Алхимия ярости

Запах щелока въелся в кожу, в волосы под платком, в ноздри. Софи работала в полумраке прачечной, ее руки, красные и потрескавшиеся, с силой терли грубый холст о рифленую доску. Каждый взмах отдавался тупой болью в виске – шрам на лбу под платком ныл, напоминая о водопаде, о реке, что едва не стала могилой. Но теперь эта боль была топливом. Топливом для ярости. Память вернулась обрывками, как страшный сон: ✧ Холод камня под коленями в темнице. Запах страха и сырости. ✧ Черные сапоги перед лицом. Холодный, безжалостный голос: «Ведьма. Шпионка. На костер.»  ✧ И потом – падение. Не прыжок. Толчок в спину. Оглушительный удар. Ледоходная вода, заливающая рот, нос, уши. Черные волны, утягивающие в бездну. И над всем этим – ее силуэт на уступе. Катерина Рейнхардт. Рука, только что толкнувшая, еще была вытянута. Холодные глаза наблюдали, как река поглощает свою жертву. Убийца. Слуги в замке подтвердили самое страшное шепотом: старый торговец фруктами, Антуан Леруа, умер в тюрьме вскоре после ареста. От ран? От горя? От руки палача по приказу капитана? Неважно. Его убили. Как хотели убить и ее. Двойная могила у водопада. Но река не взяла Софи. Выплюнула на берег к ворчливой старухе Марте. И теперь она вернулась. Не за правдой. За возмездием. Весь ее мир сузился до двух точек: Катерина Рейнхардт и смерть. Никаких смутных чувств, никакой «игры». Только холодная, расчетливая ненависть. Она была тенью, «племянницей Якова» в прачечной. Но ее глаза, скрытые опущенными веками, постоянно искали одну фигуру. Утро. Софи, таская тяжелые корзины с мокрым бельем через двор, видела, как Катерина выходит на балкон Западной Башни. Стоит, как статуя, сканируя владения. Софи замедляла шаг, впиваясь взглядом в спину убийцы. «Смотри, смотри, палач. Я здесь. Твоя ошибка дышит тебе в спину.» День. Из щели в стене прачечной Софи наблюдала, как Катерина проводит строевой смотр стражи. Ее команды, как удары кнута. Лицо – маска льда. Софи представляла, как этот лед трескается под ударом ножа. Ее ножа. Вечер. Когда Катерина быстрым шагом пересекала двор к канцелярии, Софи, прячась за колонной, следила за каждым ее движением. Искала слабое место. Распорядок. Привычки. Где она ходит одна? Когда стражники дальше? Она собирала осколки информации, как яд: ✧ От горничных: «Капитанша не ест сладкого», «Спит мало», «Боится предательства больше всего». ✧ От кухонного мужа: «Чай ей подают ровно в пятом часу, без сахара, травяной. Сама заваривает особый сбор из своей шкатулки». ✧ От старого стражника в караулке (подпоив его дешевым вином): «Башня Западного Крыла… Ее личная темница там. Никого не пускает. Говорят, там она… допрашивала ту рыжую. Лично.» Ту рыжую. Слова жгли. Софи сжимала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ее. Допрашивала. Пытала? А потом вывела на уступ и столкнула. Как мешок с мусором. Уверенная, что река довершит дело. Она вынесла ведро с помоями в узкий, темный проулок между кухней и складами. Воздух здесь был спертым, пахнущим гнилью и сыростью. Она поставила ведро, собираясь вернуться, и вдруг – шаги. Твердые, быстрые, отрывистые. Знакомые. Ее шаги. Софи замерла, прижавшись к холодной стене. Слишком поздно отступать. Тень перекрыла тусклый свет в конце проулка. Катерина Рейнхардт остановилась в двух шагах. Ее темно-синий мундир казался черным в полумраке. Взгляд, острый как штык, скользнул по грязному переднику Софи, по стоптанным башмакам, по охристому платку, плотно закрывавшему лоб и волосы. — Ты кто? Что здесь делаешь в неурочный час? – Голос был низким, опасным, без тени вопроса. Это был приказ немедленного ответа. Софи опустила глаза еще ниже, съежившись, стараясь выглядеть меньше, испуганнее. Голос дрожал, но это была игра, отточенная неделями страха и ненависти: — П-простите, госпожа Капитанша! Я… я племянница Якова, из прачечных… Вынесла помои… Сейчас уйду! Она сделала шаг, чтобы обойти Катерину, но та была быстрее. Железная хватка впилась Софи в плечо и грубо прижала к мокрой, холодной стене. Воздух вырвался из легких Софи от удара. Боль пронзила спину. Она вскрикнула – на этот раз неподдельно. Катерина встала так близко, что Софи почувствовала холод, исходивший от нее. Запах стали, кожи и… чего-то еще. Острого, горьковатого. Как будто полынь, но призрачный. Взгляд капитана впивался в нее, сканируя лицо, пытаясь проникнуть сквозь тень платка. — Племянница Якова? – Катерина произнесла слова медленно, с ледяной усмешкой. – Яков… из третьей роты? Тот, что вечно ходит, как сонная муха? — Д-да, госпожа Капитанша! – Софи задыхалась, ее сердце бешено колотилось – от ярости, а не страха. Она видела малейшую деталь лица палача: тонкий шрам над бровью, жесткую линию сжатых губ, абсолютную пустоту в глазах. Глазах, которые хотели ее смерти. – Он… он мой дядя! Я здесь честно работаю! Прачка! Пальцы Катерины впились в плечо Софи еще сильнее, заставляя ее скривиться от боли. — Ты слишком часто попадаешься мне на глаза, «племянница», – прошипела Катерина. Ее дыхание было ровным, холодным, как ветер с ледника. – Слишком внимательны твои глаза. Слишком… навязчивы. Ты что-то ищешь? Или кого-то? – Последнее слово прозвучало с особой угрозой. Внутри Софи бушевала буря. «Убийца! Палач! Он умер из-за тебя!» – кричало все ее существо. Она мечтала плюнуть в это бесстрастное лицо, вцепиться ногтями, вырвать глаза. Но она сжала зубы. Сила была на стороне Катерины. Сейчас. Она опустила голову, выдавив из себя дрожащий шепот: — Нет, госпожа Капитанша! Клянусь! Я просто работаю… Стараюсь не мешать… Просто места не знаю хорошо… Заблудилась! Пауза повисла тяжелым свинцом. Катерина не отпускала. Ее взгляд, казалось, пробовал на прочность ткань платка, заглядывал в самые потаенные уголки лжи. Софи чувствовала, как холодный пот стекает по спине под грубой тканью рубахи. Она готова была к удару, к крику, к тому, что с нее сорвут платок… Но вдруг пальцы Катерины ослабили хватку. Не отпустили, но давление стало меньше. Капитан Рейнхардт слегка отвела голову, как будто прислушиваясь к чему-то. К шуму с кухни? Или… к чему-то внутри? Ее взгляд на мгновение потерял свою ледяную фокусировку, стал рассеянным, почти… растерянным. Быстро, почти незаметно. Но Софи уловила этот миг слабости. — Не попадайся мне больше на глаза, – наконец произнесла Катерина, ее голос вернул привычную сталь, но в нем слышалось какое-то странное напряжение. – И запомни: в этом замке я вижу все. Даже мысли предателей и шпионов. Убирайся. И чтобы духу твоего здесь не было, когда я прохожу. Она резко отпустила Софи. Та едва удержалась на ногах, потирая онемевшее плечо. Она не подняла глаз, быстро схватила ведро и, бормоча что-то невнятное вроде «Слушаюсь, госпожа Капитан!», шмыгнула обратно в темноту проулка, к кухонной двери. Только за толстой деревянной дверью, прислонившись спиной к косяку и глотая воздух, Софи позволила ярости вырваться наружу. Лицо ее исказил немой крик. Она сжала кулаки так, что костяшки побелели. «Видит все? Увидь же это!» – мысленно выплюнула она в сторону ушедшей Катерины. Эта встреча не испугала ее. Она разожгла. Теперь она знала – лед палача не так прочен. В нем есть трещины. И она найдет способ вбить в эти трещины клин. Ради отца. Ради себя. Ради того, чтобы руки Катерины Рейнхардт навсегда запомнили холод мокрой стены, к которой она прижала свою жертву, не зная, что жертва вернулась из могилы.