Обоюдоострый клинок

      Леви судорожно выдыхает, ощущая приятную пустоту в мыслях — Микаса не в счёт. На шею вешается извечная усталость. Хотел столько сказать о том, что скучал, что думал о ней каждую грёбаную минуту, не мог толком сосредоточиться, переживал о её здоровье.       — Как ты себя чувствуешь?       Она потирает сонную корку с глаз — долго уже сидят на берегу. Микаса откидывает голову ему на плечо, устроившись между ног. Снова заснула?       — В целом или сейчас? — с лёгкой и ленивой иронией спрашивает она. Леви щипает её за бок. — Спать хочу…       Леви прижимается губами к месту под ухом, прокладывает дорожку поцелуев до плеча. Она ёжится то ли от холода, то ли от прикосновений.       — Пойдём домой? — спрашивает она робко, будто боясь нарушить тишину.       Дом. С Микасой. Совместный и большой. Он, наверное, умер на войне. Леви коротко целует её в висок и кивает. Куда угодно.       Тот же бамбуковый лес рядом. Проходят мимо рынка пешком, Микаса тянет его к фруктам, ягодам, овощам и морепродуктам. Леви морщится от резкого запаха тины и рыбы. Она хочет снова купить всякие безделушки, но он еле-еле оттаскивает её от этой транжирной затеи.       Хидзуру, кажется, не коснулся этот ад. Только косвенно. Леви жадно наблюдает, как находит в суете самобытности хидзурцев умиротворение. Люди ходят на рынок, чтобы купить еды. Просто. Приготовить. Ужин. Дети и взрослые ругаются из-за капризов первых. На его памяти, те же самые лица превращались в кашу под…       Леви сглатывает сухой ком из пепла. Слизистую царапают мысленные ассоциации, которые не должны были приезжать вместе с ним. Микаса улыбается, отказываясь от украшений, но с удовольствием пробует протянутые яства и сладости.       — Попробуй цубакимоти. — Откусывает тягучее тесто и тянет к его рту. — Помнишь, готовила?       Такое забудешь. Леви не хочет больше пробовать это приторное чудовище, но, едва открыв рот, сдаётся. Не сможет отказать, когда так смотрит. Трепет под солнечным сплетением дрожит, когда она наклоняется так близко. Будто в первый раз на неё смотрит. Микаса тщательно всё пережёвывает и ждёт, пока попробует. Леви убирает цубакимоти и коротко целует. Прямо посреди рынка, проводит по чужому языку своим и смакует остатки сладости. Очень приторно. И очень вкусно. Микаса опускает очаровательно глаза, дразнит на очередной поцелуй. Но какие-то бабки цыкают и осуждающе качают головой.       Леви бодает её лбом, глядя в глаза, спрашивает себя: тоже мучается от кошмаров? Мешки под глазами подсказывают, что да. Но она сплетает их пальцы, держа за руку, — не позволяет травмам клеймить желание жить и быть вместе. Убеждается: Микаса гораздо возвышеннее, сильнее, настойчивее.       Посмотрела бы хоть раз на себя его глазами.       Торговцы, зазывая к своим лавкам, всё время намекают на подарок возлюбленной. Леви незаметно покупает серебряные браслеты, заприметив один с синим камнем, а другой — с серым. Разные узоры, непохожие на предыдущие, но он надеется, что ей понравится.

***

      Микаса зажигает жаровню, вытаскивая чашки и чайник. Непоседливая, бежит то в одну комнату, то в другую. Леви переодевается в лёгкое кимоно, которое она протягивает ему и резко отворачивается.       Так.       Хочет помыться сначала, но вдруг замечает, как её пальцы, обхватывающие чашку, дрожат. Микаса вытирает руками лицо, зажимает рот.       — Микаса?       Леви аккуратно убирает посуду из её рук, замечая слёзы. Её накрывает медленно, заставляя его до смерти испугаться. Она говорила в письмах каждую деталь болезни и то, как вредно нервничать. Микаса яростно вытирает влагу с щёк, но слёзы всё равно текут и текут.       — Почему… Почему ты так мало писал?.. — всхлипывает она, пряча лицо в ладонях.       Микаса давит на грудную клетку изнутри. Леви, не раздумывая, обнимает, уткнув щекой в своё плечо. Впитывает все эмоции, позволяя выговориться.       Леви даже не задумывался, что его короткие письма обидят. Должен был писать побольше, но… не видел смысла расписывать каждую ненужную минуту и заваливать своими проблемами.       Проходит несколько минут, когда она, наконец, продолжает:              — Ты… ничего больше не чувствуешь ко мне?       Сдохнет скорее. Что за чушь она вбила себе в голову?       — Я ведь не сказала тебе… — Она мягко отстраняется и добавляет виновато: — Прости, я так боялась, что ты не приедешь. Я… Леви… не смогу жить с тобой в Марли.       — В каком смысле?       И лучше бы не спрашивал, сука. Она начинает трястись ещё сильнее.       — Мне нельзя отсюда уезжать, Леви. — Очередной всхлип сдавливает горло. Не ей. Ему. — Ты приехал попрощаться?       Микаса между всхлипами и шмыганием объясняет слова Кемрана с таким сожалением, будто виновата в том, что заболела. Если кто тут и должен потонуть в кипятке котла адового, то только он. Что не успел вовремя спасти, предвидеть, устранить угрозу. Перевернул бы песочные часы, будь возможность.       Киёми предупреждала, как поменялся её эмоциональный фон из-за лекарств.       — Чёрт, Микаса. — Коснувшись большим пальцем её подбородка, заставляет посмотреть на себя. — Я уеду, только если сама захочешь.       Какая ложь. Как же он себе отвратителен. Говорит это, чтобы успокоить её. (Может, себя?) Леви уедет, только если… Что должно случиться, чтобы он смог оставить её? В голове пробегает мысль, что, если Микаса скажет, что больше не хочет его видеть, вряд ли послушается.       Леви наклоняется, чтобы прижаться ухом к её сердцу. Оно у Микасы часто бьётся, живое, огромное в своей нежности и любви. Леви даже не подозревает, как часто будет засыпать под его мерный стук.       — А если никогда не захочу? — Запускает пальцы в его волосы.       — Значит, не уеду.       — Мы… будем жить здесь? Правда останемся? Почему?       Ещё не поняла разве? Леви закрепляет её браслет на запястье, спрашивая «что там было по традициям Хидзуру?», и целует тыльную сторону ладони, задержавшись на пару секунд.       — Браслеты. — Микаса прижимает вторую ладонь ко рту, не веря глазам.       Леви принимает удобное положение: голову кладёт на её колени и смотрит снизу вверх на заплаканное лицо. Не может женщина в любых обстоятельствах оставаться красивой. На многих ли смотрел, чтобы делать такие выводы? Только на неё. А Микаса всегда умудрялась.       Чай давно остыл, снаружи завывает холодный ноябрьский ветер. Леви манит её указательным пальцем, заставляя наклониться ближе. Словно самый заветный секрет хочет рассказать. Так и есть. Её украшения на волосах и чёлка щекочут лицо. Горячее дыхание смешивается, замирает на его губах. Микаса наклоняется чуть ниже, сморгнув слёзы — капли теперь текут по его щекам. Касается её скулы.       — Люблю. — Воздух кажется тяжёлым — трудно сделать вдох. — Потому что я тебя люблю. Нет, чёрт…       Леви давит ей на шею, массируя позвонок. Приоткрывает рот в надежде поймать мягкие губы своими.       — Я… пиздец как. — Он нервно ухмыляется. Какой придурок. Сердце бьётся в горле. — Правда люблю. Нет, не так.       Люто. До трясущихся рук.       — Я всё испортил.              Он коротко смеётся — впервые, кажется, за всё время этого дерьма.       Микаса хлопает удивлённо глазами. Молчит ещё и обхватывает ладонями его лицо. Целует сама, шумно выдыхая носом. Влажно и тягуче, мягко — на вкус и правда как малина, которую ты собирал весь день, чешась от царапин на коже. Он всасывает нижнюю губу, дразнит кончиком верхнюю — забирает инициативу, пытаясь уложить её к себе на грудь. Микаса вдруг отстраняется, качая отрицательно головой.       — Не веришь.       Отстраняясь, она тихо отвечает:       — Дело не в этом, просто…       Леви ухмыляется, трётся кончиком носа о её.              — Зачем постоянно переспрашиваешь тогда, разлюбил ли я?       — Боюсь, — выдыхает Микаса. — Боюсь, что ты всё ещё на меня злишься за…       Не договаривает, испуганно притихнув. Однако Леви всё понимает. Вспоминать, правда, то время неприятно. Год не виделись, потом столько же и не разговаривали. Вопрос доверия у них до сих пор хромает, и любовь к ней — единственная трость.       — Прекрати, я не хочу думать об этом. — До сих пор болит и тянет. — Ты хочешь жить дальше, но постоянно думаешь о прошлом.       У Леви нет желания туда возвращаться, прошлое само справляется с этим: появляется во снах. Наказал её достаточно, попутно и себя.       Привязанность — переплетённые корни. Так и к ней — не выдернуть, не отколоть. Микаса плотно сжимает губы, словно сдерживает себя от очередного вопроса. Но любопытство перевешивает.       — Ты не вернёшься в Марли? — с отчаянием, с надеждой спрашивает, запуская пальцы в его волосы.       — Надолго — нет.       — Там все твои друзья.       Теперь она его отговаривает?       — Моя жена — здесь.       Вот так просто. Жена. Опора, друг и смысл двигаться дальше. Леви устал, не хочет тратить время на то, что нельзя уже исправить, починить или вернуть. Смысл? Тишина — единственное, чего он хочет. Но не глухое молчание — в нём всегда тревога и снедающие тоскливые мысли. Тишина, наполненная монотонной рутиной, той самой, как тогда в его кабинете. Где Микаса чем-то шуршит и звякает, а он занят своими делами. Это и есть семья, кажется?       Микаса даже не дышит.       Так, вверх тормашками, оказывается, неудобно. На полу вдобавок холодно. Леви отстраняется под её удивлённый взгляд, а потом недовольное мычание. Тянет ближе к жаровне, к теплу. Расстилает сложенные простыни, когда живот внезапно сжимается от пустоты и протяжно урчит. Не помнит, когда ел, от нервов в глотку ничего не шло.       Микаса хихикает.       — Я покажу купальню и приготовлю поесть.       — Умеешь? — Леви ведёт бровью.       — Что за удивлённый тон? — обижается она понарошку и чмокает его в губы.       Подходит к ширме, из сундука берёт белую простынь, мыло и одежду для сна. Находит его руку и провожает до…       Леви знал, что Микаса богата. Но не подозревал, что безбожно богата. Личный горячий источник и несколько домиков-павильонов, примыкающих друг к другу. У каждого своё назначение, а некоторые дорого отделанные комнаты — просто пустуют, просто для красоты. Микаса коротко целует его в щёку и оставляет одного. Леви плавно погружается в горячую воду, откидывая голову. Бля-ять. Вот оно как может быть. Блаженство.       Тщательно мочалит тело до красноты. Запах песка, машинного масла, водорослей до сих пор оседает в лёгких. Мерзко. Принюхивается к мылу и только сейчас понимает: вот чем Микаса пахла всегда.       Вытирается простынями и переодевается в серое кимоно, еле-еле разобравшись с этими складками. В итоге пояс завязывает просто узлом и отмахивается от эстетики. Насрать. Вернувшись в главную спальню, отодвигает перегородки. Микаса спит прямо на овощах, рядом с ножиком. Блять. По спине прокатывается холод — что, если бы поранилась? Леви подхватывает её на руки, укладывает на циновку и собирает с волос эти бесконечные украшения. Будто вишню срывает. Помнится, в Митрасе задавался вопросом, почему Микаса не носит эти висюльки. Потом понял, и ещё как.       Одну за другой складывает в небольшую горку, ставит на стол. Такие штуки в Митрасе продавались дорого, помнит, как Эрвин хотел купить для Мари какие-то безделушки. Ещё один пленник замужних женщин. Может, поэтому так отдалял от неё? Подозревал что-то уже тогда.       Леви отводит пряди с её лица. Длинные волосы ей идут куда больше. Микаса с ними становится мягче и одновременно властно-аристократичной. Неземной, что ли. Провёл здесь пару часов, а уже срёт эпитетами. Воздух Хидзуру действительно другой. Подоткнув одеяло, зажигает везде свечи — темнеет. Ставит украшения на стол и видит приоткрытый сундук. И готов поклясться: если бы не его имя на письмах, то никогда бы не развязывал узел, никогда бы их не читал. Ни за что.       «Снова здравствуй…»       Помнит каждое её письмо — в отдельной коробке хранит, а эти… нет.       Микаса писала, что без света страшно и без чужого присутствия уснуть не может. Леви и Ханджи, делившие одну палатку, тоже не могли — мёртвое воскрешалось.       Эти, кажется, она писала, когда они были в разлуке.       «Иногда узнать хочу, о чём думаешь. Потом ловлю себя на том, что нет, не желаю того. Вдруг меня вообще больше нет в твоих мыслях?       Ты очень напоминаешь мне море. Наверное, вы уже увидели его на Парадизе. Напоминаешь темпераментом и глазами. Не светло-голубые косые полосы вблизи, а гораздо дальше, где течение переходит в густо-синий цвет. Ближе к горизонту. Дотуда мало кто осмелится доплыть — течение сильное, глубина может накрыть с головой. Утопить. Но именно там спрятаны редкие дары моря. Водная гладь может быть обманчива в своём спокойствии, ведь никто не знает, предвещает это бурю или штиль. Когда будешь часто гулять по берегу, заметишь, что взгляд сам устремится вдаль. Неосознанно. Особенно когда закат мажет алым по тянущимся облакам и озаряет блеском зубцы гор. Ведь человек любит не поверхностное. И я не исключение. Моё сердце тянется к твоему — недосягаемому. Символично, не находишь?»       Дыхание с каждым словом учащается. На последнем его душат блядские слёзы.       «Я так по тебе скучаю простименяпростименяпростименя. Неужели в сердце не найдётся хотя бы маленькое место, где можно взрастить росток маленькой надежды на прощение? Чистый воздух остался там, на стене Роза, в твоих лёгких. Вдохнуть бы и уснуть».       «Яоченьлюблю тебя вернись комне».       Леви откладывает его в сторону и выходит на веранду, прихватив холодный чайник, чашку и подушку. Успокоиться, глотнуть воздуха. На небе лишь огрызок луны, но Леви смотрит на него с придыханием. Лик луны. Убеждается — ей и правда подходит это прозвище. Устраивает подушку под бок и вытягивает ноги. Письма Микасы до сих пор волнующе действуют: натягивают нервы, чинят то, что, казалось бы, уже поздно возвращать в исконный вид, и… сука, окрыляют. Она всё это время думала о нём. Не было у Микасы никого, кроме Леви, — ни в спальне, ни в сердце.       Думает теперь об Эрвине. Впервые без глухой пустоты, а с лёгкой мажущей по сердцу грустью. Потом вспоминает сказку Кушель. А ведь не обманула: принцесса нашлась, почти раздавила морально и убежала с другим. Но вернулась. Леви правда боялся, что быстро простит, что предаст собственные принципы (чем он думает рядом с ней?), но нет — злился, ненавидел, даже думал в какой-то момент, что так и останутся чужими. Но… эти письма, каждое слово и буква, пропитанные тоской, задевают в нём то, о чём он и сам никогда не знал.       Вспоминает прошедшие дни в казармах. Когда успел вмазаться? И не вспомнить. Может, в библиотеке что-то проскочило? Или, там, в деревне Дорф? А может, когда поцеловала впервые, вернее, клюнула в щёку и убежала?       Нет, всё наложилось друг на друга, определённого момента не было. Складывалось само собой, незаметно для него.       Через пару минут Леви проваливается в короткую дрёму — устал с дороги. А проснувшись, замечает, что на столике поднос с кучей еды: рыба, ещё всякие дары моря, миска с фруктами, сладости и какие-то шарики, обёрнутые водорослями. Рядом записка:       «Рада, что вы приехали, капитан. Лучше не будить госпожу. Поешьте с дороги сами. Не волнуйтесь, кроме меня путь к её поместью никто не знает. Луноликую охраняют дворцовые самураи. Мэй».       Дворцовые самураи. Точнее, Кейта. Леви подавляет в себе вспышку раздражения. Вспоминает слова Киёми, что сопляк хочет забрать её обратно.       «Моя жена».       Ага, как же. Леви жуёт солёные рисовые шарики, проталкивает кусок рыбы, залпом опрокидывая в себя холодный чай, и ложится к Микасе. Накрывает обоих одеялом. Руки, холодные, обвивают талию, притянув к себе ближе. Даже во сне Микаса льнёт к нему, ищет тепла. Леви крепко обнимает со спины, зарываясь носом в запах цветов на затылке. Целует, зажмурившись до черноты.       Леви не замечал за собой ревностного желания обладать, но видел в чужих глазах. Никогда не понимал, почему люди настолько одержимы друг другом, в чём заключается желание никому не отдавать. Теперь имеет смутное, но представление, ведь…       От ребра к ребру, плоть к плоти, сердце к сердцу.       Она только его. Семья, жена, Микаса Аккерман.