-то в глубине оранжереи капала вода в такт их молчанию. А приходящие гости… создавали лёгкий шум. Лира тихо, почти шёпотом. — Я не умею так, как ты. Маис наклоняется ближе, запах её духов — жасмин и что-то тёплое, пряное и уже такое близкое. — Как? Лира сжимая кулаки, но не отстраняясь: — Говорить… такие вещи. Маис смеётся, лёгкий звук, как шелест страниц: — Зато ты умеешь молчать так, что я всё понимаю. Книга которая всё изменила, маячила между ними, как безмолвный свидетель. Лира открыла её, судорожно вновь и вновь проводила по лацкану, держала в руках, и перебирала странички пальцами. На первой странице — надпись от руки, аккуратным подчерком Маис. «Для тех, кто боится признать, что уже нашёл дом.» — Прости, я забыла, ты же… ненавидишь сентиментальные подписи, — промолвила Маис затаив дыхание. Лира резко закрывает книгу, но не выпускает из рук. — Ненавижу. Но… Пауза… — Я начала читать её в тот день, когда ты хотела меня убить с помощью карри. Точка невозврата для этих двоих. Маис больше не улыбается, глаза превратились во влажные лужицы, но взгляд сосредоточенный. — Лира… Лира прерывает её, берёт её руку, впервые так уверенно: — Возможно, нам стоит жить вместе? Тишина. — Уже много раз думала об этом. Ждала, когда же ты наберешься смелости. ) может к тебе? — шепчет Маис. Их столик в углу, под старой лампой с зелёным абажуром. На подносе — две крошечные пирожные, одно с кардамоном, другое горький шоколад, и кофе, который Лира на этот раз не критикует. Лира крутит чашку в руках: — Я… начала привыкать. Маис замирает: — К чему? — К тому, что ты пишешь мне «спокойной ночи». Даже когда я не отвечаю, – ответила Лира нерешительно. — А я — к тому, что ты всегда читаешь. Даже когда делаешь вид, что нет, – смеясь отвечает Маис, а её голос подрагивает от чувствительности момента. Молчание… Дождь стучит по стеклянной крыше. Где-то падает книга с полки — громко как выстрел. —Ты знаешь, у меня слишком много правил, – вдруг прерывает молчание Лира. Маис наклоняется ближе: — Например? Лира перечисляет на пальцах: — Никаких объятий по утрам. Никаких совместных зубных щёток. Никаких… Маис перебивает: — Ты уже нарушила всё. Лира немного морщит лоб: — Что? В смысле? Маис берёт её руку, разворачивает ладонь вверх: — Ты спишь с моей заколкой в кармане. Твой дом уже заполонён моими вещами. Ходишь в мою химчистку. Даже кофе теперь пьёшь с моим сахаром. Они тихо рассмеялись. Лира и так жила не очень далеко от Маис… так теперь всеми правдами и не правдами… искала встречи. Приглашала на совместные пробежки по утрам, вместе в прачечную… вместе в кино.

***

Когда они вышли из садика, дождь уже закончился. Долгая холодная зима исчезала с улиц. Над городом зажигались первые звёзды. Лира держала её руку и больше ей не хотелось отпускать. На следующее утро на блюдечке у Маис лежал ключ от квартиры, перевязанный зелёной ленточкой. Это был дубликат для Лиры. Город ничего не заметил.

***

«Вписаться в её орнаменты» Дождь начался ровно в тот момент, когда Лира впервые переступила порог квартиры Маис с чемоданом в руке. Капли стучали по подоконнику настойчиво, будто спешили вслед за ней — посмотри, вот он, твой новый дом, весь в трещинах и узорах, которые тебе предстоит разгадывать. Первое впечатление. Квартира встретила её теплом и каким-то приятным хаосом. На вешалке — шарфы, свисающие как лианы, на полках — десятки фарфоровых слоников, выстроившихся в неровный ряд. Лира замерла, чувствуя, как её чёрные кожаные перчатки (слишком формальные для этого места) вдруг стали чужеродным пятном в этом пространстве. — Не пугайся, — Маис уже снимала с неё мокрое пальто, пальцы задевали воротник, — я знаю, что ты думаешь. — Что? — «Как здесь вообще можно дышать?» Лира хмыкнула, но не стала отрицать. Вместо этого потрогала край абажура с кисточками, он раскачивался от её прикосновения, отбрасывая на стены танцующие тени. Первая битва: гардероб. Шкаф оказался переполненным. Платья Маис висели тесной толпой, будто собрались на вечеринку. Лира сжала в руке вешалку со своим строгим костюмом, он выглядел как чиновник, случайно затесавшийся в карнавал. — Я… может, оставлю это в чемодане. — Не смей! — Маис выхватила костюм и ловко втиснула между своим сарафаном и шифоновой блузкой. — Видишь? Ты теперь часть орнамента. Лира хотела возразить, но вдруг заметила, что её чёрные рубашки и цветные платья Маис, висящие вместе, создавали странную гармонию, как ноты в незнакомом, но приятном аккорде. Забавные ночные ритуалы. Перед сном случилось первое столкновение. — Ты серьёзно спишь с этим? — Лира тыкала пальцем в розовую подушку в форме сердца. — Это подарок бабушки! — Она что, думала, ты будешь спать с органом? Маис закинула подушку прямо ей в лицо. В темноте завязалась война — летали валики, одеяло превратилось в щит, а смех Лиры, неожиданно звонкий, сливался с шумом очередного дождя за окном. Утром Маис проснулась первой. Лира спала, прижав к груди ту самую подушку-сердце, а её обычно безупречная чёлка растрепалась, как у подростка. Утренние открытия. На кухне Лира столкнулась с очередным испытанием — кофемашина Маис была украшена наклейками и выглядела как экспонат современного искусства. — Это… — Не трогай кнопки! Сначала нужно трижды погладить по крышке, иначе она обидится. Лира замерла с ложкой в руке. С широко открытыми глазами. — Ты издеваешься. — Попробуй! И о чудо, когда Лира нехотя постучала по аппарату, он бодро зашипел, выдавая идеальный эспрессо. — Колдовство, — пробормотала она, но уголки губ дрогнули. Появились новые правила. К концу недели появились негласные законы: Книги Лиры расставленные по алфавиту, и романы Маис разбросанные где попало, теперь делили одну полку, создавая странный, но рабочий компромисс. В ванной стояли две зубные щётки — строгая чёрная и радужная с блёстками. По вечерам Маис включала джаз, а Лира делала вид, что ненавидит его, хотя однажды Маис поймала её на том, что она притопывает в такт. Как-то ночью Лира проснулась от того, что Маис ворочалась. Вместо того чтобы отодвинуться, она осторожно притянула её ближе. — Ты… это осознаёшь? — прошептала сонная Маис. — Что? — Что теперь у нас общий узор. Лира не ответила. Но утром Маис обнаружила — все её разбросанные по квартире серёжки были аккуратно собраны в новую шкатулку. А рядом лежала записка: «Чтобы не терялись. Хотя мы-то уже нашли.» Теперь в этом доме два узора слились в один — чёткие линии Лиры и витиеватые завитки Маис. И кажется, так было всегда.