Тошнота

— Слыхал? Голуби чистку готовят. — Дерьмово. Надо валить, пока не поздно. — Ты рехнулся? Банджо со своими уже пытался пару дней назад. — И что? — И ничего. Теперь один из них — игрушка Ямори. — Лучше уж в чемодан к голубям, чем так. — разговор в коридоре убежища. *** Жалюзи держали вечер снаружи. Там, за узкими щелями, небо уже догорало медным, и где-то внизу город включал первые огни, но в студии это существовало только в качестве идеи — тонкая полоска тепла на краю стекла, не более. Внутри пахло клеем, латексом и пылью бумаги. Пол в клетку, гладкий и холодный, ловил свет ламп и резал его на квадраты. В стеклянных витринах стояли головы-манекены: белые и молчаливые, с пустотой вместо рта. На стене — доска, утыканная листами: эскизы, вырезки, какие-то заметки, приколотые булавками, один лист криво держался на одном углу и раздражал глаз. Ута устроился за столом так, как устраиваются люди, которые могут просидеть так часами: плечи мягкие, голова наклонена, движения экономные и точные. Он чинил маску — чужую, потёртую, явно ношеную. С внутренней стороны сохранились следы пота и кожи, ремешок был надорван, шов на щеке разошёлся. Ута держал её в ладони и работал тонким шилом с хирургической точностью. Нить проходила сквозь материал, и каждый раз, когда он подтягивал её, кожа тихо скрипела. Щёлк. Его ноготь стукнул по металлической заклёпке, проверяя, правильно ли сидит. Заклёпка не поддалась. Хорошо. Он откусил нитку и провёл пальцем по новому шву. Проверил, не цепляется ли. Шаги снаружи дошли до его слуха раньше, чем до двери: тяжёлые, уверенные, с редкой для этого гостя поспешностью. Ута узнал их сразу. Дверь распахнулась, и в студию проник холод позднего вечера — тот, что приходит вместе с темнотой, когда солнце уже ушло, а город ещё не успел согреться огнями. Воздух был сухим и колким. Следом вошёл Ренджи. Он сразу закрыл дверь. Досадный щелчок замка прозвучал слишком отчётливо. Рука на мгновение осталась на ручке, пальцы сжались и разжались. Пальто на нём держало форму, ворот поднят. Серые пряди падали на лоб и скулы, выбивались из привычного порядка. Лицо спокойное. Но Ута видел другое: челюсть сведена, плечи подняты, взгляд режет комнату прямыми линиями и цепляет нужное. — Ты пришёл с тем видом, который обычно приносит плохие новости, — сказал Ута, не отрываясь от шва. — Что стряслось? Йомо не ответил. Он подошёл к столу и положил на край маску. Тупой, короткий звук. Маска была дешёвой, грубой. Пластик, краска, простая форма. На поверхности — мелкие царапины, по краю — следы клея. Изнутри пахло подвальным бетонным холодом и чужим дыханием. Ута узнал её. Не “лицо” из верхушки — стандартная оболочка для тех, кого отправляют первыми. Рядовые. Пушечное мясо в пластике. Вслух он не прокомментировал. Только чуть наклонил голову, оценивая картину, затем взял маску двумя пальцами. Повернул. Поднёс к лампе. Пальцем провёл по стыку. — Нужно сделать несколько таких, — сказал Йомо. — Пехота Аогири, — отозвался  Ута и положил маску на стол рядом с той, над которой работал минуту назад. — Для чего они тебе? Йомо выдохнул через нос. Сдержанно. Усталость в этом выдохе была такой, что её хотелось потрогать пальцем. — Пока нас с господином Йошимурой не было в «Антейку», туда заявились несколько гулей, — сказал он. — Устроили погром и забрали Канеки. Ута на секунду замер. В голове вспыхнула картинка, которую он не видел, но легко дорисовал: шум, чужие голоса, сорванные стулья, стекло, которое не успели убрать, крики. И Канеки — в этом всём, на том же месте, где ещё недавно он пытался держать спину ровно и улыбаться людям. Ута почувствовал знакомое тепло интереса. Оно поднималось медленно, напоминая дым. Он не торопил его. У таких вещей есть вкус, если дать им созреть. — Канеки, — повторил он тихо и поднял взгляд на маску Аогири на столе. Теперь она перестала быть просто уродливой поделкой. Она стала пропуском. Функцией. Намерением. — Значит, это для того, чтобы зайти к ним, — сказал Ута. Йомо кивнул. Ута снова взял чужую маску. Повернул её, будто смотрел, куда именно она приведёт. Внутри него — лёгкое, тонкое удовольствие. Тот самый вкус, который не связан с кровью напрямую, но всё равно про охоту. Канеки был редкой находкой. Сломанный и живой одновременно. Его не нужно было придумывать — он происходил сам, на глазах у всех, и каждый его шаг делал мир чуть интереснее. Ута любил наблюдать такие вещи. Любил, когда в привычной картине появлялась трещина, а потом трещина начинала расти. Он не улыбнулся. Просто стал внимательнее. — Кто-то ещё пострадал? — спросил он, и это было единственное место, где в голосе прозвучала нормальная человеческая интонация. Йомо на секунду посмотрел в сторону, словно видел перед собой не студию, а лестницу «Антейку». — В кафе была Тоука, — сказал он. — Ей крепко досталось. Но она уже приходит в себя. — Она наверняка сейчас всё равно рвётся в бой, даже если у неё руки дрожат, — Ута коротко качнул головой. Йомо прикрыл глаза на долю секунды и потёр переносицу большим пальцем — жест, который редко позволял себе при других. Потом опустил руку и снова стал собранным. — Да, — ответил он. — С ней по-другому не бывает. Ута коротко хмыкнул. — Похоже, упрямство — это семейная черта. Йомо нахмурился — складка между бровей проступила мгновенно. Но затем плечи едва заметно опустились. — Не начинай, — буркнул он тихо. Ута взял маску Аогири и примерил на манекен-голову, стоящую у края стола. Маска села криво — крепление было рассчитано на другой размер. Он пальцем сдвинул ремень, нащупал слабое место. — Сколько тебе нужно? — спросил он, уже как мастер, включившийся в работу. — Для всех, кто в «Антейку», — ответил Йомо. Ответ без цифр, но с весом. Ута понял сразу: это значит, что старик решил действовать. — Когда? — Чем быстрее, тем лучше. — Прекрасно, — Ута на мгновение сжал губы, будто удерживал что-то лишнее. — Ладно. Как только всё будет готово, я занесу маски в «Антейку». Йомо кивнул. На секунду в его лице мелькнуло облегчение, настолько слабое, что его мог заметить только тот, кто знает его слишком давно. — Спасибо, — сказал он. Ута отмахнулся с тихим фырком. — Брось. Я помогу, — сказал он. — В конце концов, Канеки-кун... один из моих дорогих клиентов. Йомо не стал спорить. Поправил ворот — движение резкое, почти злое — попытка вернуть себе контроль, — и направился к двери. На пороге он замер. Губы чуть разошлись, но слова так и не вышли. Он выдержал паузу, решая, стоит ли говорить лишнее, и в итоге только кивнул — себе, не Уте — и ушёл. Тишина вернулась так плотно, что её можно было соскрести ножом со стен. Ута остался один. Он ещё пару секунд глядел на закрывшуюся за Ренджи дверь, потом медленно опустил взгляд на маску Аогири на манекене. Провёл пальцем по краю — и в груди поднялась сухая, колкая досада. Не на Йомо. На тех, кто решил играть без приглашения. Канеки был редким экземпляром, слишком заметным, слишком удобным для наблюдения. А теперь его унесли в чужие руки — грубо и грязно. В голове коротко всплыло имя: Нико. Нико всегда оказывался рядом с теми событиями, где кто-нибудь начинал ломаться с красивым хрустом. Если кто-то мог знать, что именно Аогири делают с Канеки и где держат его, то это был Нико. И эта мысль, пришедшая быстро и деловито, была привычкой держать пальцы на пульсе спектакля. Но Ута тут же отмахнулся от неё. Нико пропадал, когда находил себе мужчину. Дни, недели — пока интерес не выгорит. Сообщения висели непрочитанными, звонки уходили в пустоту. Ждать его ответа сейчас — значит тратить время. Ута не сразу заметил, что кусает щёку изнутри — тихо, машинально, когда думает. Он отпустил щёку, выдохнул и надел наушники. Музыка громко ударила в голову, пытаясь перекричать мысли. Он взял карандаш и лист бумаги. Быстро набросал контур. Крепления. Размер. Количество. Список материалов. Пальцы работали уверенно, но внутри оставалось тяжёлое, вязкое чувство, похожее на предвкушение, от которого хочется отвести взгляд и одновременно невозможно. Мелькнула мысль — короткая, голая: старик позовёт её. Если ещё не позвал. И следом — придёт ли. Ута не стал развивать. Оставил на краю сознания, рядом с маской, рядом с именем Канеки. Пусть полежит. Он снова опустил глаза на маску Аогири и взялся за работу. *** К «Антейку» они подошли в тот час, когда улица уже перешла на вечерний режим: витрины ярче, лица быстрее, голосов больше. Воздух стал плотнее, сухой, с зимней резкостью. Ута нёс сумку с масками низко, за ручку, так, чтобы она не билась о бедро. Итори держала свёрнутый лист под мышкой, край бумаги торчал наружу, мялся при каждом шаге. — У меня в голове застряла дурацкая мелодия, — сказала она. — Пятый круг. Ута повернул голову на долю секунды. — Назови. — Нет. Я не раздаю заразу бесплатно. — Значит, ты страдаешь одна. У перекрёстка гудел автомат с напитками. Кто-то прижал к ладоням жестяную банку и выдохнул пар. С улицы тянуло жареным и сладким. Запах шёл густо, лип к нёбу, резал нос чужой теплотой, от которой хотелось отвернуться. Он не обещал сытости. Он только мешал дышать. Итори скользнула взглядом по экрану на фасаде соседнего здания. На нём улыбалась девушка, иероглифы обещали чудо за три шага и одну покупку. — Смотри, — сказала Итори, кивнув на яркую рекламу. — “Счастье за три шага”. Ута мельком глянул на экран. — Удобно. — Угу. Людям продают счастье. Нам — причины не светиться. Остальное… развлечение. Чем ближе они подходили к двери, тем отчётливее проступали голоса сверху. Не слова целиком — напор, рваные окончания фраз, короткие паузы, где кто-то пытался не взорваться. Итори чуть приподняла брови, замедлилась на шаг. — Ого. Там сегодня собрание клуба любителей взаимной ненависти? Ута ничего не сказал сразу. Он слушал внимательнее, чем показывал. Один голос резал воздух резко и высоко. Второй отвечал грубо, срываясь. Третий звучал сладко, слишком ровно для чужого дома. Ута остановился у двери. — Кажется, мы пришли вовремя. Итори коротко усмехнулась, поправила свёрток под мышкой. — Пойдём. Моя бумага мёрзнет. Ута положил ладонь на ручку. Голоса наверху не стихли. Внутри кто-то резко поставил стул, дерево коротко стукнуло. Ута толкнул дверь. Она поддалась легко. Тёплый воздух изнутри мягко ударил в лицо — древесина, кофе, чистое стекло. Где-то в глубине тихо работал холодильник, ровно и терпеливо. В обычный вечер тут бы шуршали пакеты, звякали чашки, люди бы говорили громче, чем надо. Сейчас — пусто. Свет горел приглушённо, столы стояли ровно, стулья придвинуты, стойка вылизана до блеска. Итори вошла первой, на ходу стянула перчатку и провела пальцами по запястью, прогоняя холод. Ута шагнул следом и закрыл дверь. На секунду стало слышно только их собственные шаги по полу. И сразу же — верх. Голоса там не стихли, они просачивались вниз сквозь потолок рваным напором, кусками фраз и паузами, где кто-то явно сдерживался. Итори чуть повернула голову к лестнице и негромко фыркнула: — Нормально. Мы опоздали всего на пару фраз. Ута остановился у лестницы, сумку на секунду поставил у ноги и перехватил ручку удобнее. Он поднял глаза к потолку, прислушался. На лице ничего не дрогнуло — только уголок губ едва заметно потянуло вверх. Шум наверху был… бодрый. — Я почти проникся, — сказал он негромко. — Даже жалко вмешиваться. Итори прикрыла рот пальцами и хихикнула. Потом поправила свёрток и спокойно двинулась к лестнице. Скандал наверху её не зацепил: обычный шум, обычный вечер. На первых ступенях слова начали различаться. — Это же не взаправду, да?! — сорвалось сверху резко, звонко, на одном дыхании. — После того, что он сделал?! Я категорически против! — Я тоже, — отозвался другой голос, грубее, с хрипотцой. — Мадемуазель, прошу, — протянул третий, мягкий и липкий, с улыбкой в каждом слоге. — Я пришёл не ради каприза. Речь о Канеки-куне. О моём… дорогом друге и моей искренней преданности. — Фу. Заткнись. — Ещё слово — и я тебя сам отсюда вынесу. Итори показалась в дверном проёме первой — ровно настолько, чтобы её заметили, и достаточно нагло, чтобы не извиняться. Голоса на секунду споткнулись о паузу. — Можно? — спросила она легко, с той улыбкой, в которой читалось: “я всё равно войду”. — Я вижу, вы тут уже разогрелись. — Добрый вечер, — Ута шагнул следом, сумка в руке качнулась у ноги. В комнате стало видно то, что на лестнице было только голосами. Тоука стояла ближе к центру, напряжённая, с упрямством в каждом движении; злость держала её ровно, почти красиво, даже под остаточной болью. Нишики — сбоку, взъерошенный, готовый подхватить её вспышку и разнести ею всех вокруг. Цукияма держался отдельной фигурой, со своей безупречной осанкой и сладкой манерой говорить так, будто он один здесь умеет быть “вежливым”, и именно этим выводил их из себя ещё сильнее. Хинами выглянула из-за чужих плеч и сразу оживилась — махнула рукой, глаза округлились. — Итори-сан… и Ута-сан? — выдохнула она, как будто их появление оказалось единственной хорошей новостью за вечер. Йошимура посмотрел на них взглядом человека, который ждал именно этого, и давно. Ута быстро отметил остальное: Кома с Ирими рядом со столом, оба напряжены, но молчат — пока рано вмешиваться в чужую грызню. Йомо ещё не было. Её — тоже. Взгляд Уты на мгновение задержался на пустом месте, которое он уже успел для неё выделить, и тут же скользнул дальше, будто ничего не произошло. Укол вышел коротким и неприятным. Он не стал рассматривать его — стёр это ощущение так же легко, как вытирают с пальца след краски: не было, не важно. Йошимура до этого почти не двигался — сидел у стола, слушал, давая спору выгореть самому. Он не поднимал голос и не перебивал. Просто смотрел так, что становилось ясно: он всё слышит, всё запоминает и вмешается ровно тогда, когда это будет иметь смысл. Когда в дверях показались Итори и Ута, его взгляд изменился — стал живее. Он поднялся, отодвинул стул и сделал шаг к столу, освобождая место, куда можно было положить то, ради чего они все здесь собрались. — Итори-сан. Ута-кун, — голос мягкий, ровный, и этого хватило, чтобы все вспомнили, где находятся. — Спасибо, что пришли. Итори вытянула свёрток из-под мышки и протянула ему. — Вот. Это, правда, грубый набросок, — сказала она легко, заранее снимая претензии. Йошимура принял лист обеими руками, аккуратно, как принимают ответственность. Развернул на столе, прижал угол пальцами, пробежался взглядом по линиям и пометкам. Ирими подошла ближе и встала рядом, взглядом уже выцепляя детали. — Этого достаточно, — сказал он тихо. — Вы очень помогли. Итори на это только улыбнулась шире, довольная собой. Ута поставил сумку на свободный край стола. Ремешки тихо звякнули, пластик внутри отозвался коротким шорохом. — Там полный комплект, — сказал он ровно. — Буду рад, если они окажутся полезны. — Спасибо, — ответил Йошимура, и в этом “спасибо” было больше живого облегчения, чем во всех предыдущих репликах за вечер. Он поднял глаза на остальных. — Пожалуйста. По одному. Комната зашевелилась: кто-то подошёл ближе к столу, кто-то потянулся к сумке, кто-то замолчал, проглатывая следующую колкость. Спор про Цукияму не закончился — его просто на время отодвинули. Кома, не торопясь, подошёл ближе, потёр подбородок ладонью и с любопытством посмотрел на сумку, как на витрину. — Хм, — пробормотал он, оценивая одну из масок на свет. — Превосходная работа. Хинами уже успела вытащить свою. Она прижала маску к лицу обеими руками, подняла голову и повернулась кругом, будто через чужое “лицо” комната могла выглядеть иначе. Глаза у неё были широкие, сосредоточенные, как у ребёнка, который примеряет взрослый секрет. Цукияма, оказавшись рядом, посмотрел на неё с неожиданной мягкостью. — Мадемуазель, вам идёт, — улыбка проскользнула в голосе. — Совсем другая леди. Хинами моргнула, чуть приподняла маску, чтобы его увидеть: — Если я так буду, меня не узнают? — Именно, — кивнул Цукияма. — В этом и прелесть. Тоука резко вскинула голову. — Хинами, — сказала она коротко. — Держись от него подальше. Хинами замерла, маска у неё в руках опустилась на пару сантиметров. Цукияма повернулся к Тоуке с видом человека, которого только что несправедливо укусили. — Прошу прощения? — протянул он. — Я всего лишь— — Ты лицемер, — отрезала Тоука. Нишики хмыкнул где-то сбоку, но не вмешался — ему и так нравилось, что Тоука говорит вслух то, что он бы сказал сам. — Ты сюда пришёл не потому, что тебе вдруг стало не всё равно, — продолжала Тоука. Злость сидела в каждом слове. — Ты пришёл потому что хочешь снова вцепиться в Канеки. Цукияма на миг потерял свою сладкую уверенность — всего на миг, но это было заметно. Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент из дверного проёма раздался спокойный голос: — Я за ним присмотрю. Он не сможет сделать ничего лишнего. Тоука обернулась первой. На пороге стоял Йомо. Пальто ещё держало на себе холод улицы. Лицо — спокойное, как всегда, но взгляд жёсткий, направленный прямо в Цукияму, без лишних объяснений. Цукияма замолчал. Улыбка осталась, но стала тоньше. Тоука смотрела на Йомо ровно секунду. Потом плечи у неё едва заметно опустились — не капитуляция, просто сброшенная нагрузка, которую она держала зубами. Пальцы, сжатые до белых костяшек, разжались. Ута отметил это сразу: Тоука могла спорить до хрипа, но рядом с Ренджи позволяла себе не быть настороже. Нишики, до этого державшийся в стороне, наконец не выдержал: — Мы вообще собираемся обсуждать, как его вытаскивать? — резко спросил он. — Или дальше будем спорить? Йошимура оторвал взгляд от наброска: — Ждём навигатора. Хинами подняла голову. Маску она держала перед собой, как игрушку, но в глазах уже было другое — внимательность и желание понять. — Навигатора? — спросила она тихо. — А кто это? Цукияма повернулся к ней сразу, мягко, как будто только этого и ждал. — Тот, кто знает дорогу, маленькая леди, — сказал он бережно. — Тот, кто проведёт нас туда, где держат Канеки-куна… и выведет обратно. Хинами задумчиво кивнула, переваривая, потом снова посмотрела на маску в ладонях. Цукияма перевёл взгляд на Йошимуру, приподнял бровь и на секунду улыбнулся тем самым своим “вежливым” способом. — Признаться, я заинтригован, — протянул он. — Кого вы выбрали на роль проводника. Ута слушал вполуха. Слово уже осело в комнате и стало ожиданием. Он поймал себя на том, что снова отмечает пустое место взглядом — быстро, без выражения, как привычку, которую проще скрыть движением ресниц. Внизу скрипнула ступень. Потом ещё одна — и шаги пошли вверх быстро, но легко, торопливым ритмом, который не ломает тишину. Ута поднял взгляд раньше остальных. Он услышал ещё одну деталь — мягкий звон, тонкий, почти невинный. Уже знакомый. В проёме показалась фигура. Щёки тронул румянец, дыхание сбилось на пару вдохов — она спешила и не собиралась притворяться, что нет. Арису не задержалась в дверях. Прошла в комнату напрямую, не цепляясь взглядом ни за кого. На ходу вытащила телефон из кармана куртки, большим пальцем коротко и быстро набрала несколько строк. Подошла к столу и показала экран Йошимуре. Йошимура прочитал молча. Внимательно, без суеты. Потом поднял взгляд. — Ясно, — сказал он. — Теперь у нас есть ориентир по срокам. Если расчёты верны, CCG ударят по убежищу Аогири через восемнадцать–двадцать дней, — добавил он спокойно. — Значит, Канеки нужно найти до того, как это произойдёт. Спасибо, Арису-чан. Только после этого Арису выпрямилась, убрала телефон и наконец огляделась. Взгляд прошёл по лицам быстро, без любопытства. На Уте задержался на долю секунды дольше. Ута едва заметно кивнул. Арису ответила улыбкой — тонкой, короткой, спрятанной в уголках губ. Такой, которую легко пропустить, если не знать, куда смотреть. Ута увидел. И сделал вид, что ничего не произошло. Йошимура окинул взглядом присутствующих. — Хорошо, — сказал он негромко. — Теперь все в сборе. Фраза прозвучала просто, без торжественности. И всё же она поставила точку там, где до этого тянулись хвосты разговоров. Йошимура перевёл взгляд на Арису. — Арису-чан будет нашим проводником. Нишики отреагировал первым. Его взгляд метнулся к Арису и задержался, будто он сверял картинку в голове с тем, что услышал. — Она?.. — вырвалось у него с удивлением, которое он не успел спрятать. — Я думал, она просто… одна из посетителей. Он ещё не договорил, а Арису уже обошла край стола и устроилась на диване рядом с Ирими так естественно; казалось, это место всегда было её. Ирими молча сдвинулась, освобождая ей пространство, прижала ладонью угол бумаги, чтобы лист не свернулся, и развернула его чуть шире. Йошимура кивнул. — Да, она часто бывает у нас, — сказал он.  — Но она не просто “посетитель”. И поэтому я доверяю Арису-чан эту задачу. Этого оказалось достаточно. Тоука ничего не сказала. Только посмотрела на Арису быстро, цепко — и так же быстро отвела взгляд, словно проверка уже была проведена. Ирими ткнула пальцем в один из прямоугольников на листе и сдвинула палец вдоль стрелки. Арису проследила движение взглядом, быстро набрала несколько слов на экране. Ута наблюдал со стороны. Дыхание у неё выровнялось, румянец на щеках начал сходить. Она уже работала, не искала глазами никого, не ловила чужие реакции. Вся её внимательность ушла в карту. Он задержал взгляд на ней ещё на вдох. Улыбка, подаренная ему, уже исчезла с её лица. Осталась только сосредоточенность и телефон в руке. Ута шагнул вперёд ровно на полшага, чтобы его услышали, но не так, чтобы это выглядело просьбой, требующей внимания всей комнаты. — Господин Йошимура, — сказал он спокойно. — Можно мне пойти с Ренджи-куном? Арису на мгновение замерла с пальцем над экраном, подняла глаза — и снова опустила их к плану. Йошимура кивнул сразу. — Конечно, Ута-кун. Это будет кстати. Тоука обернулась, и в её голосе на мгновение мелькнуло то самое удивление, которое она редко показывала вслух: — Ута-сан… ты тоже идёшь? Ута пожал плечом — движение ленивое, как отговорка. — Да, — сказал он. — А то совсем форму растеряю. Он произнёс это так буднично, что фраза могла бы пройти мимо, если бы Ута не умел прятать важное именно в таком тоне. — Тогда распределимся, — голос Йошимуры остался мягким, но теперь в нём слышалась собранность. — Ирими-сан, Хинами-чан — вы со мной. Хинами тут же выпрямилась и кивнула слишком быстро, стараясь выглядеть взрослой. Ирими не изменилась в лице. Йошимура перевёл взгляд дальше. — Тоука-чан, Нишики-кун, Цукияма-кун, — продолжил он, — пойдёте с Йомо-куном и Утой-куном. Тоука не спорила. Нишики только коротко выдохнул через нос, принимая это как факт. Цукияма расправил плечи и улыбнулся так, словно его только что включили в светский список приглашённых. Йошимура поднял ладонь, обозначая последнее. — Арису-чан поможет вашей группе. Вы будете двигаться там, где безопаснее. Арису кивнула, не отрываясь от плана. Йошимура продолжал говорить, раскладывая вечер на задачи и сроки. В комнате было много голосов, много движений, много чужих нервов. Ута отвечал кивками в нужных местах и молчал в остальных. Его голос тут не требовался. Всё важное происходило на диване. Арису работала тихо. Телефон вспыхивал и гас. Она почти не двигалась, только смещала взгляд по линиям и меткам. Звон — тонкий, едва заметный — всплывал каждый раз, когда она поворачивала голову. Ута ловил его раньше, чем понимал, что ловит. Ловил и ждал следующего. Ему хотелось проверить, насколько далеко её упрямство уходит. И сколько оно продержится, когда вокруг будет не тёплый свет «Антейку», а 11-й район, бетон, визг металла, чужие крики, удары, запахи. Ему хотелось увидеть, где у неё кончается контроль. Ему хотелось увидеть, что она сделает, когда звук станет ножом. И в этом желании не было ни заботы, ни бережного интереса. Там было другое. Желание взять её тишину и втоптать в грязь улицы, чтобы проверить, останется ли она тишиной. Ута медленно выдохнул и снова поймал её звон. Ему хватало этого сигнала, чтобы держать Арису в центре внимания, даже когда Йошимура говорил о маршрутах и сроках. Внутри он оформил одну мысль: её тишина становилась священной. К ней можно тянуться, её можно пачкать, но право на это он мысленно оставлял только за собой.