Ателье отчаянных

      Луи, вернувшийся в форму благодаря их совместным ужинам, с разрешения Люсьена стоял перед зеркалом в ателье на своей теперь состоявшейся второй примерке. Почти готовый костюм уже облегал его фигуру так, будто он был с ним с рождения – ни складки, ни морщинки. Луи увидел себя в отражении и мысленно выругался, ловя себя на неожиданном разочаровании. Он всегда находил острое словечко, чтобы указать на малейший недостаток в чем-либо, но сейчас он стоял совершенно безоружный перед этим гениальным портным. Он поймал взгляд Люсьена и осознал, что между ними больше нет той неловкой паузы, когда он в спешке отводил глаза.       — Подними руку, — Люсьен, погруженный в работу, слегка коснулся его локтя, и Луи послушно подчинился, но не сводил с него глаз. — Комфортно?       — С тобой – всегда, — Луи ответил слишком быстро, будто слова вырвались сами.       — Тут тогда ничего не меняю, — портной сухо бормотал себе под нос, поспешив опустить глаза. — Где сделать внутренний карман?       — Может, я наглядно покажу? — он протянул ему руку ладонью вверх, будто приглашая на танец. — Если ты шьёшь костюм по моей фигуре, то и карман должен быть там, где он мне нужен.       «Он правша – карман должен быть слева, к чему этот театр?» Но всё же медленно подал руку, поймав на себе хищный взгляд Луи.       — Здесь, слева, — Луи с улыбкой прижал его ладонь к своей груди, чуть левее сердца, — чтобы было удобно доставать самое важное.       Люсьен потянул руку на себя, но Луи лишь сильнее прижал ее к себе. Он заметил, как портной замер, а уши снова выдали истинные чувства своего неразговорчивого хозяина, и только тогда отпустил его руку, довольный увиденным. Когда Луи ушел переодеваться обратно за ширму, Люсьен прижал ладонь к своему сердцу – там стучало так же быстро, как у Луи. Под тканью пиджака он почувствовал тонкое, но чёткое очертание чего-то прямоугольного. Он и правда носит чек с собой.

***

      Люсьен мог бы и не предлагать последнюю примерку: костюм уже был полностью готов, но ему не терпелось увидеть Луи первым в своём творении, без посторонних глаз. Когда тот вышел к нему из-за ширмы после переодевания, у Люсьена перехватило дыхание. Он сделал шаг назад, привычным жестом портного оценивая свою работу – от безупречной линии плеч, подчеркнутых мягким валиком, до идеального перехода брюк на щиколотках. Но вдруг осознал, что смотрит не на костюм, а на человека в нём.       Луи подошёл к зеркалу и замер. Шерсть высшего качества не стесняла движений, подкладка из шёлка мягко скользила по рубашке, а идеально рассчитанные пропорции делали его осанку естественно гордой без всяких усилий. Костюм облегал его фигуру словно вторая кожа, но при этом был невесомым – он буквально не чувствовал его на себе. В отражении он видел не «графа Делон-Берсье», не интенданта в поношенном мундире, не игрока, прячущего пустые карманы, а просто себя.       — Ну что, месье Делон? Нашли хоть один изъян? — Люсьен отступил на шаг, скрестив руки. В его голосе чувствовалась уверенность мастера, знающего цену своей работе.       Луи прикоснулся к лацкану и провёл по нему пальцами — ткань была тёплой и живой, будто она впитала в себя все те вечера, что Люсьен провёл за машинкой, их разговоры и моменты, что разделили в этом ателье. Костюм, созданный им для него.       — Я не смогу его снять, — Луи обхватил себя руками за плечи и прижался щекой к плечу, довольно обнимая самого себя. — В нём буду и спать, и в ванне лежать.       — А следующий костюм как примерять будешь?       Этот вопрос неожиданно для всех повис в воздухе. Луи резко замолчал, его пальцы крепко сжали ткань пиджака. Люсьен увидел, как его лицо побледнело, будто он вдруг вспомнил что-то ужасное, и испугался вместе с ним. Он ждал, когда Луи скажет хотя бы слово, но он будто покрылся льдом.       — Луи?       — Мне нужно... — он резко сделал шаг к вешалке, где висело его пальто, — мне нужно уйти.       — Что-то не так с костюмом?       — Нет, костюм безупречен, — он спешно направился в сторону выхода прямо в костюме и набросил на себя пальто, не поправляя воротник. Люсьен на мгновенье заметил, как дрожат его руки.       — Тогда в чём дело?       Луи на мгновение задержался у двери, но избегал взгляда.       — Прости. Я объясню позже.       Дверь захлопнулась. Люсьен остался стоять посреди ателье, где внезапно стало слишком тихо и просторно. Его взгляд упал на пустое место перед зеркалом, где только что стоял Луи, теперь он видел лишь своё бледное отражение.       — Ну... по крайней мере, он заплатил заранее...

***

      Люсьен был как всегда сосредоточен на своей работе за швейной машинкой, звук которой всегда заглушал шаги клиентов. Но стоило ему услышать стук каблуков по паркету, как он сразу поднял голову в сторону входа: девушки в этом ателье очень редкие гостьи.       — Месье Пуаре-Лефевр? — она решительно пошла прямо к нему, не дожидаясь ответа.       Незнакомка не представилась, не сняла шляпку, даже не взглянула на диван. Никаких «пожалуйста» или «простите за вторжение», просто достала два конверта из сумки и бросила один перед ним на стол.       — Мне нужно, чтобы Вы это прочли.       Люсьен про себя понял, что для неё такое поведение позволительно, и не стал её поправлять, хотя в глубине души был оскорблен. На белоснежном конверте перед ним была восковая печать с оттиском, как на фамильном перстне Луи. Выглядит солидно, даже учитывая то, что Люсьен никогда не видел ничего подобного. Он достал письмо, такое же белоснежное, и начал читать содержимое.       «Уважаемый мэтр Леруа,       В соответствии с нашей договорённостью прошу подготовить для г-на Пуаре-Лефевра договор товарищества на нижеследующих основаниях:       1. Обеспечение обязательств:       Ателье (оборудование и товарные знаки) служит залогом по предоставляемому мною займу в 50.000 франков. Оценочная стоимость залога, согласно заключению г-на Ришарда, составляет 30.000 франков (с учётом рыночного износа).       2. Условия исполнения обязательств:       • Своевременная поставка продукции (допустимая задержка – не более 7 дней);       • Соответствие продукции стандартам качества, определяемым мною на своё усмотрение.       3. Последствия неисполнения:       • В случае существенных нарушений я оставляю за собой право обратить взыскание на заложенное имущество;       • В целях защиты коммерческих интересов нереализованные эскизы и лекала подлежат изъятию.       4. Особые условия:       Учитывая обстоятельства, связанные с состоянием душевного здоровья г-на Пуаре-Лефевра (подтверждённые, в том числе, инцидентом у моста 12 августа 1923 года), любые попытки оспаривания договора должны сопровождаться заключением официальной врачебной комиссии.       Оригинал договора, в соответствии с процедурой, останется в нашем архиве. Для г-на Пуаре-Лефевра будет подготовлена выписка с изложением существенных условий.

— Л.Д.Б.»      

      Люсьен перечитал строку об «инциденте у моста» трижды, будто не веря глазам. Это изначально был не просто договор – это ловушка. Луи хотел отнять его ателье, а тот момент с мостом провернуть как попытку самоубийства и использовать против него в суде. Незнакомка увидела, как его руки начали дрожать, и молча протянула ему второе письмо. Оно было уже в простом деловом конверте, но с пометкой «срочно». Люсьен надеялся, что это либо неправда, либо Луи передумал.       «Уважаемый мэтр Леруа,       Отложите подачу документов в коммерческий суд. Ришард спрашивал, почему я отложил сделку, я нуждаюсь в дополнительном времени. Если Пуаре-Лефевр узнает, что я изначально планировал продажу, всё рухнет. Нужно ускорить – возможно, спровоцировать его на нарушение контракта, например, «случайно» задержать перевод части средств, чтобы он не смог вовремя оплатить аренду или поставщиков. Просрочка по смежным обязательствам – наш козырь.

— Л.Д.Б.»      

      — Это… не подделка? — Люсьен надеялся, что прочтет про отказ от сделки, извинения, что угодно, но вместо этого Луи лишь ужесточил условия.       — Вы правда думаете, он вкладывался в Вас из-за Вашего таланта?       Девушка ухмыльнулась, доставая из кармана пальто мятый листок. Бумага была разглажена с неестественной аккуратностью, будто её специально берегли для этого момента.       — Вот это лежало в углу его комнаты. Наш граф очень сентиментален: пишет письма, которые никогда не отправит.       Люсьен сразу принял листок, даже не спрашивая, как она попала в его комнату? Почему показывает это именно сейчас? Кто она вообще такая? Желание узнать правду было сильнее.       «Уважаемый мэтр Леруа,       Прошу Вас отложить рассмотрение дела       Прошу считать все предыдущие распоряжения       Я готов выплатить неустойку       Скажите Ришарду, что       Сегодня ты молча принял мои чувства, а я не в силах признаться тебе в ответ. Я стал палачом, влюбившимся в свою жертву.       Боже, как же я устал лгать. Лучше бы в Сену прыгнул я.»       Это неотправленное письмо было даже ужаснее, чем первые два. Гораздо обиднее узнать, что где-то в глубине души Луи хотел быть честным, но его жадность оказалась сильнее.       В этот момент дверь ателье распахнулась с таким грохотом, что манекены дрогнули. Луи встал на пороге, бледный, с растрепанными волосами, будто бежал сюда без остановки. Но он увидел, что было слишком поздно что-либо объяснять: Люсьен стоял с тем самым мятым листком в руках, а его взгляд, обычно такой острый, теперь был пуст. Девушка же, напротив, светилась от счастья. Она молча помахала ему с конвертом в руке, как флагом победы, но её улыбка была слишком широкой.       — Договор еще в силе? — Люсьен положил письмо на стол и задал Луи вопрос, не поднимая на него глаз.       — ... Да, — он еле выдавил из себя ответ, но он больше звучал как хриплый выдох.       — Тогда зачем терять время? Тебе так нужно это ателье, забирай, — он поспешил в кладовую за пальто, будто каждая секунда здесь теперь душила его.       Люсьен мельком осмотрел вещи на полках, но нет, ничего из этого он не возьмет с собой. Ни сантиметра, ни игл, ни даже эскизов, всё равно это теперь принадлежит графу Делон-Берсье. Он накинул на себя пальто и быстро бросил в карман кошелек. Единственное, что ему было сейчас важно, – оказаться как можно дальше отсюда.       — Ну что, граф? Правда восторжествовала, — девушка подошла к Луи, её пальцы скользнули по его плечу, оставляя след, будто от когтей. — Увидимся с тобой завтра.       Луи так и не сдвинулся с места, когда девушка покинула ателье. Он даже не посмел посмотреть на Люсьена, который шел к выходу. Портной бросил ему под ноги ключи и молча захлопнул за собой двери. Луи ждал гнева, криков, даже удара, но не этой давящей тишины. Люсьен ушёл так, будто он уже был для него мёртв. А в зеркале, где они когда-то стояли плечом к плечу, теперь отражался только он, граф Луи Делон-Берсье: подлый интриган и трусливый лицемер, человек, променявший единственную искреннюю привязанность в своей жизни на жалкую попытку наживы. Теперь ему ничего не остается, кроме как вернуться в ненавистный родительский дом.

***

      Париж провожал Люсьена мелким, назойливым дождём. Он шагал по скользким мостовым, не замечая ни прохожих, ни собственного отражения в мутных витринах. Ноги сами несли его прочь из столицы – туда, где не было ни этого ателье, ни Луи, ни этого жгучего стыда за собственную наивность. Он дошёл до вокзала, нащупал в кармане кошелёк и начал считать франки. Билет стоил слишком дорого, было разумнее оставить это на еду.       Колеи на дороге от телег образовывали застывшие волны, и Люсьен то и дело спотыкался, не пытаясь даже сохранить равновесие, он просто хотел вернуться домой. Поля по сторонам должны были радовать его сочными красками, все-таки сейчас был самый разгар урожайного сезона, но для него они сливались в тусклое выцветшее полотно. Взгляд скользил по горизонту, ни за что не цепляясь, будто мир вокруг потерял глубину, став плоским и безжизненным. Единственное, что напоминало ему о реальности – голод. К вечеру он зашёл в первую попавшуюся деревенскую харчевню, заказал миску похлёбки и чёрствый хлеб. Люсьен ел механически, не ощущая вкус – больше никакого бордо, никаких устриц, никаких смеющихся глаз напротив. Ноги ныли, но физическая усталость была даже приятной – она заглушала другую боль. Ночью, в тёмном углу дешёвой ночлежки, он лёг на жёсткую кровать и уставился в потолок. Лицо оставалось бесстрастным, но в какой-то момент слёзы всё же выдавились наружу.       На утро Люсьен увидел себя в зеркале и осознал, что теперь про красивую укладку можно забыть: дождь смыл тщательно уложенные волны волос, которые он так старательно приглаживал каждый день. Вместо них просочились беспорядочные кудри, завившиеся с упрямой естественностью. Люсьен провел рукой по волосам, и где-то внутри кольнуло приятное ощущение свободы.       С каждым шагом к городу мир вокруг словно оживал, или, может, это в нём самом что-то начинало шевелиться? У колодца в одной из деревень женщина наполнила его флягу водой, не спросив ни слова. Вода была тёплой, с привкусом ржавчины, совсем не такая, как в Париже, а гораздо вкуснее. Свою вторую ночь он провел в другой гостинице – такой же скромной, но уже не такой угнетающей. И сон пришел к нему быстрее, без той пустоты, что мучила его вчера на протяжении всего дня.

***

      На третий день Люсьен уже привык к ритму шагов, к скрипу своих промокших ботинок, к тому, как ветер бьёт в лицо. Брусчатка, появившаяся ближе к Шартру, оказалась коварной: промокшие камни скользили под его ногами, будто издеваясь над его неустойчивостью. Вдруг позади себя он услышал рёв мотора и визг тормозов. Рядом остановился автомобиль, дорогой и блестящий, будто появившийся из другого мира. Стекло опустилось, и из глубины салона донёсся спокойный голос.       — Вы похожи на человека, которому некуда спешить. Но, возможно, Вам есть куда вернуться?       За рулём сидел мужчина лет сорока – идеально выбритый, с длинными волосами и в пальто из кашемира. Его улыбка была одновременно усталой и хищной, словно у человека, который уже знает ответ, но хочет услышать его из чужих уст.       — Садитесь, дождь усиливается.       Что-то в его тоне заставило Люсьена подчиниться, он открыл дверцу и забрался внутрь. В салоне пахло натуральной кожей и дорогим табаком, но сквозь этот запах пробивался холод — не от погоды, а от самого незнакомца.       — Куда направляетесь? — спросил он, плавно трогая с места.       — Шартр. Домой.       Машина катилась по размокшей дороге, а Люсьен, прижавшийся к окну, вдруг почувствовал, как напряжение покидает его плечи, даже стук дождя по крыше казался теперь ровным, убаюкивающим. Он не собирался никому рассказывать о Париже – этот стыд должен был навсегда остаться запертым внутри, но слова начали выскальзывать сами, будто кто-то осторожно вытягивал их за невидимую ниточку. Сначала скупые фразы, потом целый поток. Мечта, старый мастер, ателье, долги, Луи, незнакомка, письма, предательство. Он не собирался исповедоваться первому встречному, но слова вырывались сами, будто гной из вскрытой раны. Незнакомец слушал его, изредка кивая. Люсьен не понимал, почему говорит, этот человек был ему совершенно чужой, но остановиться уже не мог. Когда Люсьен замолчал, в салоне повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по лобовому стеклу.       — Как забавно… — наконец произнёс мужчина. — Кажется, я могу вам отплатить за эту историю. В хорошем смысле.       Спустя несколько часов езды они прибыли в Шартр. Люсьен указывал мужчине направление, машина свернула на грунтовую дорогу. Вскоре перед ними возник каменный дом, небогатый, но ухоженный. В окнах горел свет – отец ещё не лёг спать.       Люсьен вышел из автомобиля и подошел к двери водителя.       — Мне нечем Вас отблагодарить, но я очень признателен за Вашу помощь.       — Это меньшее, что я мог сделать.       — «Он знает Луи? Неужели он ему хочет навредить?», — подумал Люсьен.       — Нет-нет, ни в коем случае.       Люсьен вздрогнул. Он точно не произносил ничего вслух.       — Мы, кстати, так и не познакомились, — мужчина протянул руку в перчатке из салона. — Виктор д'Антес.       — Люсьен Пуаре-Лефевр.       Портной даже через ткань почувствовал, какой ледяной была его ладонь.       — Надеюсь, мы еще встретимся.       Когда машина с рёвом исчезла в темноте, Люсьен остался стоять под дождём, а за окном уже появились любопытствующие силуэты. Он глубоко вздохнул, втягивая знакомый запах родного сада, за которым бережно ухаживала мать, и с облегчением улыбнулся. Он дома.