Обоюдоострый клинок

      Десятый день шестой луны на Хидзуру       Мэй бьёт веером по рукам непутёвой Идзанами, когда та роняет корзину со всеми вещами Микасы-сама.       — Благодари богов, что госпоже не до этого.       Та снова склоняется в глубоком извиняющемся поклоне и просит наказания. Ах, как ей надоели эти безответственные курицы! Сами ведь потом за такие платья расплатиться не смогут!       — Иди.       Мэй выглядывает на веранду и печально вздыхает. Госпожа стала императрицей вот уже три месяца и часто начала закрываться у себя в покоях. Снова пишет капитану. И гаснет в глазах Мэй, как тлеющая свеча. Они с Кейтой ничего не могут с этим поделать. Была бы возможность — сама отправила бы её обратно. Такой Мэй видела Микасу ещё до того, как ту отправили шпионить на Парадиз.       Она ведь так изменилась, Мэй порой до дрожи охватывала гордость. Сильная, смелая, властный и несколько холодный тон порой вызывал страх даже у самураев!       Она тихо закрывает сёдзи, не желая тревожить. Сегодня пригласила ведунью, пусть прочитает пару заклинаний — не дай Ками-сама луноликая чувствует запах макового семени! Какой ужас! Пусть скурит благовония. Та приходит, напуская на себя уж очень важный вид. Велит подготовить всё для молитв, кромсает целую стопку бумаги и, нарезав много зубчатых полосок, прикрепляет их к бамбуковой палочке.       — Вижу, не будет у неё счастья в этом месте, ох не будет. Не здесь и не с тем, — шепчет она, выпуская дым.       — Следите за языком во дворце его величества Кейты.       Гадание удавалось лишь единицам, народ всегда был близок к божественному началу. Здесь и к высшим силам обращаться не надо, чтобы сказать, с кем госпожа желает построить счастье. Мэй хочет окунуть её лицо, похожее на толстый блин, в воду. Однако вопреки язвительным словам, что так и рвутся изо рта, молчит, не мешает. И так каждый раз, когда ведунья решает поделиться своим важным мнением.       Выпроваживает её с облегчением в сердце, закатив глаза, и вдруг замечает корзину в опочивальне Микасы. Почему Идзанава не забрала и эти вещи? Мэй застывает от ужаса, всего лишь на секунду подумав, что её обманывают собственные глаза.       Платки. Белые и серые, но склеенные между собой из-за засохшей тёмно-алой крови. Какие-то свежие. Сомнений нет, что это Микасы. Она, не сговариваясь, докладывает об этом незамедлительно Кейте.       — Я почему-то думала, что это просто простуда! Луноликая часто кашляет, но, почему, ваше величество, живя с ней в одной опочивальне, не узнали об этом?! Она тотчас опускает голову. Кейта её государь, не смеет так с ним. Но…       Кейта этим же вечером созывает всех специалистов из Хиндостана и Поднебесной, веля приготовить от этого недуга лекарство. Микаса сначала удивляется такому положению дел, злится, что не спросили сначала её, но потом принимает как должное.       С тех пор у неё есть личный список трав и лекарств, которые нужно регулярно пить. Об этих же лекарствах её гораздо позже спрашивает и Ханджи. Микаса решает поделиться с ней о болезни и просит не рассказывать Леви.       Ханджи чешет затылок и тяжко вздыхает.       — Значит, те травы не яды, а твоё лекарство.       Микаса игнорирует сарказм в её интонации и быстро-быстро кивает.       — Я вынуждена конфисковать их все, сама понимаешь, — с сожалением выносит вердикт она. — Но не волнуйся, если говоришь, что лекарство, покажи рецепт — я сама буду тебе их готовить.       Та показывает лист, где врач Кемран расписал всё с деталями и подробностями. Поэтому Микаса так часто начинает пропадать в её лаборатории. Ханджи заваривает нужные травы строго два раза в день. Один отвар пьёт утром, второй, тщательно разжёвывая, запивает вечером. И на постоянной основе сталкивается с Леви. Ей даже знать не надо, кто спускается, — жар в груди говорит сам за себя.       — Вероятно, — в очередной раз говорит Ханджи, когда Микаса приходит за приёмом лекарств, — кровь Аккерманов в тебе не даёт разрастись болезни дальше.       Она кивает.       — Врач говорит, что организм через время сам всё выведет. Сосуды в лёгких умирают, по его словам, но быстро восстанавливаются из-за возможной регенерации. — Сама не верит, что произносит это. Не раз замечала, как телесные раны проходят у неё быстрее, чем у тех же самураев или других солдат. — Но это вредно для организма почему-то. Болезнь бывает часто у тех, кто живёт в холодных странах.       — Хорошо. — Ханджи стучит по столу подушечками пальцев и, достав шоколад, делится небольшой плиткой. — Иди спать.       Микаса выходит на лестницу и снова слышит шаги. Размеренные, ленивые, как поступь пантеры. Леви обводит её равнодушным взглядом, засунув руки в карманы тёмно-зелёного кителя. Даже не успевает взвесить и рассудить здраво: «А ничего, если я задам вопрос, несмотря на то, что он со мной не разговаривает?» Вот уже грёбаный год. Грёбаный. Год. Это если не считать год разлуки, где её засосали государственные дела. Ежедневное молчание, но его частые взгляды заставляют каждый раз надеяться. Каждый раз плавиться и тлеть. Микаса даже придумала игру: если поймает за день его взгляд, скажем, раз пять, значит, он скучает.       Понимает, что это какое-то помешательство. Однако Леви вряд ли сам придёт в её комнату и скажет: «Дам последний шанс, Аккерман». Не тогда, когда он занят с Нифой. Той самой, которая уже пыталась его соблазнить! Ханджи говорит, что она просто помогает ему с документами, но Микаса каждую ночь прислушивается к двери и грызёт заусенцы на ногтях, пока та расхаживает в его кабинете! Невыносимо. Каждый раз надеется, что не услышит оттуда неприличные звуки. Не может заснуть, пока Нифа не уйдёт из офицерского крыла.       В груди от одной мысли разгорается пожар. Монахи на Хидзуру говорили об искусстве медитации и контроле эмоций. У неё это получалось, но только внешне. Внутри — горели и вспыхивали искры. А сейчас всё дымит и сворачивается.       — Что у тебя с Нифой? — выдыхает онас плохо сдерживаемой агрессией в голосе.

***

      После окончания Дрожи Земли       Микаса не может открыть глаза, но слышит голоса… Они о чём-то спорят. В череп будто напичкали ваты. Микаса лишь чувствует адское жжение в районе груди. Голоса снова пробираются сквозь затуманившееся повисшее на волоске между реальностью и наваждением сознание. Мужской, женский и пожилой. Реплики очень похожи на игру в мяч.       Бросок.       — У нас нет подходящих антибиотиков!       — Ханджи, чёрт тебя подери, сделай что-нибудь!       Второй бросок.       — Там прилетела гуманитарная помощь Хидзуру!       — Леви, ты не можешь поехать с ней! Место только для Микасы!       — Луноликая!       На неё кричат, требуя глотать. Хлопают по щекам, щипают за руку. Металлический привкус крови заменяют прогорклые травы. Лёгкие пронзает очередная вспышка боли, и сознание Микасы, не выдержав, отключается вновь. Балансирует на грани сна и яви недолго — Мэй и Кейта, сидящие по бокам от неё, синхронно выдыхают с облегчением. Микаса поднимает ладонь к лицу, вглядываясь в каждую чёрточку.       — Где… Леви?       — Мы улетаем на Хидзуру, Микаса. — Кейта перехватывает её запястье и поправляет подушку.       — Пожалуйста, поспите, госпожа!       О чём говорила? О том, что они с Леви прошли через всё? Микаса и не подозревала, что, несмотря на все трудности, их ждёт очередная разлука. Как же больно, горько, несправедливо.       Последнее испытание сильнейших.       Первым делом по приезде Кейта бросается за помощью лекарей. Созывает всех монахов вокруг дворца молиться денно и нощно за её здоровье. Приносит её во дворец, всю в крови, грязи и ранах.       — Госпожа, боритесь! — кричит истошно Мэй, вливая в её горло лекарство.       Тело Микасы трясётся от холода. Кейта меняет компресс, вытирает ключицы и лоб от обильного пота. Холод… Снова холод…       — Лекарство скоро подействует, — говорит Кемран, вколов ей обезболивающее. — Что произошло, почему приступ обострился?       Кейта объясняет положение дел и получает двухчасовую лекцию о дисплазии лёгких и о том, как эмоциональное состояние отражается на поведении организма в целом.       — Война?! Вы ведь пони…       — Понимаю! — огрызается на него Кейта. — Нет времени на это, скажите, что-то ещё нужно принести?       Мэй устало выдыхает, заметив, что Микаса-сама потеряла сознание — лекарство подействовало.       — Нужна лилия с красными полосами. На холме Итигава.       Он кивает, выбегая из опочивальни. Кемран дожидается остальных врачей, перемешивая очередные травы. Микаса рвано дышит, но послушно проглатывает остатки отвара в миске. Повторяет в бреду одно и то же имя: «Леви».       — Таких лилий нет на холме Итигава. Мой муж из этих краёв и… — бормочет Мэй, смотря в одну точку, и вдруг щурит глаза: — Вы его спровадили.       — Не знал, что вы замужем.       — Давно. Забываю иногда, что можно больше этого не скрывать.       Мэй незаметно вытирает слёзы. Их связь для неё больше, чем дружба. Микаса очень похожа на её младшую сестру, которая погибла, выполняя миссию, и числилась в рядах Полуночных охотниц. Обещав той, что однажды освободит всех от этой тяжкой ноши одиночества и убийств.       — Госпоже повезло иметь таких друзей, — продолжает поддерживать какой-никакой диалог, чтобы отвлечь.       — Это нам с ней повезло, — находится с ответом она.       Меняющая сердца и судьбы людей. Благородная, стойкая, смелая. Кейта — последний сын Азай, которого, возможно, Киёми бы поручила убить, займи Микаса послушно трон по указке Азумабито. Народ бы продолжал голодать, Мэй бы погибла на одной из миссий. Наихудшим концовкам всегда есть место. Если бы луноликая не нашла смелости, не нашла истинное «я» в этой бесконечной череде ролей, кто знает, что случилось бы?       Пусть она и невзлюбила капитана, но не признать не может: тот потенциал, который был в Микасе, раскрыла любовь к нему. Ей ли не знать, на что способна любовь? Её муж, самурай, благодаря этому чувству пошёл наперекор государству. Женился на Мэй тайно. Вот и она решила сделать тогда маленький подарок — плевок судьбе. Обручила две тянущиеся друг к другу души. Чтобы та знала — людям под силу менять свои жизни.       Люди не расписанная книга, а чистый пергамент. Почерк и содержание могут быть разными. Буквы те же — каждый пишет и перемешивает их в те слова, в которые верит.       Воистину, жизнь непредсказуема. Как, впрочем, и не каждое подлежащее сказуемо. Кто-то считает, что она жестока, а кто-то, что это лишь игра в го. И когда Мэй думает, что госпожа сдалась, Микаса снова выбирает путь борьбы. Находит то, что помогает ей в этой череде сражений.       Смысл? Свободу? Любовь?       Неясно. Но Мэй знает, что благодаря этому через месяц её состояние постепенно улучшается. Кейту и Микасу официально разводят монахи, подписав необходимые документы. Они не прощаются, но оба знают: как прежде уже не будет.       Так же постепенно к ней возвращаются здоровый цвет лица и пару часов бодрствования. Будто после развода цепи, сковывающие грудную клетку, наконец спали. Монах советует привести того, с кем излечится сердце, объясняя это тем, что вокруг умирающего всегда собираются любящие его люди. И, кто знает, может, больное сердце найдёт покой у порога чужого?       Мэй не любит задушевные разговоры, но улавливает главную мысль. С Леви госпоже будет спокойнее.       — Мы ведь больше, чем оболочка. Душе требуется такой же уход и исцеление, — говорит он, сцепив руки за спиной.       Посылает целебную кусудаму с листьями юдзуриха. Микаса, увидев их, впервые за столько недель улыбается.       Некоторые события всё же опечатываются въедливыми чернилами. Микаса кричит по ночам, отказывается от лекарств, не хочет никого видеть и одновременно не хочет оставаться одной. Монахи, посланные Кейтой, уговаривают её посещать регулярно храмы. Даже если вера в божественное угасла, вера в целом может помочь. Через некоторое время Микаса начинает познавать искусство глубокой медитации и выделяет время для духовных практик. Мэй постепенно выдыхает. Здоровье возвращается к луноликой маленькими шажками, пусть порой и делает несколько шагов назад. Госпожа упорно движется к исцелению сквозь боль, страхи и сомнения.       А ещё побочный эффект от лекарств крайне умилительный — Микаса крепко спит. Иногда может заснуть на ходу или во время игр с Хотару. В редкие часы бодрствования — пишет и рисует на камнях. Киёми навещает её часто, приносит только хорошие новости, плохие же благоразумно скрывает, чтобы не беспокоить. Ни к чему луноликой о них знать. Она отслужила миру достаточно.       Её госпожа в очередной раз доказывает, что если есть упорство и сила духа, то человек способен на многое.       Если есть ради чего бороться, разумеется.       Спустя четыре месяца       Вороны суматошно клюют на дощатой крыше подношение богам. Их сыплют монахи перед утренней трапезой. Сегодня большое стечение паломников в храм Киёмидзу в седьмой день десятой луны. Семь считается магическим числом. На носу Праздник молодых трав и Шествие белых коней. Мэй, теперь живущая неподалёку от личного поместья, предлагает пойти помолиться и приносит ей струшку, пастушью сумку и хвощ, сваренные вместе с рисом.       — Я уже давно не твоя госпожа, — отказывается от всего Микаса. — Это подношения императору.       — Его величество велел принести и вам. Это полезно для желудка, ешьте!       Считается, что это кушанье отгоняет злых духов, насылающих болезни, и отведавший его целый год будет невредим. Микаса берёт в руки палочки. Так уж и быть. Сегодня должны будут прийти Кейта и Кемран и обсудить её предстоящую поездку. Микаса прикрепляет имя Леви на бамбуке и складывает руки в молитвенный жест. Она о нём думает каждую свободную секунду, волнуясь о здоровье и ранах. Как телесных, так и душевных. Пусть и поддерживают связь письмами, этого для неё недостаточно. Пишет она ему много, обо всём, ничего не стесняясь. Знает: только он поймёт, что творится в душе. Пусть он в ответ не открывается, прячет переживания, но Микаса старается незаметно поддержать.       Рядом с храмом Киёмидзу останавливается экипаж с плетёным кузовом, богато украшенный, даже раззолоченный, занавеси закрывают от посторонних глаз сидящих Кейту, Кемрана и Киёми.       — Ваше лечение затянется, — говорит твёрдо он, когда они идут вниз по лестнице. — Боюсь, вы не сможете пока поехать в Марли. Как я понял из рассказов геологов, из-за испарения крови жертв в окружающую среду он теперь состоит из вредных для вашего организма веществ. Свежий горный и морской воздух — вам необходим. Мы не знаем, как на вас повлияет местность, где вы пережили бойню.       — Психическое состояние, Микаса, — уточняет Кейта недовольно.       Он как-то осунулся, побледнел. Ей ли не знать — государственные дела изматывают. Особенно когда ты правишь один, а во дворце нельзя ни на кого положиться.       — Дочка, — присоединяется Киёми к мнению большинства, — сейчас все заняты восстановлением и переговорами. Леви передал ещё письмо.       Микаса держит лицо, когда хочется запрыгать на ступеньках. Она благодарно кивает, улыбнувшись Киёми. Пусть их отношения до сих пор прохладные, но теперь, зная, что Хидзуру ничего не угрожает, она… фактически стала ведущей державой всего мира и всячески пытается сблизиться. То письма передаст Леви, как доставит гуманитарную помощь, то приходит по вечерам выпить чаю.       Кейта же стал чаще занят государственными делами, поднимая вопрос о переходе в светский тип правления государства.       Её поместье в принципе становится центром гостей. Никогда не пустует. Мэй захаживает ежедневно, помогая с бытом. Они с Хотару иногда остаются у Микасы на ночь, помогая с лечением. И метлой не сметёшь. Кейта, крайне редко сбегающий от двух своих жён, грозит вот-вот навлечь на Микасу беду. Кто знает, на что способны ревнивые женщины. Однако он уверяет, что никто не посмеет пойти против бывшей императрицы, да и он никогда не оставлял её без охраны.       В глубине душе Микаса благодарна, что не остаётся подолгу одна, — боится ночевать без чьего-то присутствия. И без света. Преследуют сны, кошмары и беспричинный страх. Иногда всё вместе. Будто вместе с силой Микаса потеряла и уверенность в собственной безопасности. Старые травмы, где ей приходилось постоянно бояться за свою жизнь, душили. Она ловила себя на мысли, что и друзьям доверять нельзя. Но эти приступы эмоциональности то откатывались назад, то грозили утопить волной.       К счастью, письма мужу (она ведь может так его называть?) — отдушина. Она пишет обо всём. Обнажая каждый изъян в душе. Микаса уверена, что без чужой помощи и поддержки на этот раз не справится.       Парадиз продолжает сотрудничество с Хидзуру, однако их политические настроения настораживают. Сейчас во главе раздора — йегеристы. И Хистория. Микаса с ней не общалась с тех пор и просто надеется, что она в здравии.       Кемран делает пометки в блокноте после осмотра, Киёми прощается с ними, хлопает Микасу по щеке и, ссылаясь на дела, оставляет с Мэй и Кейтой. Непоседливая и непредсказуемая женщина.       Кемран, обращаясь к ней, вдруг удовлетворительно улыбается:       — Вы большая молодец. Первый месяц лечения был тяжёлым, но сейчас, я так понял, к вам вернулся аппетит?       Микаса коротко кивает. Не то чтобы сильно много ела…       — Когда в последний раз был приступ кашля? И как часто?       Она смущённо запахивает воротник кимоно.       — Кажется, — и не припомнить, — месяц назад, но без крови.       — Остатки инфекции выходят, значит, сосуды обновляются, да и священный источник Азумабито действует благоприятно. Вам нужно регулярно его посещать для укрепления костей. Однако, госпожа, за всю свою работу с такой болезнью я часто встречал обострения. Зимой нужно быть особенно осторожной. И следить за уровнем стресса.       — Кемран, — робко начинает она. — Значит, любой риск может привести к начальному результату?       — Не скажу, что это будет смертельно, но и мучения от них не самые приятные. Если не возьмётесь за здоровье как следует, то будем проходить всё по кругу. Но мы не знаем, как поведёт себя ваш уставший организм на этот раз. Вы ведь знаете, опоздай ещё на полгода, вас бы ждал летальный исход.       Микаса вспоминает тот приступ, когда потеряла сознание в Марли, а очнулась уже на Хидзуру. Её мурашит от одного: она могла умереть. Психическое состояние было плачевным первые дни. До сих пор Микасу накрывает приступ беспричинного страха. Кемран советует то, что может вернуть душевное равновесие, и она выбирает рисование на камнях и каллиграфию. Пишет Леви красивым почерком письма и всякие стихи.       Кемран говорил, что эмоции от войны свежие, любое лишнее слово может послужить крючком к обострению приступа. Её должен окружать комфорт и те люди, с которыми безопаснее всего. Первый месяц лечения уговаривала Леви не приезжать, а помочь ребятам. Так было бы правильнее. Не признаёт: не хочет, чтобы он жалел её или, ещё хуже, оставался из-за неё.       Потом не раз пожалела об этом решении. В бреду очень не хватало его присутствия. Леви бы понял, он бы сказал, что всё это нормально. Все последствия войны и её страх — нормальны. Это был ад наяву. Бессилие, бессонница и много слёз. Кейта и Мэй были всегда рядом, ухаживали и всё время поддерживали, пока долгие ночи слабости сменялись постепенным бодрствованием.       Спустя месяц вернулся аппетит, а спустя три она могла совершать небольшие прогулки вокруг поместья. Однако побочный эффект от лекарств — сонливость. Микаса могла сидеть за столом и стоя уснуть. Едва успев положить голову на фундоси, засыпала сразу же! Однажды уснула прямо на письме, еле-еле отмыла от лица чернила. Под неконтролируемый смех Мэй, конечно же.       Микаса решает сегодня накраситься, вечером — Шествие белых коней и фестиваль. На губы кисточкой слегка наносит светло-красную помаду, а глаза обильно обводит сурьмой. В отражении смотрит на себя хитрым прищуром. Достаёт то самое светло-голубое ханьфу, прижимает к себе, вдыхая запах ушедшей ночи.       «Раздавали еду. Ханджи не хочет посещать врача, сделала из ветки себе трость. Я её выкинул, сделал новую. Армин и остальные приехали из Парадиза неделю назад. Раунды переговоров в очередной раз провалились.       Не выходи на улицу без надобности. Твои платья очень лёгкие, ты можешь подцепить ещё чего похуже. Завтра приеду».       Пробегает глазами по письму Леви и расстраивается. Отвратительный собеседник. На Хидзуру письма — сакральная вещь. Сколько не виделись, получала много слов поддержки, но ни одного «скучаю» или «люблю». Микаса краснеет. Он вряд ли практиковал такое. Занимался, наверное, только официальными посланиями. Где всё коротко. По делу, до безобразия сухо. И «завтра приеду».       Микаса выпрямляется, не веря в прочитанные строчки. Она думала, что дела затянутся, он говорил, что уедет на Парадиз по приказу Хистории. Если Киёми была в Марли вчера…       Накинув на плечи тёплую накидку, она быстро перебирает подолом ханьфу. Достаёт из галереи катану, путаясь и ругаясь на одежду, сначала скачет в сторону провинции Осако, но вспоминает, что дирижабли на Хидзуру теперь используются только в качестве переноски ящиков с продуктами! И только сановники на них передвигаются.       Ветер тёплый, Микаса несётся мимо оживлённого рынка, получая проклятия в спину. Длинные украшения на голове бьют в лицо. Микаса оставляет лошадь у одного дедушки, который с возбуждёнными, горящими глазами принимается ей причитать:.       — Знайте же, что наша императрица спасла нас от гибели, знайте-знайте! Неблагодарные, она ради нас всё делала! А они её из дворца выгнали, мол, здоровье подправить надо! Погибнем мы без неё, ох, от налогов погибнем. — Чешет пальцами знатную длинную и белую бороду.       Микаса улыбается, положив ему на ладонь серебряную монету. Кейта объявил об этом во всеуслышание, не стесняясь, не только о войне, но и о том, кто именно положил Дрожи Земли конец. Утрируя и приукрасив факты — уверена Микаса. Но есть и хорошая сторона — она без зазрения совести сослалась на болезнь и покинула дворец навсегда. Остальное больше не её проблемы. Однако за Кейту ей временами всё равно было тревожно.       Микаса босиком гуляет вдоль берега, приподняв подол ханьфу. Высокий пучок немного перетянут — голова начинает болеть. Но с таким ветром распустить волосы — всё равно что окунуть голову в песок. Она напевает под нос мелодию, размышляя о чём-то далёком. Об обыденном. Где они с Леви будут жить? Или он уже передумал? Поэтому приехал? Чтобы сказать, что всё? А вдруг он кого-то встретил? Поэтому его письма были такие короткие?       Хоть бы написал, что скучает!       Микаса останавливается, мотая головой. Не замечала за собой, чтобы раньше так утопала мысленно в трясине тревоги. Вытирает потные ладони о платье и рисует ногами на песке разные узоры. Вдыхает солёный запах, стараясь сбросить с себя оковы беспочвенных беспокойств. Ждёт больше часа, гуляя взад-вперёд. Ветер сильный, но тёплый. Светло-оранжевый закат мажет по зубцам горной цепи, окрашивает линию горизонта в кожуру померанца со светло-розовыми прожилками. Прямо как тогда, на стене Парадиза.       Как быстро пролетело время. Щёлкнуло пальцами, помотало обоих в разные стороны. Они с Леви очень похожи на волны и песок. То сходятся, то расходятся. Прилив и отлив. Луна и её звёзды. Не разбитые на две части одного целого, а взаимосвязанные отдельные природные явления.       Однако на этот раз их больше не разделяет ни долг, ни миссии, ни чужие приказы, ни законы. Запреты сняты, души друг перед другом раздеты и обнажены. Болезнь была последней преградой на пути. Страшно представить: если бы Мэй не нашла платки, а Кейта не позвал бы специалистов из Хиндостана и Поднебесной, что тогда?       Окунуться в этот худший из концов не даёт голос.       Он кричит её имя.       Микаса поднимает голову, не веря глазам. На всякий случай делает шаг назад, ища опору.       — И правда… приехал.       Вдох застревает в горле.       Леви стоит ближе к кораблям. Микаса и не заметила, как далеко ушла, терзаясь мыслями. Качает отрицательно головой, больше не принимая реальность. Довериться ей означает чуть позже разбиться от собственных ожиданий. Столько прошли, столько их отбрасывало в разные стороны — от разлуки до перемирия. Стоило им едва подойти друг к другу ближе, как на пути вставали преграды.       Однако стоит ли отдавать прошлому такую привилегию — отнимать настоящее? Они перегорели, переросли и пережили старые ошибки. Пришлось. Обстоятельства перемололи.       Но вот он делает шаг, срываясь на бег, и Микаса, не раздумывая, бросается ему навстречу. Зная, что без него самый сладкий плод небес червив. Зная, что с ним и в пекле преисподней развеяться пеплом и прахом не страшно. В любой омут и бездну. Босиком по тёрну, песку и стеклу, сбивая дыхание, спотыкаясь и падая.

***

      Армин и остальные должны пообедать у моря под уговоры Ханджи. Прямо на земле. Леви морщится: скрипеть песком неохота. Оньянкопон поддержал — пикник хорошая идея. Больше трёх месяцев прошло с Дрожи Земли. Больше трёх месяцев, как он следит за охраной гуманитарной помощи. Помогает Оньянкопону в расследовании противоэльдийских организаций. Но с каждым днём находятся всё новые и новые дела, оттягивая отплытие на Хидзуру.       — Отдыхать тоже ведь нужно, — важно отмечает Габи, с какого-то хера решившая, что его надо принарядить.       — Не знала, что вы такой напряжённый, капитан, — замечает Пик.       Леви отмахивается, закатив глаз. Жан, сидящий у круглого стола, добавляет:       — Капитан такой с тех пор, как…       — Вода ужасно сушит кожу, — перебивает Райнер, вытирая лицо полотенцем.       — О-о. — Энни проходит мимо с коробкой обеда в руках. — Это же наиглавнейшая из наших проблем.       — Вообще, мы дипломаты, куда им ещё смотреть, кроме как на наше лицо? — продолжая важную тему, спрашивает он.       — Хистории всё равно на твоё квадратное лицо, Райнер, — скучающе тянет Жан, опёршись щекой на ладонь. — Она замужняя женщина, имей совесть, в конце концов.       — Не лошадиное, на том спасибо, — хмыкает тот в ответ.       — Чё сказал?!       — Леви, ну же, вы надеваете одни и те же вещи. Примерьте это! — Габи упрямо продолжает совать ему под нос рубашку.       — Оставь в покое капитана, Габи, — оттаскивает ту Фалько.       Ханджи, не обращая внимания на какофонию диалогов, громко и недовольно спрашивает:       — Почему моя зубная щётка мокрая?       Её вопрос все, разумеется, игнорируют: не до этого. На повестке дня тема гораздо важнее: сводничество. Габи и Фалько, кажется, решили, что если они сошлись, то, значит, и весь мир должен шастать по свиданиям.       — Мало ли, может, капитан встретит ту самую, давно пора! Много ты понимаешь. В его возрасте-то…       — А что с моим возрастом? — искренне недоумевает Леви.       Это что, навязывание комплекса?       — Леви ещё всем молодым фору даст, — хлопает его по спине Ханджи, смирившись, что сейчас её зубная щётка никому не сдалась. — Габи, я не думаю, что ему тут кто-то интересен.       — Но почему?       Леви игнорирует тупой укол в груди. Шумные они, несмотря ни на что, кое-как, наспех счастливые. А он скучает по ней. Представляет её здесь иногда — получается плохо. Смогла бы она жить здесь с ним, зная, что оставила на Хидзуру свою лучшую жизнь в достатке и тепле?       После помолвки Оньянкопона некоторые невзначай пошутили, что и ему пора. Габи восприняла серьёзно, много упоминала лечащего врача Ханджи. Не вспомнить даже, как ту зовут.       — Она передала вам письмо, — игриво продолжает Габи, пихнув ему в руку бумагу.       Леви, даже не открыв, оставляет его на столе. Ханджи играет бровями, раздражая его ещё больше.       — Неужели вам это правда неинтересно, капитан? — спрашивает Райнер, наблюдая за попытками молодняка найти ему партию.       Он устало вздыхает. Давно пора было сказать, что нахер ему никто тут не сдался. Повисает молчание. Все ждут ответа, прожигая любопытными взглядами. Армин и Ханджи переглядываются. Жан ехидно улыбается, когда Леви ровно отвечает:       — Я женат.       И отворачивается, не в силах смотреть на эти перекошенные в удивлении рожи. Чему так радуются? Лучше бы быстрее дела доделали, и он смог бы заняться вопросом здоровья Микасы.       Киёми, сидящая рядом с Армином, вдруг говорит с ехидцей в хриплом голосе:       — Без традиционной церемонии Микаса считается свободной.       Леви стискивает зубы, сдерживаясь от привычной едкости.       — Так это и не проблема, — спохватывается Ханджи. — Как только Микасе станет лучше, мы уж погуляем на свадьбе!       — Так это Микаса?! — ахает Габи, дёргая Фалько за локоть. — И вы молчали?!       — Никто не спрашивал, — флегматично пожимает плечами Леви, готовя кресло Ханджи.       — А как вообще на Хидзуру женятся? — задаёт Ханджи здравый вопрос.       Киёми загадочно улыбается.       — Пусть будет сюрпризом. Даже для жениха.       Выходят к берегу под нескончаемые вопросы Габи. Сам не знает, когда будет свадьба, нужна ли она вообще. Микаса почти всегда придерживалась традиций, в которых выросла, и если это важно, то и ему труда не составит.       — Ты мог бы уехать в любое время, Леви. — Ханджи поправляет очки и смотрит сосредоточенно перед собой. — Совестливый ты коротыш. Киёми мне предложила познакомиться с учёными на Хидзуру. Надолго уж не расстанемся. Ты больше никому не обязан, и виноватым себя не надо чувствовать за своё счастье. Вы с Микасой его заслужили больше всех — уж мне ли не знать?       Одними словами выворачивает тщательно похороненную правду. Ему постоянно она снилась, с кровью у рта, мёртвая и бледная, посреди снега. И каждый раз он порывался уехать на первом же корабле, но останавливала дрожащая от боли Ханджи в соседней палатке. Леви не мог себя заставить бросить товарищей одних. Чуть позже получил письмо, что Микаса хочет сосредоточиться на лечении, и вина, жгутом обвивающая горло, постепенно ослабила свой натиск. Каждый раз, когда Киёми приносила письмо, Леви находил в себе силы в бесконечном цикле кошмаров. И причину, не дающую ему право утонуть в собственной манкой пустоте.       Замахивается и отвешивает затрещину по шее Ханджи.       — Много болтаешь.       Солнце печёт темя. Голубые шумные волны напоминают глаза Эрвина. Вопрос срывается с губ Ханджи, словно прочитала его мысли:       — Как думаешь, наши товарищи гордились бы? До сих пор наблюдают за нами?       Леви переводит взгляд на голубое небо, которое рассекает белая чайка. Ответ находится сам собой:       — Думаю, да.       Киёми и её самураи держат по коробке — детям будут раздавать какие-то сласти. И Микаса прислала всем подарки.       — Что Эрен имел в виду под временными линиями? — вспоминает Райнер, снимая шляпу.       Армин пожимает плечами, помогая Энни присесть.       — Ну-у… Пути — малоизвестная и малоизученная вещь.       — Кто знает, на что способна та многоножка, — фыркает Жан, откусив от хлеба с ветчиной.       — На Хидзуру считают, что боги не создают новые души и облик, меняется лишь путь человека в одинаковых стечениях обстоятельств, — отмечает Киёми. — Даже не верится, что мы с вами можем встретиться снова через две тысячи лет.       — Получается, жизнь — один и тот же сценарий? — спрашивает Жан. — Каково это, интересно, снова увидеть твоё личико, Райнер. Какой кошмар. Вообще, Конни позвал нас погостить у его мамы, я не знаю, когда уже йегеристы угомонятся. Но надо бы поехать.       — Следующий раунд переговоров — весной.       — Кто знает? — отвечает на предыдущий вопрос Жана Киёми, протягивая Леви очередное письмо от Микасы. — Сюжет может быть один, а выбор разный.       — А в чём смысл? — любопытствует Пик, поправив растрепавшиеся от ветра волосы.       Киёми, сцепив руки перед собой, разглядывает горизонт.       — Первая императрица Кая писала в своих философских трактатах, что боги подобны учителям, испытывающим своих учеников. И, пока определённый урок не будет усвоен, они не перейдут к другой теме.       — Значит, мы будем перерождаться, пока не усвоим что-то. И что же это?       — Знаете, Жан, меня прельщает, что вы считаете, будто я — всезнающее божество.       Райнер хрюкает, подавляя смех. Армин прикрывает рот рукой, но его выдают трясущиеся плечи.       Леви смотрит на молодых и с облегчением понимает: он им больше не нужен. Ханджи встречает его тем самым своим всезнающим взглядом. Неужели они и правда своё отвоевали и отслужили? Цепляться за старое ведь всегда удобнее, когда не знаешь, стоит ли пускать в жизнь что-то новое. Смотреть на себя через призму другой личности — почти невозможно. Кто он в этом новом мире? Хуй знает. Но, открыв письмо Микасы, знает одно: оно последнее.       — Ханджи, подумайте над этим. Мир ещё многие столетия будет восстанавливать ценные умы, нам не хватает хороших специалистов, — наседает Киёми навязчиво.       — Я была лишь титанологом и разведчиком, правда не уверена, чем смогу помочь.       — У вас пытливый ум. Мир не стоит на месте, интересы меняются, я буду ждать, пока вы дадите жизни шанс. — Она складывает руки в молитвенный жест и отдаёт пустую бумагу с печатью. — Можете написать здесь письмо с отказом и передать в руки любого на этом корабле. Или же просьбу приехать. Вас сразу же доставят во дворец. К тому же Кемран бы с удовольствием с вами познакомился. И… вот, для вас, капитан.       Она протягивает ему пропуск с печатью, так как на территорию Хидзуру, к сожалению, въезд временно ограничен.       — М-да… Такой пропуск стоит как неплохой сарай в деревне Парадиза, — фыркает Жан.       — Жан! — одёргивает его Армин.       — Бросьте, я понимаю: обидно. Но это вынужденная мера, пока мы не убедимся, что вспышки болезни в этих районах не заразны, — говорит прямо она. — К моему удивлению, это приказ императора. Как и гуманитарная помощь с одеждой и продуктами. Не воспринимайте близко к сердцу.       Киёми прощается с ребятами, но Леви останавливает её, протягивая письмо с обещанием приехать.       — Отдайте ей. И спасибо, — вдруг вырывается прежде, чем он обдумывает то, за что благодарит.       Киёми ухмыляется.       — Император хочет вернуть Микасу обратно во дворец. Вам лучше поспешить с решением — она едва не умерла. Да и… по горькому опыту знаю: любовь не прощает две вещи — предательство и тех, кто откладывает её на потом.       Хитрая лиса уплывает тем же вечером. Её последние слова оседают тупой болью. Леви думает о них весь день. Почему не написала об этом? А если бы она умерла? Что… Что, сука, он бы делал тогда?..       Желудок скрутило от холода. Стоит на миг представить, что больше не услышит её мягкого голоса, не пропустит сквозь пальцы смоляные волосы, а потом забудет лицо, — всё замирает, рвётся и лопается.       Они скоро увидятся, и на этот раз Леви не хочет сомневаться или, ещё хуже, бояться навредить.       Мысли-пули рассекают виски: что он, душевная калека, сможет дать? Просыпаясь в холодном поту, лишь тревожить ещё больше? Не верит, что человек человека лечит. Но желание быть с ней — вопреки. Перевешивает. Примет она его такого? Заплаток на его душевных ран не напасётся. Леви пустой, не знавший другой жизни, цель была одна — теперь что? Можно разве выживание назвать жизнью?       Но он снова собирает собственные кости, потому что, если отпустит, никогда себе не простит. А если её не станет — ничего живого в нём тоже не останется. Оболочка с кровью, напичканная гнилым мясом. Леви застынет в пожухлой ноябрьской ночи шестого числа.       Горло будто стискивает венок из шипов и роз. Даже здесь борьба, но она сложнее — она с собой. Если проиграет, потеряет всё.       Леви перед отъездом извиняется перед Оньянкопоном, делится подозрениями о потенциальных участниках организации и оставляет дела.       — Что ты, я прекрасно понимаю. Передавайте Микасе привет. Надеюсь зимой получить приглашение на свадьбу!       Леви хмыкает, но обещает, что обязательно отправит письмо.       — Приезжай с ребятами.       Провожают наутро его всем составом, агрессивно машут, едва он поднимается на палубу. Слишком счастливые рожи, будто только и ждали этого дня.       — Эй, мы все ждём приглашения на свадьбу! — кричит внизу Жан, смотря на корабль снизу вверх.       — Если до этого, конечно же, мы не увидим бегающих Аккерманчиков, — хохочет Ханджи. — Не спешите с этим, слышите, на свадьбе все погулять хотят!       — Передавайте привет Микасе, капитан, — машет Армин, широко улыбаясь. — Мы приедем зимой, обещаем!       — А я — гораздо раньше, — спохватывается Ханджи. — Не отвяжешься никогда, коротыш!       Леви поправляет шляпу, скрывая глаза.       — Вот разорались.       Запах водорослей и машинного масла смешивается в невыносимый, отвратный запах. Но на душе впервые становится так легко. Ветер ближе к Хидзуру становится холодным. Пронзает спину ледяными иглами. Он взял с собой небольшой чемодан, лекарства и все её письма.       Микаса всегда писала ему, даже не давая сомнений в своих намерениях и чувствах. Но страхи умело подкрадывались сзади. Шептали: на кой хер ты ей сдался, моральный урод? Два года наказывал её молчанием, тешил эго её страданиями. Теперь, когда в их руках полная свобода, он тонул в чувстве вины. Как тот герой из книги митрасской библиотеки. Тогда он думал, что офицер — слабак, раз не может всё прямо сказать той травнице. Теперь, стоя в его обуви, всё понимает. На собственной шкуре впитывает.       Леви и тот офицер не заслуживали своих возлюбленных. Не заслуживали иметь то редкое и ценное, что латало дыры и лечащими нитями штопало изрезанное на лоскуты сердце. Чем ближе подплывает к Хидзуру, тем холоднее — стылый воздух бьёт в ноздри. Единственный порт, который Кейта оставил открытым.       Но вот он спускается с корабля. Видит, как Микаса стоит посреди берега, играется с песком по щиколотки. До безобразия нужная, важная, здоровая, живая. Ветер играется с её платьем и волосами. Закат мажет по ней розовыми оттенками. И ему становится плевать на тех, кто там наверху заделался судьями. Не заслужил — завоюет.       Микаса оборачивается, вздрогнув. До Леви поздно доходит: он кричит её имя. Всё смешивается в одну непонятную массу, превращается в фоновый шум.       Забывшись, Леви сглатывает и просто делает шаг. Сердце бьётся о свою клеть. Ладони потеют, Микаса делает робкий шажок навстречу. Секунда, размазанная вечностью.       Он — второй, третий, и…       Не помнит, как срывается на бег, как отбрасывает все вещи где-то на полпути. Помнит только то, как падаёт в её руки, крепко обвивая за талию. Как Микаса бросается к нему на шею, и оба теряют равновесие, кренятся вбок и оказываются на песке.       Леви слышит её смех, приподнимается на локте, другой рукой продолжая обнимать.       Слёзы жгут глаз, и он зажмуривается до черноты. Какой же он тщедушный мудак, что не приехал раньше. Какой же идиот, раз думал, что у них ничего не получится.       Утыкаясь лбом в её плечо, продолжает слушать, как Микаса смеётся. Завилисто, искренне, звонко. Ради этого смеха, кстати, Леви будет жить. Вдыхать воздух в лёгкие. Цепляться за исцеление. Потому что она того стоит.       Леви поднимает голову, заглядывая ей в глаза.       — Микаса, — выдыхает предсмертным шёпотом. Чего только стоит один этот взгляд. Облизывает сухие губы, хочет сказать что-то нужное, важное, застрявшее меж третьим ребром. И на этот раз Микаса не перебивает. Выжигает в его сердце себя окончательно. Смотрит в ответ ищущим взглядом. — Не уходи.       Видит, как она широко улыбается. Затем, чуть качнув головой, прищуривается. Другое ожидала услышать, знает.       — С возвращением.       Микаса, прильнув ещё ближе, легонько дует ему в лицо. Не отрываясь, пристально смотрит, изучает, осторожно касаясь подушечками пальцев шрама. Впервые видит без повязки. Не зацикливался никогда на своей внешности, но как она теперь будет смотреть на него? Поменяется ли что-то? Но глаза Микасы блестят от восхищения, и Леви, кажется, ловит себя на мысли, что ему нравится, когда она смотрит на него так. Проводит по её волосам, вытирает с щёк песчинки. Всё в ней изящно и красиво. От губ до последней неряшливой складки платья.       — Не нравится? — пытается криво отшутиться.       — Наконец-то. — Микаса прижимается к нему, утыкаясь холодным носом в шею. — Приехал.