Там, где расцветает Маис.

Когда становится слишком вкусно… Когда твоё сердце забилось от счастья, Судьба с ухмылкой напоминает о своём чёрном плане. Ты закрываешь глаза — и вот она, бездонная тьма, холодная и ненасытная, обволакивающая, как глубинные воды ледяного океана. У всего есть своя цена. Но далеко не каждый искатель "желаемого" способен заплатить Её. У любви цена схожая. Возможно, даже более дорогая, чем я предполагала. Думаете, ваниль не отравит? Вам кажется, что сердечки в глазах навсегда? О, я вас умоляю… Это сердце — хрупкое, как хрусталь, стремительно и громко раскрошится. И тогда из него хлынет горячая чёрная вода, стекая по бледным, красивым скулам… словно слезы самой боли. С ними уйдет всё живое. Всё, что ещё теплилось внутри. Приготовьтесь это прочувствовать… Сладкая тьма уже раскрывает свои объятия. Она разъедает последнее, что удерживает ваше тело вертикально…

***

Тихий завтрак после жаркой Индии, Солнечные блики играли на стеклянной поверхности стола, где стояли две чашки свежесваренного кофе. Одна с двойной порцией сахара, другая горькая, почти черная. Лира разломила круассан, крошки рассыпались по всей тарелке. — Ты всё ещё хранишь тот глиняный слоник? — нежно спросила Маис, прищурившись от солнца. — Да, на полке в прихожей. Рядом с твоими «подарками» от братьев, — Лира указала на свой телефон, где до сих пор иногда всплывали фото их «свадьбы» с кривыми драконами. Маис весело рассмеялась, потянулась через стол, поймала её пальцы — мехенди давно сошло, но отпечаток губ на запястье, казалось, так и остался. — А помнишь, как Бамбук украл твою шляпу? — Как же я могла забыть? Тишина. Только шум листьев под лёгким ветром, звон ложек в кафе далёкий смех детей на площадке. — Когда поедем обратно? — вдруг, с интересом спросила Лира. Маис улыбнулась, подняла чашку, поймала её взгляд над краем: — Когда заскучаешь по хаосу. — Я уже скучаю. Тихий утренний покой расколол резкий звук тормозов. Слишком чуждый звук для утренней нежности между двумя.

***

Неожиданная гостья из черного BMW с тонированными стеклами. Словно раскат грома посередине жаркого дня. Высокая женщина вышла медленно, словно кадр из старого фильма — сначала острый каблук, затем стройная нога в чулке, наконец вся она. Крупная, в идеально сидящем чёрном платье, с волосами цвета воронова крыла. Без лишних движений она подошла к их столику и молча опустилась на свободный стул, положив сумочку на колени. Точно знала что делала. Целую минуту длилась тягостная тишина. Её холодный взгляд изучал Маис — медленно, словно пытая. Начав от макушки до кончиков пальцев, сжимающих кофейную чашку. Потом она повернулась к Лире. — Лира, — голос звучал чётко, как удар хлыста, — встань и иди в машину. Кофе в Лириной чашке застыл, будто превратившись в лёд. Маис медленно поставила свою чашку, глаза её потемнели. На лице читалось полное недоумение происходящего. — А кто, собственно, спрашивает? — её голос прозвучал мягко. Незнакомка неторопливо повернула к ней лицо: — Я та, кто всегда знал, где её найти.

***

Мгновенная перемена. Тишина. И вдруг — Лира изменилась. Будто кто-то выключил свет в её глазах. Черты лица заострились — скулы стали резче, губы плотно сжались в тонкую белую линию. Взгляд опустел, стал далёким, словно она смотрела не перед собой, а сквозь время и пространство. Ни звука. Ни вопроса. Ни дрожи. Она механически поднялась, ровно отодвинула стул, не глядя на Маис. Шаги её были точными, без колебаний — будто её тело помнило этот маршрут, даже если разум уже отключился. Дверь BMW бесшумно открылась. Лира села, пристегнула ремень — движения чёткие, выверенные, как у солдата. И захлопнула дверь за собой. Маис застыла в шоке… её глаза отказывались верить в картину перед ней. Только что она была с любимой. Они спокойно и уютно проводили своё очередное утро. Но эта машина и эта женщина перерезали всё острым холодным лезвием. Незнакомка изучающе смотрела на Маис. — Итак, что за очаровательное кудрявое создание? — её голос звучал сладко, как отравленный мед. — Кто вы? — выдавила из себя Маис пересохшими губами. — Какое отношение имеете к Лире? Женщина усмехнулась: — Ну, как видишь, имею… Полюбуйся, просто посмотри. Двери машины не закрыты. Она там совершенно одна. Никто не удерживает. Посмотри, как послушно сидит. Спокойно ждет, пока я закончу этот разговор. Пока твой кофе остынет. Пока до тебя, наконец, дойдет… Чья она на самом деле. И кто ты в её жизни. Её голос стал опасно тихим: — Послушай меня сейчас предельно внимательно! Ты лишь очередная страничка. Мимолетный каприз. Жажда — сравнить меня с другими. Но присмотрись… Стоило мне позвать, и где она теперь? Разве держит тебя за руку? Она наклонилась ближе: — Лапуля, я не знаю, что ты себе нафантазировала. Не знаю, как далеко зашли ваши игры. Но чем быстрее ты поймешь, что это лишь твое видение — а вернее, желание видеть именно это, тем лучше. Всё это — ничто. Пустота. Глупости маленькой девочки. И с реальностью не имеет ничего общего. Резко выпрямившись, она закончила: — Просто спустила с поводка свою зверушку порезвиться на вольном выпасе. Позволила ей погулять. Её шалости меня не волнуют. Но время пришло — и она вернется на свое место. А тебе останется только помнить. Не ищи её! Не пиши ей! Не надейся! Просто наблюдай со стороны. И пусть это будет так далеко, что я даже твоего запаха не почувствую. Просто… вспоминай. А лучше забудь! У тебя будет дырка внутри, это всё, что тебе достанется. На этих словах она встала и направилась к машине, оставляя Маис наедине со своими мыслями.

***

Подвал особняка. Просторное помещение, отделанное дубовыми панелями, больше напоминало приватный клуб. Мягкое освещение подчеркивало дорогую мебель и коллекцию редких алкогольных напитков в стеклянных витринах. В центре стоял массивный Х-образный крест из темного дерева. К нему наручниками была пристегнута Лира. Её запястья и лодыжки сковывали стальные браслеты с системой автоматического затягивания — каждое движение лишь усиливало давление холодного металла на кожу. Дверь беззвучно открылась. В проеме появилась та самая женщина, всё в том же черном платье. Её каблуки мерно стучали по полированному полу. — Ну что, Лира, — голос звучал почти ласково, — скучала? Но пленница молчала. Она только смотрела на свою пленительницу, моргая время от времени. Она знала этот подвал. Не паниковала. Просто понимала всю неизбежность происходящего.

***

После… У Маис — шторм. Сомения, страхи, паника… Ничто не складывалось в логическую цепочку. Мысли — рваные, острые, как осколки стекла, впивались в сознание. Страх, густой и липкий, обволакивал каждый нерв. Паника сжимала горло, не давая вдохнуть полной грудью. Что это, чёрт возьми, было? Что вообще происходило всё это время? Она перестала есть. Пища казалась ей пеплом, безвкусной массой, которую невозможно проглотить. Лишь изредка — чашка чёрного кофе, обжигающего, горького, как её мысли. Глоток за глотком, через силу, потому что хоть что-то должно было поддерживать в ней жизнь. Она больше не выходила из лофта. Стены смыкались вокруг, давя, как клетка. Работа? Скорее всего, её уже уволили. Но это не имело значения. Ничего не имело значения. Ей не спалось уже которые сутки. Пропадала в дремоту, но лишь на 10 минут. И снова всё заново - покругу. Она лежала посреди кровати, свернувшись в позе эмбриона, будто пытаясь вернуться туда, где не было этой боли. Её дыхание — прерывистое, неровное, нервное. Как же так? Почему? Мы ведь были так счастливы… Ты ведь обещала быть со мной! Заставила поверить тебе... довериться. Обнажиться перед тобой. А что в итоге? Тебе было нужно иметь победу? Трофей на твоей полке достижений? Что же?! Мой нежный садист, ликуй... ты в своём триумфе! Но жаль мне тебя, ведь за твоё преступление придёт та, кто возьмёт свою цену. И тебе не стерпеть такую плату. Она будет с процентами, с пенями, с накрученным километражом. С извращенным садистким наслаждением снимать с тебя всё что посчитает нужным. И мне не хочется наблюдать как справедливость будет торжествовать. Но это неотвратимо - как и сама карма. Ты вынесла сама себе приговор. Каждое воспоминание теперь было отравлено. Каждое прикосновение, каждый смех, каждый взгляд, всё это было ложью. Каждое мгновение радости, что они пережили вместе, теперь вскрывало вены... она не хотела жить. Всё потускнело и потеряло смысл. В прямом смысле, всё! Разве человек способен так притворяться? Так жестоко обманывать? Тошнота подкатывала к горлу, но желудок был пуст. Её выворачивало наизнанку, но выходить было нечем — только боль, бесконечная, всепоглощающая. Она мучилась. Лицо искажала гримаса страдания — губы дрожали, веки подрагивали, скулы напрягались, будто сдерживая крик, который так и не вырывался наружу. Она распадалась. Как распадается ядро атома. Токсично, ярко, болезненно и с максимальным ущербом. Изнутри её разъедало что-то чёрное, жирное, ползучее, заполняющее каждую трещину в душе. Мы ведь были так счастливы… Разве это всё было ложью? Как это возможно быть таким уродливым монстром? Как я этого не увидела? Не распознала сразу? Боль прошивала её, как иглы, впиваясь в кожу, в мышцы, в кости. Она сковывала её, будто канатами, не давая пошевелиться, не давая дышать. Она была разбита. Разорвана. Предана. Конечно. Вот описание, основанное на вашем тексте. Ей мерещится, что она вот-вот обернется и увидит её. В углу комнаты, в привычной позе, полулёжа на подушке, сидит её любимая. Не призрак, не туманное видение, а плоть и кровь до дрожи реальная. Она видит краем глаза мелькание её движения, слышит тихий, едва уловимый шелест её дыхания за спиной. Сердце замирает в надежде, бешено стучит от ужаса, и она резко оборачивается, чтобы поймать мираж. Но там лишь пустота, которая кажется ещё гуще, ещё невыносимее после этого обмана чувств. Она чувствует её присутствие кожей. Воздух наэлектризован ею, будто только что из комнаты вышел живой человек. Иногда ей кажется, что сзади на нее смотрят, она даже чувствует этот взгляд — тёплый, любящий, а теперь ядовитый и насмешливый. Она просыпается среди ночи от ощущения, что та только что провела рукой по её волосам. Это доводит до психоза: она замирает, пытаясь уловить малейший звук, зажмуривается, чтобы снова почувствовать это прикосновение, и сходит с ума, когда не чувствует ничего, кроме леденящего одиночества. Запах. Он сводит её с ума чаще всего. Внезапно, среди привычных запахов дома, её бьёт по носу знакомый, родной аромат её духов. Он появляется на её собственной коже, на подушке, в шкафу с одеждой. Она замирает, вдыхая этот призрак, и боль накатывает новой, свежей волной, потому что это пахнет не памятью, а присутствием. Она нюхает воздух, как животное, ища источник, но он тает, оставляя после себя лишь горькое послевкусие утраты. Она видит её повсюду. В каждой проезжающей мимо машине, на пассажирском сиденье мелькает профиль, знакомый наклон головы. На улице она замирает, провожая глазами незнакомку, у которой такая же походка, такой же разрез глаз. Мир становится гигантской пыткой, зеркальным лабиринтом, в каждом углу которого притаился её призрак. Она оставила после себя не просто вещи. Она оставила часть своей ауры, своего сознания. Её смех, застрявший в стенах, её привычка ставить чашку на определённое место на столе, её любимая песня, которая звучит в тишине из ниоткуда. Эта мыслящая, живая часть её ещё обитает здесь, не желая уходить, принося с собой не утешение памяти, а новую пытку ... ощущение, что та до сих пор здесь наблюдает, видит все её мучения и остаётся равнодушной. И тогда она начинает говорить. Сначала шёпотом, сидя в пустой комнате. —Как ты могла? —Зачем? —Ты слышишь меня? Потом громче, яростнее, со слезами и скомканным в кулаке собственным сердцем. Она спорит с ней, оправдывается, кричит, умоляет ответить. Она ведёт долгие, изматывающие диалоги в никуда, в гнетущую тишину, которая отвечает ей лишь эхом её собственного голоса. Она сама задаёт вопросы и сама же на них отвечает её голосом, её интонациями, её циничными оправданиями. И в этом диалоге с самой собой, она заново понимает новую глубину предательства. Потому что даже её собственное сознание заражено ею, и боль становится бесконечным эхом в пустой комнате её души. Теперь оставалось только одно, тихо умирать в этом одиночестве, пока мир вокруг продолжал жить, будто ничего не случилось. Врать самой себе... что ничего из этого не было. Их не было... счастья, радости, надежд и планов НЕ БЫЛО.....

***

Подвал. Глава последняя. Стены, обитые дубом, поглощали звуки. Только свист кожи на излёте да глухие удары по плоти нарушали тишину. Хозяйка подвала двигалась как тень, плавно, почти танцуя. В руках её изгибалась нагайка — не декоративная плеть с шелковой кисточкой, а настоящее орудие: кожаный кнут с металлическим шаром на конце. При каждом замахе он мерзко взвывал, а при ударе — взрывался в теле кровавыми фонтанами. Лира висела на кресте, распятая в четырех точках. Наручники с системой "краб" вгрызались в запястья, разрывая старые рубцы. Каждый удар разворачивал старые гематомы, разрывал кожу. Кровь не струилась — хлестала, смешиваясь с потом, капая на полированный пол. Но это было ещё не самое страшное. Страшнее были визиты после. Когда та самая женщина возвращалась — уже без плети, но с другими игрушками. Когда надевала страпон с преувеличенной нежностью, будто примеряя вечернее платье. Когда входила в Лиру не спеша, наблюдая, как слезы смешиваются с кровью на щеках. Наслаждаясь как в неё входит пластик. — Чья ты? — спрашивала она, двигаясь внутри неё ровно настолько, чтобы это не убивало сразу. И Лира отвечала. Потому что не могла молчать. Но в ту ночь что-то пошло не так. Женщина вошла в подвал слишком быстро. В глазах — не холодный расчёт, а что-то дикое, животное. В руках — новый хлыст, тяжелее прежнего. — Ну что, сказка закончилась? — голос звучал неестественно звонко. — Обидели мою девочку? Лира не ответила. Первый удар разорвал кожу на бёдрах. Второй — раскроил старый шрам на спине. Третий... Криков не было. Только хрип, короткие вздохи, да звук падающих капель. — Она тебе не врала, да? — женщина наклонилась, целуя окровавленную щёку. — А ты? Говорила ли ты ей, кто ждёт тебя дома? В ответ — молчание. И тогда она начала бить. Без ритма. Без пауз. Без цели. Просто выбивала из Лиры всё — воздух, кровь, последние капли жизни. Когда она остановилась, тело на кресте уже не дышало. Грудь не поднималась. Глаза не моргали. На полу образовалась лужа — густая, тёмная, почти чёрная. Женщина вытерла руки о шелковый платок, посмотрела на свою работу и улыбнулась. — Вот и всё. Теперь ты больше не будешь шалить у меня за спиной. Слишком сильно пахло железом.

***

Так себе, попытка жить. В очередной раз соврав маме по телефону, что «всё хорошо» и что они с Лирой скоро приедут в гости, Маис поняла — нужно взять себя в руки. Дни и ночи слились в монотонное тиканье кухонных часов. Ни света, ни смысла — только бесконечное нытье в висках и тяжесть в груди. Но сегодня она решила: хотя бы что-то нужно сделать. Хотя бы чуть-чуть больше, чем ничего. Поднялась с кровати — и сразу закачалась. Голова гудела, как трансформаторная будка. В ушах — грохот собственной крови, бьющейся о стенки сосудов. Руки ледяные, ноги ватные. Дышалось так, будто кто-то натянул на лицо полиэтиленовый пакет. Натянула на себя первое, что нашла — спортивные штаны Лиры (пахли ее духами, черт побери) и свой растянутый свитер. Ноги засунула в кроссовки, один — задом наперед, но какая разница? попытка выйти: — Дверь почему-то не открывалась. Оказалось, она дергала ручку вверх, а не вниз. Улица встретила её аплодисментами: — Свежий воздух ударил в нос, как удар хоккейной клюшки. — Солнце вонзилось в глаза — Маис зажмурилась, зашипела и шагнула в сторону, прямо на мокрую от росы лавочку. Со стороны она, наверное, выглядела как сильно пьяная — шаталась, спотыкалась о собственные ноги, бормотала что-то себе под нос. Зебра. Светофор. Они столько раз переходили здесь дорогу — смеясь, целуясь, с пакетами вкусняшек из магазинчика напротив. Иногда среди ночи, когда вдруг обе хотели сладких канапе с инжиром и голубым сыром. Но не сегодня. Сегодня этот переход, не прогулка, а прыжок через пропасть. Шаг. Еще шаг.... Сигналы машин резали слух, громкие, раздражающие. — Эй, ты куда?! — кто-то крикнул за спиной. Но Маис уже не слышала. Таксист у светофора ругался в телефон разбираясь с клиентом, недовольным тарифом. Он не увидел, как женщина вышла на дорогу. Он был слишком взволнован разговором. Сигнал. Слишком поздно. Удар. Тело отбросило на три метра, головой прочертив полосу по асфальту. Тишина. А потом — крики, топот толпы, мигалки скорой, чьи-то руки, переворачивающие её на спину. "Живая?" "Дышит..." " Вроде нет..." "Боже, да это же та девушка с четвертого этажа!" У любви не будет хеппиэнда. Не у этой, и не сейчас. Сказка написанная о счастливых.... не так уж редко использует кровь и боль, как чернило. Время расцвета прекрасного цветка, закончится ножницами жестокого флориста. Занавес.