Глава 58 "Завтрак"
31 декабря 2025 г., 02:20
Вернувшись в особняк, Кадзуя первым делом отправился в душ. Он пробыл под водой несколько минут, и горячие струи наполнили шикарную ванную комнату облаками пара. Сейчас он уже выключил воду и вытирал полотенцем свои серебристые волосы. В запотевшем зеркале отражалось его расслабленное лицо с почти ленивыми голубыми глазами. Он никуда не торопился.
Надев простые черные шорты, он вышел из ванной. Его безупречное, мускулистое тело двигалось с непринужденностью человека, которому было абсолютно все равно, как выглядят его мышцы. Что ж, если бы у кого-то было такое тело, он бы вел себя так же... Легендарное телосложение — мечта каждого мужчины.
Он неторопливо спустился по лестнице, его босые ноги почти не издавали звуков на деревянном полу. Мягкий утренний свет проникал сквозь открытые шторы, окрашивая мебель в золотистые тона. Свежий утренний воздух смешивался с едва уловимым ароматом садовых цветов, который приносил легкий ветерок.
Добравшись до кухни, Кадзуя открыл холодильник и достал яйца, рис, натто и свежую рыбу. Все в традиционном японском стиле. Ему нравилась эта простота. Он не был большим фанатом тех пышных завтраков, которые видел в гаремных аниме, хотя, признаться, в глубине души ему всегда казалось крутым, когда персонажи соревновались, чтобы приготовить что-то для главного героя. Но здесь готовил он сам.
Это заставило его задуматься о своей прошлой жизни...
Правда в том, что он не всегда был таким харизматичным, оптимистичным парнем, как сейчас, и иногда отражение его искалеченного разума это доказывало; хотя двигаться вперед стало легче, именно в такие моменты он вспоминал свое прошлое. Причина, по которой его мало волновало перерождение, заключалась в том, что любая жизнь была лучше, чем его первая. Кто-то в его ситуации, вероятно, подумал бы о своих родителях или друзьях, верно? Но у него их не было...
Строго говоря, у него были «мать» и «отец», если их так можно назвать. В отличие от «Кадзуи» из этого мира, у которого были двое хороших родителей, к сожалению, умерших и оставивших его на попечение сестры-монахини, ему не так повезло. С юных лет он усвоил, что дышать — это непростительная ошибка. Его отец умер, когда он был совсем маленьким, после попытки изнасиловать его — ему тогда было около трех лет, это было его первое воспоминание; к счастью, его спас сосед, который перестал быть его соседом после того, как мать увезла его в другое место...
Его мать, казалось, винила его в смерти отца. Когда ему было четыре, она столкнула его с лестницы и засмеялась, видя его слезы, говоря, что лучше бы утопила его при рождении. Квартира, в которую они переехали, была настоящим адом из плесени, рвоты и крови (его крови). «Друзья» его матери, всегда обкуренные или пьяные, сменяли друг друга, нанося побои, оскорбляя и смеясь. Он просыпался в лужах мочи или осколков стекла, иногда с синяками, которые никогда не сходили. Когда он пытался кому-то рассказать, социальный работник звонил его матери, и медная проволока, которой она его била, оставляла шрамы. Его называли лжецом, «проблемным ребенком», «потерянным». Запертый в шкафу на три дня, без еды и света, с крысами и голодом, он понял, что никто не придет его спасти.
В школе его высмеивали за одежду, за синяки на теле, за пустое выражение лица. Один учитель назвал его «животным», другой сказал, что он это заслужил. К двенадцати годам единственным, что держало его на ногах, была ненависть. Он пытался покончить с собой с помощью пестицида, часами рвал в грязном переулке, и никто не помог. Он попробовал снова в тринадцать, ржавым лезвием в туалете на вокзале. Он выжил. Снова. И он понял: нет спасения, нет чудес, нет надежды.
Он начал воровать, чтобы поесть, был избит полицией, временно потерял зрение на один глаз. Его называли мусором, ошибкой, обузой. И он поверил в это. Он отбросил то, что осталось от его души, и жил как зомби — многое случилось, что заставило его поверить, что это его единственный выбор.
Но все изменилось в тот день, который он никогда не забудет. Он собирался спрыгнуть с моста, не из-за драмы, а от полного изнеможения, когда услышал мягкий, твердый, невозможный голос. Вокруг никого не было... но среди мороси и темноты он мог поклясться, что услышал: «Вставай. Ты еще не проиграл». Это был голос Гатса из старого эпизода Берсерка, который кто-то оставил включенным на телефоне неподалеку.
В этот момент он замер. Впервые кто-то понял. Этот вымышленный человек, раздавленный судьбой, преданный всем, что любил, все еще шел. Все еще сражался. Он вернулся домой — если это можно было назвать домом — с горящими глазами и сжатыми кулаками. Он просмотрел каждый эпизод, каждую страницу манги. Он плакал, когда Гатс кричал на мир, когда он истекал кровью за любовь, когда он продолжал идти, несмотря на то, что у него не было причин.
Речь шла не о счастливых концах. Речь шла о сопротивлении. О существовании, несмотря на боль. Впервые он захотел жить, не потому что мир чего-то стоил, а потому что он сам был ценен. Потому что если Гатс смог выдержать ад... то, возможно, и он сможет.
Именно тогда все изменилось. Он сбежал в сельскую Японию, нашел приличную работу и дом, и начал жить так, как хотел. С того момента все стало лучше, и он стал зависим от аниме, манги, романов — жизнь в этих вымышленных мирах стоила того, чтобы оставаться в реальности.
Это казалось нелепым. Персонаж из аниме спас кого-то от самоубийства? Он бы не хотел признавать это, если бы это не было правдой. А это было. Абсурдно, правдиво, отчаянно правдиво. Это был не психолог, не полиция и не чудо жизни. Это был Гатс. Человек, сделанный из чернил и боли, тяжелых линий и густых молчаний, который ревел против судьбы вместо него. Сначала он чувствовал себя жалко, плача над мультиком, пока реальный мир плевал на него. Но эта связь, эта искра, было все, что у него осталось. И этого было достаточно. Случилось невозможное: он встал на следующий день. И на следующий. И на следующий.
Он прожил один более десяти лет, помогал людям, старался изо всех сил стать тем человеком, которым он является сегодня, который, несмотря ни на что, часто чувствовал себя недостойным и не хотел быть таким же бесполезным, как в своей первой жизни. Вот почему он поставил перед собой такие высокие амбиции в этой жизни. Именно по этой причине у него, возможно, было так много проблем с реализацией — он никогда по-настоящему не хотел ничего настолько, чтобы бороться за это. Иронично, что именно он был выбран для перерождения в этом мире с [Fate Gacha] и всем остальным.
Но он считает, что благодаря своему несколько иллюзорному способу видеть мир, он сумел остаться в здравом уме после «поглощения» жизни [Рицуки Фудзимару], которая, несмотря на несколько твиков, которые он создал в своей первой жизни, все еще была трагичной и безумной.
— Столкновение с ORT, например, было невероятно отчаянным для Халдеи и для него.
Выпустив вздох и отодвинув мысли о своем прошлом, Кадзуя включил плиту, умело разложил ингредиенты, и вскоре запах жареной рыбы начал наполнять кухню. Перемешивая рис и готовя мисо-суп к подогреву, он услышал мягкие, шаркающие шаги позади себя.
— Хмм... Кадзуяяя... доброе утро... — раздался сонный, нежный голос Эрешкигаль.
Слегка обернувшись, он увидел, как она входит на кухню, потирая глаза. Блондинка с золотыми волосами и красными глазами, обычно сама богиня Подземного мира, была одета в невероятно милую светло-голубую пижаму с маленькими спящими лисичками. Ее растрепанные волосы и сонное выражение лица ясно давали понять, что она только что проснулась. Кадзуя улыбнулся.
— Доброе утро, Эреш. Хорошо спала? — спросил он, возвращаясь к рисованию.
Она остановилась посреди кухни, заметив, что он без рубашки, и, хотя она видела это много раз, она покраснела. Эрешкигаль, грозная богиня смерти, отвела взгляд, как застенчивая школьница.
— Я... эм... спала... в смысле... хорошо спала, да... — ответила она, пытаясь говорить небрежно, но ее голос прозвучал скорее мило, чем угрожающе.
Кадзуя тихо засмеялся.
— Ты такая милая, что мне почти хочется тебя укусить.
Она надула щеки, обиженно поджав губы.
— Кадзуя! Не говори такое так рано! Я... я все еще в пижаме, боже...
— Это моя любимая пижама... — прокомментировал он, подмигнув.
Если бы кто-то сказал это любому другому богу или слуге, это, вероятно, превратилось бы в смертельное соревнование. Но с Эрешкигаль это только заставило ее еще больше покраснеть и потянуть край пижамы вниз, хотя в этом не было необходимости.
— Сначала кофе или сразу завтрак? — спросил он, раскладывая рыбу и рис по идеально сервированным тарелкам.
— Просто завтрак... пахнет потрясающе...
Она подошла и встала рядом с ним, пока он заканчивал накрывать стол. Кадзуя заметил, как она смотрит на еду, затем на его руку, грудь и быстро отводит взгляд. Она не могла это скрыть. Хотя он заметил реакцию богини Подземного мира, он решил ничего не говорить и проигнорировал это. Он взял высокий стакан, наполнив его наполовину льдом. Спокойными, отточенными движениями он приготовил японский холодный кофе, используя свежесваренный крепкий кофе, который аккуратно вылил на лед, и аромат смешался с запахом жареной рыбы. Он достал из ящика металлическую трубочку и медленно помешал напиток, темная жидкость контрастировала с кубиками льда.
В этот момент у входа на кухню раздались элегантные шаги. Появилась Скади, все еще поправляя пальцами прядь волос. На ней была простая, но изысканная белая шелковая пижама с голубой отделкой. Тем не менее, она сохраняла свою врожденную элегантность скандинавской королевы. Ее выражение лица все еще было сонным, глаза полузакрыты, но ее достоинство никогда не покидало ее, даже в таком состоянии.
— Доброе утро, Мастер... — сказала она низким, нежным голосом, типичным для того, кто только что проснулся, но все еще наполненным тихой нежностью, которую она хранила только для него.
— Доброе утро, Скади, — ответил Кадзуя с расслабленной улыбкой, делая первый глоток своего кофе. — Хорошо спала?
Она подошла к нему и встала рядом с Эрешкигаль, слегка прислонившись к стойке.
— Да... хотя твои руки делают любую подушку ненужной... — прокомментировала она без особых раздумий, затем дискретно зевнула, прикрыв рот, как настоящая скандинавская леди.
Эрешкигаль тихо проворчала.
— Он должен спать со мной сегодня... Ты уже спала с ним прошлой ночью...
— О, дорогая Эреш, — сказала Скади, все еще сонная. — Для этого мы и делим ночи, не так ли? Скандинавская справедливость.
Кадзуя просто покачал головой. Вчера, когда Скатах затащила его обратно в особняк, девушки пришли к соглашению разделить ночи, чтобы у каждой была ночь с ним — то, что, как он и предсказывал, не сработает, и он был прав, когда обе версии его Шишоу затащили его в спальню. Вот почему никто из них не проснулся рано утром.
Но, оставив детали в стороне.
— Вы двое собираетесь начать ссориться так рано? — спросил он тем спокойным, обаятельным тоном, звучащим скорее как учитель, уставший от избалованных учеников.
Прежде чем кто-либо из них успел ответить, раздались беззаботные шаги, и энергия изменилась с появлением еще одной фигуры.
— Тц... вы, ребята, так шумите по утрам, — раздался знакомый, провокационный, слегка сонный голос.
Появилась Иштар, громко зевая, в укороченном топе, который открывал часть ее живота, и в обтягивающих шортах. Ее черные волосы были все еще немного растрепаны, но она излучала естественную чувственность. Вместо того чтобы сразу подойти к кофе или еде, она подошла к Кадзуе сзади, обняла его и уткнулась лицом ему в шею.
— Ты представляешь, насколько преступно так выглядеть так рано? — промурлыкала она с улыбкой, ее голос был медленным и дразнящим.
Кадзуя нисколько не смутился. Он просто сделал еще один глоток кофе и прокомментировал, как будто говорил о погоде.
— Я здесь невиновен...
— Заткнись... У преступника нет права на мнение. Никто не просил тебя ходить без рубашки на территории этой богини... — сказала она, все еще цепляясь за него, тепло ее тела прижалось к его, как будто она хотела слиться с ним прямо там.
Кадзуя слегка вздохнул, чашка кофе все еще была в его руке, пока Иштар оставалась прилипшей к нему.
— Настоящий преступник — это ты, Иштар. И я даже не говорю о разрушениях в Уруке... — заметил он небрежно, с легкой, дразнящей улыбкой на губах.
Иштар немного смутилась:
— Я-я не знаю, о чем ты говоришь. Я ничего не разрушала...
— Хмм. Я уверен, что Гильгамеш не согласится... — парировал он со спокойствием человека, которого абсолютно не впечатлить.
Прежде чем она успела ответить одной из своих остроумных реплик, другой звук прервал сцену — легкие, босые шаги с опьяняющей аурой, которая объявила о своей владелице еще до того, как она появилась.
— Аната~... какое вкусное зрелище, чтобы начать день...
Шутен-додзи вошла на кухню в своей характерной манере. Ее кимоно было слегка расстегнуто, открывая плечи, а ее спальный колпак все еще криво сидел на ее фиолетовой голове. В ее руках, как обычно, была маленькая бутылка саке. Она сделала глоток, приближаясь, ее полузакрытые глаза блестели от чистого восторга.
Кадзуя поднял бровь.
— Саке так рано, Шутен? Это не войдет в плохую привычку?
Она издала мелодичный смешок.
— Мое тело не поддается тривиальным порокам, мой возлюбленный... только тебе~
Эрешкигаль скорчила очаровательную гримасу при виде Шутен.
— Почему она пьет по утрам? Это не полезно...
— Говорит та, кто правит подземным миром... — пробормотала Иштар, не отпуская Кадзую.
— Вы все собираетесь начать сейчас? — спросил он, выскользнув из объятий месопотамской богини и поставив тарелки на стойку. — Давайте есть, пока рыба не остыла.
С эффективностью шеф-повара пятизвездочного отеля, Кадзуя закончил накрывать стол. Четыре идеально сервированные тарелки: пушистый белый рис, жареная рыба с лимоном, натто с зеленым луком, парфящий мисо-суп и даже цукемоно. Настоящий традиционный японский завтрак.
Три девушки сели на высокие стулья, по одной с каждой стороны, а он устроился в центре.
— Пахнет хорошо... — пробормотала Эрешкигаль, аккуратно взяв свои палочки для еды.
— Как всегда... — прокомментировала Скади, теперь более бодрая, заняв свое место с естественной элегантностью, держа миску, как будто это была скрытая скандинавская церемония.
— Еда, приготовленная Кадзуей, всегда имеет... особый вкус, — добавила Шутен, ее тон содержал больше двусмысленности, чем нужно.
Кадзуя лишь слегка улыбнулся, молча принимая комплимент.
Они болтали о пустяках во время еды. Скади упомянула об отсутствии мороженого в доме. Шутен хотела приготовить «банкет саке и поэзии» на следующую ночь, а Эрешкигаль невинно спросила, могут ли они посетить книжный магазин в центре города, что вызвало дразнящий комментарий от Иштар о том, что это «так похоже на нее».
Затем внутренняя дверь открылась с тихим скрипом. Появилась Скатах, выглядящая так, будто она проснулась уже давно. На ней был повседневный наряд: обтягивающие темные брюки, бордовый вязаный топ, который оставлял ее плечи открытыми, и черные кожаные ботинки. Ее глаза обвели комнату со знакомостью.
— Вы начали без меня, — сказала она, но без намека на жалобу. Это прозвучало скорее как практическое наблюдение.
— Ты спала как мертвая вчера, — заметил Кадзуя, взяв другую тарелку и наложив ей.
Скатах села рядом со Скади и подняла бровь:
— Чья это была вина?
Иштар фыркнула.
— Для легендарной воительницы ты храпишь как огр.
Скатах пожала плечами.
— А для богини любви и красоты ты на удивление шумно спишь. Как злой кабан.
Иштар собиралась ответить, но Кадзуя спокойно поднял руку.
— Мир за столом, дамы. Это единственный священный момент дня.
Все они закончили завтрак с определенным уютом в воздухе. Это была рутина, которую они полюбили, наполненная дразнилками, смехом, затянувшимися взглядами и значительным молчанием.
Когда последний глоток кофе был сделан, Кадзуя встал.
— Я собираюсь приготовиться. Сегодня я хочу прогуляться по городу.
— Могу я узнать, почему? — спросила Скади, взглянув на него искоса.
— Чтобы почувствовать атмосферу. Купить кое-что. Может быть, съесть что-нибудь сладкое, — спокойно ответил он. — Вот и все. Хотите пойти со мной?
Скатах полуулыбнулась.
— Я пас. Мне нужно проверить некоторые печати на территории особняка.
Скади кивнула.
— Я тоже останусь. Принеси мне мороженого, муж, и я буду довольна...
— А мне нужно попробовать новое саке~ — сказала Шутен, раскачивая свою бутылку с опьяняющей улыбкой. — Но принесешь мне сувенир, аната~?
Кадзуя кивнул и начал подниматься по лестнице.
Эрешкигаль и Иштар обменялись взглядами. Они ничего не сказали, но блеск в их глазах был ясен: они не собирались упускать этот шанс.
