Алхимия ярости

Время в каменном мешке потеряло смысл. Оно текло каплями с потолка (тик-так… тик-так…) и пульсацией боли в сломанном теле. Голод был постоянным, жгучим зверем в животе. Жажда заставляла лизать мокрые камни. Темнота стала ее второй кожей, плотной, непроницаемой, стирающей границы между сном, бредом и жутким, невыносимым бодрствованием. Катерина Рейнхардт перестала существовать. Осталась лишь боль, холод и пустота, глубже и чернее самой темницы. Дверь открылась внезапно. Яркий свет факелов ударил в слепые глаза, вырвав стон. Фигуры в дверном проеме казались искаженными тенями. — Поднять, — прозвучал знакомый, но лишенный всяких оттенков голос. Отца. Грубые руки стражников втащили ее в свет. Она была легкой, как скелет, обтянутый грязной кожей. Нога волочилась, ребра ныли при каждом вдохе. Ее поставили на колени в коридоре. Она не видела лиц, только сапоги капитана Рейнхардта перед собой, вычищенные до блеска. — Дочь, — голос отца был тихим, но резал, как нож. — Взгляни на меня. Она медленно подняла голову. Свет резал глаза, заставляя их слезиться. Лицо отца было строгим, как всегда, но в глазах горел странный, фанатичный огонь. Не ненависть. Уверенность. Уверенность в своей правоте. — Ты страдаешь, — констатировал он. — Но страдаешь не от ран. От нечисти, что въелась в твою душу. От яда той ведьмы. Он гложет тебя изнутри, Катерина. Я вижу это. Вижу тьму в твоих глазах. Она молчала. Слова отскакивали от ледяной скорлупы пустоты внутри. Что он мог знать о ее тьме? О той дыре, где раньше билось сердце? — Мы поможем тебе, — он наклонился чуть ниже. Голос стал почти ласковым, что было страшнее крика. — Мы очистим тебя. Выжжем колдовство огнем истинной веры и болью покаяния. Ты будешь страдать, дочь. Но это благая боль. Лекарство. И ты вернешься к нам. Чистой. Сильной. Моей дочерью и верной слугой Порядка. Поверь мне. Она не ответила. Просто смотрела сквозь него, в серую стену за его спиной. Вера? Очищение? Пустые слова для пустого сосуда. Ее лечение началось в тот же день. Его не назвали пыткой. Назвали «Омовением Светом». Это были ледяные обливания в каменной яме. Водами из горного потока, такой холодной, что тело сводило судорогами, а дыхание перехватывало. Стояла зима. После обливаний ее бросали на каменный пол темной кельи без одежды. «Чтобы изгнать жар нечисти», – говорил священник с безжизненными глазами, который всегда сопровождал отца. Потом пришел черед «Возжигания Истины». Не костер. Ритуальные прижигания каленым железом в форме креста на спине, на плече. «Чтобы выжечь корни колдовства». Боль была адской. Она кричала. Хрипло, беззвучно, пока хватало воздуха. Но слез не было. Пустота поглощала и боль, превращая ее в далекий, абстрактный сигнал. Отец приходил после сеансов. Садился рядом с ее ложем (теперь ей дали солому и одеяло – после потери сознания от боли). Говорил. О Порядке. О Долге. О ее будущем величии, когда «чернота» будет изгнана. Он читал Писание. Его голос был монотонным, как стук капель в ее прежней могиле. Она не слышала слов. Слышала только шум в собственной голове. Белый шум пустоты. Голод был частью «Очищения Духа». Скудная похлебка раз в два дня. Вода. «Чтобы ослабить плоть, питающую нечисть». Она ела автоматически. Тело требовало. Душа молчала. Прошли недели? Месяцы? Она не знала. Физические раны заживали. Ребро срослось. Нога окрепла. Но внутри… Внутри росла и крепла ледяная пустыня. Эмоции умирали одна за другой. Страх перед болью? Притупился, стал предсказуемым физиологическим ответом. Гнев на отца? Растворился в апатии. Тоска по Софи? Заморожена глубоко подо льдом, как ископаемое. Даже воспоминания теряли краски, запахи, ощущения. Они были как старые, выцветшие гравюры. Безжизненные. Она стала послушной. Молча выполняла приказы. Стояла на коленях во время молитв. Смотрела в пол. В ее глазах, которые отец теперь с удовлетворением называл «ясными», не было ничего. Ни света, ни тьмы. Только ровная, мертвая гладь озера под зимним небом. Однажды утром, когда ее привели на очередное «Омовение» (теперь она переносила холод почти без реакции), в замке поднялся шум. Беготня. Приглушенные возбужденные голоса. Отец появился в дверях процедурной комнаты. На его лице играла странная смесь торжества и… отвращения. — Дочь, — сказал он, и в его голосе звучало почти ликование. — Пришла весть. Весть об окончательной победе над злом, что омрачало тебя. Он сделал паузу, глядя на ее бесстрастное лицо. — Рыбаки. Ниже по течению реки. Нашли в прибрежных корягах… останки. — Он чуть поморщился. — Почти скелет. Но… волосы. Рыжие. Длинные. Как у той… твари. И клочья зеленой ткани. Катерина стояла неподвижно. «Скелет… Рыжие волосы…» Слова упали в пустоту. Не вызвали ни всплеска, ни ряби. Ничего. Как камень в бездонный колодец. — Она мертва, Катерина! — отец сделал шаг вперед, его глаза горели. — Мертва! Проклятая ведьма получила по заслугам! Река, Господь и Правосудие свершили свое! Теперь… теперь ничто не мешает твоему полному очищению! Ты свободна от ее чар окончательно! Он ждал реакции. Слез? Облегчения? Покаяния? Он видел только ровное, пустое лицо и глаза, смотрящие сквозь него. В них не было ничего. Абсолютно ничего. И это, похоже, его удовлетворило. Он кивнул. — Видишь? Уже лучше. Тьма отступает. Скоро ты будешь чиста. Как снег. Как сталь. И снова займешь свое место. Рядом со мной. Лечение продолжилось с новой силой. Теперь с акцентом на «закрепление чистоты». Боль, холод, молитвы. Катерина принимала все молча, механически. Слова отца о мертвой ведьме висели в ее сознании как факт. Как дата в календаре. Без эмоционального веса. Софи мертва. Это было так же неоспоримо, как то, что вода мокрая, а камень твердый. Не больно. Не радостно. Просто факт. И вот настал день, когда отец, наблюдая, как она безупречно, с холодной точностью автомата выполняет боевые приемы с тренировочным мечом на замковом дворе. Ее тело, лишенное чувств, двигалось с идеальной, бесчеловечной эффективностью. Он положил руку ей на плечо. В его глазах светилась гордость. Глубокая, безоговорочная. — Добро пожаловать домой, дочь, — произнес он торжественно, его голос дрожал от сдержанного чувства. — Ты победила. Победила страшного врага. Не только ту ведьму… но и тьму внутри себя. Ты выстояла. Выстрадала свою чистоту. И теперь ты… идеальна. Сильна. Непоколебима. Истинная дочь Порядка. Истинное продолжение моего дела. Он обнял ее. Жестко. По-солдатски. Его плащ пах пылью, металлом и уверенностью в своей правоте. Катерина стояла прямо в этом объятии. Ее руки висели вдоль тела. Ее лицо оставалось спокойным, как маска. Внутри не было ни тепла, ни отвращения, ни гордости. Была только глубокая, мертвая тишина. Тишина выжженной пустыни, где когда-то цвели безумные цветы чувств. Теперь там не было ничего. Только безупречная, ледяная пустота солдата. Идеального орудия. Дочь капитана вернулась. И отец был счастлив. Его Катерина, наконец-то свободная от чар, от слабости, от всякой чертовой человечности, стояла перед ним – холодная, бездушная и абсолютно послушная. Его величайшее достижение. Его гордость. Его идеал.