Алхимия ярости

Катерина Рейнхардт: Рассвет заставал Катерину уже на ногах. Ровно за час до смены караула. Ни будильника, ни слуги. Внутренние часы, отточенные годами дисциплины и окончательно закаленные в горниле «очищения», срабатывали безотказно. Холодная вода из кувшина на умывание. Простые, функциональные движения. Одежда – чистая, выглаженная, темно-синяя униформа капитана городской стражи (звание вернули, как символ полной победы над «тьмой»). Ни украшений. Ни лишних складок. Завтрак – густая овсяная каша на воде, съеденная стоя у окна, взгляд скользил по мрачным замковым стенам и далеким лесам. Без вкуса. Без удовольствия. Топливо. Потом – патруль. Шаг мерный, сапоги отбивают четкий ритм по каменным плитам внутреннего двора. Взгляд – прямой, сканирующий. Подчиненные замирали, едва завидев ее, отвечали на приветствия резко, с легкой дрожью в голосе. Она видела их страх. Не страх перед капитаном. Страх перед безупречностью. Перед этой ледяной пустотой, что излучала ее фигура. Она не требовала лишнего. Только абсолютного исполнения долга. И этого было достаточно, чтобы леденела кровь. Отец, наблюдавший иногда с галереи, кивал с холодным удовлетворением. Его творение было идеально. Вечера – отчеты. Тонны пергамента. Цифры нарушений, задержаний, конфискованных «подозрительных» трав. Письменный стол. Факел. Скрип пера. Ни музыки. Ни книг. Ни мыслей, не относящихся к службе. Потом – короткий сон в спартанской каморке, больше похожей на келью. И снова рассвет. Цикл. Безупречный. Мертвый. Как отполированная броня, за которой ничего не было. Даже воспоминания о рыжих волосах и зеленых глазах стерлись, как узор на песке под дождем. Остался лишь смутный осадок необходимости той жертвы у реки. Ради этого порядка. Ради этого безупречного хода часов ее новой жизни. Софи Леруа: Шум водопада теперь был для Софи не угрозой, а фоном свободы. Она вставала с первыми птицами, помогала Марте затопить печь, варила густой травяной чай. Шрам на лбу под платком побледнел до тонкой белой линии, почти незаметной, если не знать. Силы вернулись полностью, тело стало гибким и сильным от лесной жизни и тяжелой работы. Но дыра в памяти оставалась. За той чертой – только отец, дорога и карие глаза охотницы. Благодарность Марте переросла в нежную, молчаливую привязанность. Софи стала ее руками: рубила хворост, таскала воду, собирала обильные теперь летние травы и ягоды, чинила ветхую крышу сторожки. Она научилась печь грубый хлеб на раскаленных камнях, варить душистое варенье из лесной малины. По вечерам они сидели у огня, Марта ворчала на старые кости, Софи чинила одежду или плела корзины. Мир у водопада был мал, но полон простых, ясных смыслов. Однако покой был обманчив. Мысль об отце грызла ее, как голодный зверь. Где он? В тюрьме? Мертв? Отправлен на каторгу? Ей нужно было знать. Нужно было найти его или… хотя бы могилу. Марта, узнав о ее решении, долго ругалась, крестилась, предрекала беду, но видела решимость в глазах девушки. «Рыжая да упрямая – хуже черта», – бурчала она, но тайком сплела Софи новую, прочнейшую корзину и положила в нее узелок с сушеными грибами, кореньями и крошечным мешочком серебряных монет – все свои сбережения. Дорога к городу заняла день. Софи шла, закутанная в платок, коса туго заплетена и скрыта, глаза опущены, как у скромной поселянки. Страх сжимал сердце при виде черных плащей стражников у ворот. Но городская суета поглотила ее. Она затерялась среди торговок, возчиков, нищих. Первую ночь провела в сарае за постоялым двором, прижавшись к теплой спине спящей коровы. Найти путь в замок напрямую было безумием. Тогда Софи обратила взгляд на тех, кто служил в замке, но жил за его стенами – на низших слуг, стражников попроще. У фонтана на рыночной площади она заметила молодого стражника. Грубоватого, с тусклыми глазами, но не злого. Он жаловался приятелю на скудный паек и строгого нового капитана. Подождав, пока его друг уйдет, Софи осторожно подошла. Не как просительница. Как знахарка. Она показала ему пучок зверобоя: — От боли в спине, господин стражник? Отец мой знал толк в травах… — Голос ее дрожал, но в глазах светилась искренняя попытка помочь. Она заговорила с ним тихо, тепло, глядя прямо в глаза. Не колдовство в полном смысле, а усиленное внушение, легкий гипноз, на который способны некоторые с врожденной силой убеждения. Она «напомнила» ему о его бедной, дальней племяннице из деревни, которую он «обязан» пристроить на службу, чтобы не позорить род. — Вы же добрый, господин… Яков? – угадала она его имя, прочитав на пряжке портупеи. – Вы не оставите родную кровь в нужде? Стражник, Яков, поморщился, почесал затылок. Голова странно гудела, а образ этой милой, бледной девушки с печальными глазами почему-то вызывал странное чувство долга. — Ладно, черт возьми… – буркнул он. – Есть местечко в прачечных. Тяжело. Вонь. Но крыша и похлебка. Скажешь, что племянница Якова из Дальней Дубравы. Только… – он понизил голос, – рыжей не высовывайся. Капитан Рейнхардт их на дух не переносит. Увидит – не сносить тебе головы, а мне – мундира. Катерина Рейнхардт в это время обходила караулы у Восточных ворот, ее ледяной взгляд скользнул по группе вновь прибывших прачек, но не задержался на скромной фигурке в сером платье и охристом платке, прижимающей узелок и старающейся казаться меньше ростом. Жизнь Софи в замке свелась к трем вещам: Труд, Тайна, Тщетные Расспросы. Прачечная замка была адом из пара, щелока и мыльной пены. Руки Софи, привыкшие к лесным травам, быстро покрылись волдырями и трещинами от кипятка и грубого мыла. Она стирала горы белья – солдатские портянки, грубые холщовые рубахи слуг, изысканные скатерти со столов старой знати. Спина ныла, пар обжигал лицо. Но она молчала, работала быстро и чисто, за что суровая надсмотрщица, тетка Груня, иногда даже бросала ей лишний кусок хлеба. Вечерами она падала на жесткую соломенную подстилку в общей, прокуренной и вонючей каморке прачек, едва находя силы сжевать похлебку. Платок не снимала никогда. Косу заплетала туже прежнего. Избегала яркого света и скоплений людей. Боялась каждого взгляда стражника в черном плаще, каждый раз вздрагивала, слыша фамилию «Рейнхардт» (которая мелькала в разговорах слуг все чаще, всегда с оттенком страха). Она была тенью, серой мышкой, «племянницей Якова». Ее прошлое, ее рыжие волосы, ее шрам – все было спрятано под слоем усталости, грязи и охристого холста. Минуты отдыха, пересуды в прачечной или на кухне во время раздачи еды – вот ее поле битвы. Она вплетала в разговор осторожные вопросы, голос дрожал, но она старалась казаться просто любопытной деревенщиной: «Ой, а темницы у нас тут страшные? Мне дядя Яков говорил, вон башня Западного Крыла… туда только самых опасных?» «Торговцев фруктами тут судили? Слыхала, давно было… с рыжими-то не любит капитан…» «А старых узников… куда девают? На каменоломни, поди?» «А фамилию Леруа не слыхали? Темноволосый мужчина, торговец…» Ответы были обрывочными, пугающими: «Западный Крыл? Там теперь капитанша Рейнхардт свои порядки наводит, ледяная баба». «Фруктовщиков? Кто их помнит… Много кого водили». «Каменоломни? Мертвых туда не берут, хе-хе». «Леруа? Не, не слыхал. Много их было, темноволосых…» Надежда таяла с каждым днем, как мыло в кипятке. Замок был огромным, холодным, бездушным механизмом. Люди в нем были винтиками, не помнящими вчерашних узников. А капитан Рейнхардт… само упоминание о нем замораживало языки. Софи чувствовала, что ходит по краю пропасти. Каждый день мог стать последним. Но мысль об отце, о его добрых глазах, о запахе яблок и пыльной дороги гнала ее вперед. Она должна знать. Даже если правда будет страшнее небытия. Она была уже не той беззащитной девушкой с дороги. Она была Софи, выжившей у водопада, и тихая ярость от несправедливости и тоски по отцу придавала ей силы стирать, слушать и ждать своего часа. Пока где-то над ее головой, в безупречных покоях, Катерина Рейнхардт вносила очередную бесстрастную пометку в отчет о конфискованных «ведьминых» сборах, не подозревая, что тень прошлого уже стирает ее белье в подземелье ее же замка.