Алхимия ярости

Река не умирала тихо. Она ревела, пенилась и билась о скалы, прежде чем обрушиться вниз белой, яростной гривой водопада. Шум стоял оглушительный, вечный грохот, заглушавший пение птиц и шелест листвы в густом, влажном лесу, обступившем подножие гиганта. Воздух дрожал от мельчайших брызг, создавая вечный холодный туман над широким, каменистым плесом, куда падала основная масса воды. Ниже, где ярость потока немного утихала, река разливалась шире, образуя более спокойные, но все еще быстрые заводи и длинные, извилистые отмели из крупного серого песка и отполированных водой камней. Именно на одну такую отмель, далекую от троп и человеческих глаз, скрытую завесой тумана и стеной плакучих ив, течение вынесло что-то. Сначала это были лишь клочья водорослей и обломки веток. Потом – тряпье темного, неопределенного цвета, зацепившееся за корягу. И лишь на третий день, когда паводок немного схлынул, старая Марта, бродившая по берегу в поисках выброшенной рекой полезной древесины или съедобных кореньев, увидела рыжие волосы. Длинные, спутанные, как пожухлая медь, слипшиеся от тины и речного ила. Они обвивали бледное лицо, полускрытое песком, как нимб трагической святости. Тело лежало неестественно, одна рука вывернута, нога застряла между камней. Казалось, река поиграла с этим хрупким сосудом и выбросила его прочь, как надоевшую игрушку. Марта замерла, крепко сжимая свою суковатую палку. Сердце застучало громко и тревожно. Рыжая. В этих местах это слово было синонимом беды. Охотники патрулировали дороги, шептались, что где-то сбежала рыжая ведьма, что капитан Рейнхардт самолично гонится за ней. Найди Марта эту девушку живой – и отвечать ей, старой, перед грозным капитаном. Найди мертвой – и обвинят в укрывательстве или в колдовстве, раз нашла. Страх, древний и липкий, сжал ее горло. Она осторожно подошла ближе, тыча палкой в песок возле тела. Девушка не шевелилась. Марта наклонилась, превозмогая скрип костей и страх. Положила дрожащие пальцы на мокрое, ледяное запястье. И почувствовала. Слабый. Прерывистый. Но пульс. Жива. Старуха оглянулась по сторонам. Туман. Шум водопада. Ни души. Мысли метались, как испуганные мыши. Оставить? Пусть река или звери доберут свое? Но что-то дрогнуло в ее очерствевшем за долгую жизнь сердце. Лицо девушки под грязью и синяками было молодым. Очень молодым. И беззащитным. Как ее внучка, умершая от лихорадки прошлой весной. С проклятием на судьбу и собственную глупость, Марта принялась за работу. Она с трудом высвободила застрявшую ногу (хруст костей заставил ее содрогнуться), перевернула тело. На лбу, чуть выше правой брови, зияла страшная, глубокая рана, уже воспаленная от грязной воды. Виден был белесый обломок кости черепа. Дыхание было хриплым, прерывистым. Жива чудом. Старуха не была сильной. Но страх и какая-то упрямая жалость придали ей сил. Она волоком, с остановками, с проклятиями и молитвами, потащила бесчувственное тело вдоль берега, подальше от воды, вглубь зарослей ивняка. К своему тайнику – полуразрушенной, давно забытой лесной сторожке, заваленной хламом и пахнущей сыростью и грибами. Там, в самом темном углу, за грудой старых мешков, она устроила подобие ложа из сухого папоротника и своего старенького платка. Туда и спрятала свою опасную находку. Дни слились в череду страха, труда и скупой заботы. Марта тайком носила воду, урывками собирала ранние лесные травы, знахарство которых помнила с детства. Промывала страшную рану на лбу отваром коры дуба и подорожником. Поила девушку вливая в безжизненные губы теплую воду с медом и толченой хвоей от лихорадки. Боролась с воспалением, с жаром, с немотой своего подопечного. Она не знала, выживет ли рыжая. И не знала, что страшнее – ее смерть или ее пробуждение. Сознание вернулось волной. Медленной, мутной, несущей обломки. Сначала была только боль. Головная, тупая и всеобъемлющая, как гул водопада. Потом боль в руке, в боку, в ноге. Потом – холод. Сквозняк, гуляющий по телу. Потом – запахи. Сырость. Грибы. Травы. Пыль. Что-то сладковато-гнилостное. Она открыла глаза. Вернее, попыталась. Правое веко поднялось с трудом, открывая узкую щель. Левое было склеено чем-то липким и болело нестерпимо при попытке пошевелить им. Она видела смутно: темноту, наклонные, заплесневелые балки потолка, груду какого-то тряпья рядом. Голова раскалывалась. Каждое движение глазного яблока отзывалось ударом молота в виске. Где я? Мысль была вязкой, тяжелой. Она попыталась вспомнить. Всплыли обрывки, яркие, но бессвязные:   ✧ Жаркое солнце. Пыльная дорога. Грохот колес по булыжнику. Запах яблок. Груды спелых, румяных персиков в корзинах, прикрытых холстом. Едкий запах лошадиного пота.   ✧ Голос отца. Низкий, усталый, но добрый. «Держись, Софи. Скоро замок. Продадим – купим тебе новую ленту для волос. Шелковую, как у герцогини…»   ✧ Тень. Внезапная. Перекрывшая солнце. Стук копыт. Множество. Голоса. Резкие. Командные. Страх. Внезапный, ледяной ком в горле. Отец, бормочущий: «Охотники… Спрячься, дочка! Спрячься!»   ✧ Темнота. Под грубым холстом. Запах соломы и собственного страха. Грохот. Крики отца. Грубые руки, хватающие ее, вытаскивающие на свет. Ослепительное солнце. И глаза... Черные. Глубокие, как ночь. И такие… холодные. Взгляд, который пронзил насквозь. Взгляд охотницы… И тут память оборвалась. Резко. Как ножом. Отчаяние отца. Солнце. Черные, холодные глаза. И… пустота. Темная, глухая стена. Что было потом? Тюрьма? Допрос? Побег? Падение? Вода? Она не помнила. Совсем. Лишь смутное ощущение огромной потери, боли, которая была глубже физической, и ледяного холода, пронизывающего до костей. Она попыталась пошевелиться. Тело ответило пронзительной болью и слабостью. Из горла вырвался хриплый, беззвучный стон. Шорох у входа. Старая, сгорбленная фигура в темной, залатанной одежде. Глаза, маленькие и испуганные, как у лесного зверька, смотрели на нее из полумрака. — О-ой, живая… — прошептала старуха, Марта, перекрестилась сухими пальцами. — Господи помилуй… живая ты, дитятко… Ну, слава тебе Господи… и горе нам, наверное, обоим. Девушка с рыжими волосами и страшным шрамом на лбу смотрела на старуху пустым, непонимающим взглядом. Она помнила отца. Помнила яблоки и персики. Помнила пыльную дорогу и страх. Помнила черные глаза охотницы. Но не помнила своего имени. Не помнила, что было после. Не помнила почему боль внутри была сильнее боли от разбитого тела. И не помнила, кого она потеряла там, за черной стеной в своей памяти. Она знала только, что зовут ее… Софи? Да. Кажется, отец звал ее Софи. Все остальное было покрыто туманом водопада и болью разбитого черепа.