Ателье отчаянных

      В мастерской месье Бернара платили мало, но честно: за штопку рубах, подшивку брюк, латание дыр на потёртых локтях. Работа была простой, почти механической, но в этом был свой покой. Люсьен, склонившись над потрёпанным пиджаком, вдевал нитку в иглу – не серебряную, как раньше, а толстую и грубую. Его шершавые пальцы, привыкшие к шёлку и твиду, теперь безошибочно находили дырки и рваные подкладки. Раньше он ненавидел, когда клиенты требовали «как у всех», а теперь сам превратился в ремесленника, который лишь чинил вещи без фантазии и дерзости, без себя в этой работе.       — Месье Лефевр, к Вам заказчица!       Лефевр, без «Пуаре», просто фамилия отца. Теперь никто не станет сравнивать его с тем самым Пуаре, платья которого когда-то носили все парижские модницы.

***

      Люсьен шёл домой, устало массируя плечи на ходу. Руки ныли от монотонной работы – целый день он что-то латал, штопал, чинил. Он уже почти дошёл до калитки, как заметил мать, стоящую на пороге. Не внутри, не у печи, где обычно к его приходу кипел суп, а на улице. Что-то не так. Когда она начала махать ему рукой издалека, он ускорил шаг.       — Люсьен! Твой друг был сегодня! — обняв сына, она говорила быстро, задыхаясь от волнения. — Чуть выше тебя, в чёрном пальто, волосы уложены… Говорит, ты помог ему в Париже.       Люсьен понял, кто это был, и его лицо застыло – он не знал, злиться ему или плакать.       — Ну, что встал, как вкопанный? — из гостиной послышался голос отца, взволнованный, как у матери.       Люсьен в недоумении прошел в гостиную и увидел в руках отца уже вскрытый конверт. Внутри конверта лежали деньги – купюры по тысяче франков. Он в ужасе пересчитал купюры: этого было достаточно, чтобы покрыть долги отца, отремонтировать крышу, купить новую швейную машинку… Эти деньги точно не от продажи ателье. Здесь двадцать пять тысяч – даже не тот минимум, что был указан в том злосчастном договоре. Даже если Луи продал бы всё до последней булавки, так мало бы не выручил. Это его личные сбережения? В конверте не было ни записки, ни печати, даже инициалов, только деньги. Будто тому, кто их отправил, было стыдно даже подписаться.       — Он мне не дру…       Родители смотрели на него с таким облегчением, что слова застряли в горле. Отец, годами копивший на новую крышу, уже подсчитывал необходимые расходы в уме, а мать гладила конверт, будто это был билет в новую жизнь. Люсьен не посмел отнимать у них этот счастливый момент.       — Ладно… может, и друг, — он опустил взгляд на пол, чтобы родители не увидели вспыхнувший на его лице стыд – Луи, сам того не ведая, купил себе не прощение, а тихое право присутствовать в их доме.

***

      Раньше Люсьен никогда не позволял себе излишеств: каждый лишний франк уходил на покрытие отцовских долгов. Теперь он мог хотя бы вот так, в уютной тишине старого кафе, насладиться кусочком яблочного пирога с кофе. Шартр за окном был неизменным: те же выцветшие вывески, тот же запах свежего хлеба из булочной напротив. Даже владелец кафе стоял за стойкой, как и десять лет назад, вытирая бокалы тем же застиранным полотенцем. За соседним столиком появились завсегдатаи заведения – аптекарь Гарнье и учитель гимназии месье Вальтер, они оживлённо обсуждали свежий номер «Le Figaro».       — Ну и ну, Берсье-то не промах! — аптекарь тыкал пальцем в газету. — Его семью чуть не раздавили за долги, а теперь он в золоте купается: женится на этой… как её… де Шамбор-Ланже.       — Да брось, это же чистой воды расчёт, — учитель рядом равнодушно хлебал вино. — Говорят, её отец ещё в семнадцатом году их завод спас, а теперь вот «благородно» требует долг с процентами. Хотя девчонка, пишут, умница – в Сорбонне училась…       — Бедняга жених, прям как разменная монета, будто он и не мужчина вовсе. Мужчины, увлечённые новой сплетней, краем глаза заметили, как Люсьен резко сменился в лице.       — «Берсье… Луи? Или просто однофамилец?» — Люсьен прикрыл рот ладонью и случайно опрокинул вилку со стола. Он поднял глаза и встретил настороженные взгляды собеседников – они уже заметили его реакцию. — Простите, не хотел вам мешать.       Но учитель уже поднялся с места и протянул газету своему бывшему ученику.       — Ты же хочешь прочесть? Держи.       Люсьен взял газету, и его пальцы скользнули по фамилии, не веря своим глазам. «Помолвка месье Луи Делон-Берсье и мадемуазель Виолетты де Шамбор-Ланже…» Под заголовком была красивая фотография, Люсьен сразу узнал на ней Луи с той самой девушкой из ателье. Чужой, в идеальном фраке, с опустошённым лицом – это был не тот Луи, которого он знал. Вторую фигуру на снимке он даже не удостоил внимания.       — Благодарю Вас, месье Вальтер.       Вернув газету владельцу, Люсьен сел обратно и вновь погрузился в свои мысли. За те три недели, что Люсьен шил костюм для Луи, он успел показать ему множество своих лиц: надменное, язвительное, заинтересованное, восторженное... Он громко смеялся в «Клозери де Лила», ухмылялся, когда Люсьен давился абсентом в баре, дерзко прижимал его ладонь к своей груди. Но этого лица с фотографии Люсьен не знал.       Тогда, в ателье, когда Виолетта показывала его письма адвокату, Луи впервые предстал перед Люсьеном как призрак: бледный от ужаса, полный отчаяния и осознания того, что всё разрушено. Даже когда его «дражайшая невеста» прикоснулась к нему, Луи ни вздрогнул, ни поднял взгляда с пола. На этой фотографии он не смотрел ни на кого, куда-то в пустоту, прямо как в тот день.       Теперь Люсьен понял ловушку, в которой оказался Луи: он предал его не из жадности, а из желания сбежать из золотой клетки, прутья которой уже обвили его горло. Но оттого было еще обиднее, что вечный игрок, ежедневно бросавший вызов судьбе за карточным столом, струсил и предпочел уже привычную ему тюрьму.

***

      Когда Луи только вернулся с войны, точнее, с той пародии, что ему устроили родители, его даже не встретили на пороге. Он и так должен был вернуться, к чему церемониться? В тот день он прошёл в столовую, где уже накрыли к ужину: отец, не поднимая глаз на прибывшего сына, разрезал ростбиф, а мать уныло ковыряла вилкой в салате. Луи сел к ним за стол и рефлекторно заправил салфетку за воротник рубашки.       — Ты женишься на Виолетте. Её отец спас нас от позора.       Это звучало как судебный приговор, только за семейным столом. Луи тут же встал со стула, даже не дотронувшись до еды, а салфетка с воротника полетела на пол. Уже через пару минут он вышел из особняка с чемоданом, набитым деньгами – всеми, что успел накопить за годы «службы».       Он снял дешёвую комнату в пансионате, крошечную, но дышалось здесь гораздо свободнее, чем в просторном семейном особняке. Денег он заработал достаточно, чтобы либо начать новую жизнь, либо позорно разориться.       Его первое кабаре должно было стать самым модным местом в Париже – зеркала в пол, хрустальные люстры – Луи вложил в ремонт половину своих денег. Через неделю оно сгорело из-за неисправной проводки. Корабль из Шанхая должен был привезти ему ткань по цене вдвое ниже рыночной, и Луи уже представлял, как затопит Париж дешёвым шёлком, а в итоге утонул сам корабль. На грани банкротства, но слишком гордый, чтобы просить помощи, он наткнулся на Люсьена и поставил на него всё: не только деньги, но даже самого себя. Но вот он сейчас, вернулся к родителям абсолютно ни с чем.       — Брачный контракт подписан, — отец отшвырнул документ через стол, — через месяц свадьба.       Луи стоял рядом с Виолеттой, она крепко держала его за плечо. Он не слушал, а вспоминал небольшой дом на окраине Шартра. «Он похож на мать» — подумал Луи тогда, увидев его родителей в тот день. Простые люди, не знающие, что такое «брачный контракт» или «позор семьи», хотел бы он остаться там, с ними.       — Луи! — отец ударил кулаком по столу. — Ты вообще слушаешь?       Виолетта поймала его взгляд и улыбнулась – точно так же, как тогда, в ателье, когда Люсьен читал его письма. Она cнова выиграла. В детстве она выбила ему глаз мячиком для бильбоке, в шестнадцать лет подкупила жокея на скачках – его лошадь пришла последней. Теперь она забрала единственное, что у него было, но не ателье, а человека, который поверил в него.       Его комната осталась прежней: тяжёлые шторы, роскошные гобелены, дубовый письменный стол, за которым он когда-то подделывал подпись отца, чтобы сбежать в город. Гораздо просторнее и красивее той, что он снимал в пансионате, но ощущалась как тюремная камера. На вешалке у шкафа висел костюм, тот самый, от Люсьена – единственное, что напоминало ему о свободном мире. Луи подошёл к нему ближе, и пальцы дрогнули, едва коснувшись шерсти. Он сжал лацкан, вдыхая почти выветрившийся запах кофе, который он еще недавно покупал для него. Луи аккуратно снял костюм с вешалки, сложил его и убрал в самый дальний ящик шкафа. День, когда он сможет снова надеть этот костюм, казался теперь таким же далёким, как и день, когда он в последний раз чувствовал себя счастливым.

***

      Поздно ночью Виолетта сидела за письменным столом. Она привыкла, что её покой нарушал посторонний шум, а именно горничная, которую уже давно подозревали в воровстве. Виолетта услышала тихий скрип паркета и решила, что это снова она, поэтому даже не повернулась в ее сторону и продолжила писать в дневнике.       — Марго, ты уволена.       — Не угадали.       Услышав мужской голос у самого уха, она резко встала из-за стола и потянулась за револьвером в шкафчике, но, обернувшись, увидела, как незнакомец сидел в её кресле в другом конце комнаты. Он листал в руках какую-то папку, будто он сидел здесь всё время.       — Не бойтесь, я не убийца, — Виктор спокойно встал с кресла и бросил папку к ее ногам. Документы демонстративно рассыпались по полу, будто специально показывая именно то, что ей нужно увидеть. — Наслышан про ваши с отцом махинации с акциями семьи Делон, очень некрасиво с вашей стороны.       Её взгляд быстро прошелся по разбросанным бумагам: поддельные ею векселя отца, тайная переписка с кредиторами, — это всё оригиналы.       — Фальшивки, — рука, в которой она держала револьвер, даже не дрогнула. — Вы серьёзно думаете, что это меня испугает?              — Я всего лишь информирую. Завтра эти бумаги будут у прессы, а послезавтра – у ваших кредиторов.       Её рука сжала револьвер крепче – отец точно выгонит её из дома, если узнает об этом.       — Виолетта Мари-Шарлотт де Шамбор-Ланже... — Виктор протянул каждое слово, будто пробуя на вкус, но девушка хладнокровно продолжала стоять на месте. — Мари-Шарлотт… Вы ведь не застали свою прабабушку? Она тоже мастерски подделывала документы.       — Вы копались в нашем архиве? Жалкое зрелище для шантажиста.       — О, нет, — он достал из внутреннего кармана пиджака пожелтевший конверт, — это моё личное наследство. Шарлотта пообещала мне свою руку и сердце, но итог... Вы уже знаете.       Виктор сделал еще шаг вперёд навстречу девушке, и воздух вокруг них словно заледенел.       — А когда я увидел Вас в «Гранд-Опера», её зеркальное отражение, во мне проснулось то, что, как я считал, давно превратилось в прах...       Он зловеще оскалился и взялся рукой за дуло направленного в его лицо револьвера, да так, что с легкостью сплющил его.       — Ненависть.       Виолетта побледнела от ужаса, увидев полные ярости глаза, но не ослабила хватку и направила оружие в его давно переставшее биться сердце.       — Что Вам нужно?!       — Откажитесь от Луи, публично. Скажите, что передумали, и все эти бумаги сгорят.       — И... всё? — Виолетта, опустив оружие, хрипло усмехнулась. — У Вас на руках столько компромата, и вы откажетесь от него ради какого-то щеголя?       Виктор ответил не сразу. Он, не шелохнувшись, просто смотрел ей в глаза, не моргая.       — Нет, — он плавно развернулся и медленно направился к распахнутому окну. — Я всего лишь хочу, чтобы вы страдали. А что может быть больнее для такой эгоистки, как Вы, чем отказ от желаемого?       Не успела она ответить, как его силуэт растворился, не оставив и следа присутствия. Виолетта осталась стоять посреди комнаты, раздраженно сжимая в руке железный комок того, что минуту назад было оружием. Очередная победа в копилку наследницы де Шамбор-Ланже – вместо обвинения в мошенничестве и подлог ей грозил всего лишь отказ от ничтожного мальчишки, не такая уж и высокая цена.

***

      В столовой особняка Делон-Берсье было как всегда тихо: глава семейства скрупулёзно вскрывал конверты с утренней почтой, а мать Луи перемешивала кофе ложечкой, раздражающе звеня серебром по фарфору. Сам Луи сидел напротив и бездушно смотрел в нетронутую тарелку с едой. В присутствии родителей он всегда чувствовал себя некомфортно, но сейчас он будто был частью интерьера, а не родным сыном. Даже не агнцем на заклание – он уже давно был принесен в жертву.       К ним, минуя дворецкого, ворвалась Виолетта в пальто и даже не кивнула – она встала у порога столовой, готовая отдать приказ.       — Свадьба не состоится.       Она бросила на стол, прямо между тарелкой отца и чашкой матери, долговую расписку с печатью её семьи.       — Ваши долги перед моей семьёй погашены, вы свободны.       Мать Луи осторожно поставила ложечку на блюдце, отец отложил нож в сторону и не осмелился взять конверт в руки.       — Что за фарс, Виолетта?       — Я просто передумала.       Девушка уже повернулась к выходу, но мать Луи быстро поднялась со стола, подбежала к ней и в панике вцепилась в её рукав.       — Виолетта, дорогая, ты же не можешь просто… Твой отец согласен?!       — Мой отец больше не имеет к этому отношения, — Виолетта резко отдернула руку, словно её ошпарили.       Отец Луи побледнел.       — Кто заставил тебя?       — Никто.       Девушка на секунду задержала на Луи язвительный взгляд, а затем развернулась и ушла, громко хлопнув дверью.       — Я... свободен? — Луи произнёс это шёпотом, больше для себя, не до конца понимая произошедшее.       — Что ты наделал? — отец, проводив невестку взглядом, резко повернулся к сыну, его лицо исказилось от гнева.       — Я? Ничего, — Луи уставился куда-то в стену, — я вчера целый день был с вами.       — Нет… Это кто-то выше заставил её, — мать впервые смотрела на сына не с презрением, а с растерянным ужасом.       Отец встал со стола и наконец взял расписку. Он, бегающим взглядом изучив её, бросил конверт на стол — печать Шамбор-Ланже была настоящей. Глава семейства, сжав кулаки, грубой походкой направился к Луи.       — Ты понимаешь, что это невозможно? Они никогда не прощают долги, никогда! Кто настоящий кредитор?! — он крепкой хваткой вцепился в плечи сына. — Кому ты теперь должен?!       — Я никому ничего не должен. Вы свободны от долгов, а я от брака. Что ещё вам нужно?       Луи, набравшись сил, вырвался из ослабившейся хватки отца – он, всё ещё пытаясь осмыслить случившееся, на миг потерял концентрацию и силу. Луи подошел к буфету, игнорируя пристальный взгляд матери, с каменным лицом налил себе коньяк и выпил его залпом.       — Я уезжаю, — он громко стукнул пустой рюмкой по стойке буфета.       — Ты опять бросаешь семью?! — отец яростно ударил кулаком по столу. — Ради чего?!       — Ради того, кто не спрашивает, кому я должен.       Луи поспешил направиться в свою комнату, оставив родителей ошарашенными. Когда он наконец покинул душащую его компанию, он почувствовал, как к нему возвращаются силы. Хоть он и не был полон жизни, как раньше, но сейчас, когда с него сняли давние кандалы, он знал, ради кого он теперь должен жить.       — "Того"? — мать прикрыла рот рукой и испуганно посмотрела на разъяренного мужа. — Мужчина?...