Алхимия ярости

Безупречность стала даваться труднее. Как будто в отлаженный механизм ее существования попала невидимая песчинка. Эта «племянница Якова»… Катерина не могла отделаться от ощущения, что девушка маячит на периферии ее зрения слишком часто. То мелькнет у колодца, набирая воду, спиной к ней, но с характерным, чуть скованным поворотом головы. То застынет у стены, пока Катерина проходит мимо, уткнувшись взглядом в землю, но напряженная линия плеч выдавала неестественную неподвижность. И лицо. Вернее, то, что было видно под платком: острый подбородок, бледная кожа, губы, плотно сжатые в тонкую линию. Что-то в этом профиле… знакомое. До мурашек. Катерина ловила себя на том, что ее взгляд задерживается на этой фигуре дольше, чем на других слугах. Внутренний радар, отточенный годами охоты на опасность, тихо, но настойчиво пищал. Не о шпионаже. О чем-то… личном. И это было хуже. Однажды, разбирая бумаги в канцелярии, она наткнулась на старый, пыльный рапорт. О задержании шпионки Лесных Кланов. Рыжей. Зеленоглазой. Софи Леруа. Сопровождал рапорт портретный набросок. Сделанный рукой одного из стражников. Схематичный, но… Катерина замерла. Подбородок. Тот самый острый, упрямый подбородок. Линия губ. Точь-в-точь. Даже то, как волосы (на рисунке – рыжие, огненные) обрамляли лицо… Она швырнула бумагу прочь, как обожглась. Бессмыслица. Та утонула. Ее кости давно обглоданы рыбой. Это просто… совпадение. Уродливая игра воображения. Но призрак не уходил. Он преследовал ее: Во время утреннего обхода казарм ей почудился запах полыни из открытого окна прачечной. Голову резко дернуло в ту сторону – лишь пар и фигуры женщин у корыт. Ночью, в редкие минуты забытья, перед глазами вставали не черные волны реки, а зеленые глаза. Огромные, полные не страха, а… чего? Вызова? Горя? Она просыпалась с ледяным потом на лбу и бешеным стуком сердца. «Остатки тьмы», – убеждала она себя, сжимая кулаки до боли. «Они еще не выкорчеваны до конца». На совете старших офицеров, когда кастелян докладывал о хозяйственных нуждах прачечных, Катерина вдруг спросила резко, не ожидая этого от себя: «А та… племянница Якова? Откуда она? Дальняя Дубрава?» Кастелян растерялся: «Д-да, Капитан. Говорит, из тех краев. Сирота. Яков пристроил». В глазах Катерины вспыхнуло что-то жесткое. «Проверь.» Проверка ничего не дала. Дальняя Дубрава была сожжена год назад в стычке с лесными рейдерами. Свидетелей мало. Подтвердить или опровергнуть личность девушки было почти невозможно. Это лишь усилило подозрения Катерины. Она здесь. Она выжила. Зачем? Месть? Мысль казалась абсурдной и… невыносимой. Не из-за страха. Из-за стыда. Стыда за ту слабость у реки, когда она толкнула… Нет. Когда она позволила сбежать врагу. Когда кричала с таким отчаянием, что это до сих пор звенело в ушах. Это воспоминание – крик, пустота после падения рыжих волос в воду – пробило броню «очищения» с особой силой. Оно было живым. Горячим. Ее позором. Софи Леруа: Софи чувствовала взгляд. Тяжелый, как камень, изучающий. Катерина догадывалась. Или почти догадывалась. Это не пугало. Это подстегивало. Каждый взгляд палача был напоминанием: она рядом. На расстоянии удара. План созревал, жестокий и простой. Яд. Не в чай – Катерина заваривала свой сама. В травы. В тот особый сбор, который она хранила в шкатулке. Софи узнала от болтливой ключницы, где стоит шкатулка в спартанской каморке капитана. Оставалось дождаться момента. И найти нужное растение. В лесу у водопада Марта показывала ей цикуту. «Смерть в корне, дитя. Капля – и конь падет». Софи уже припасла крошечный, высушенный кусочек корня. Он ждал в потайном кармашке ее юбки. Как кинжал. Она шла по узкому служебному коридору, неся стопку свежевыглаженного белья для офицерских покоев. В голове прокручивала маршрут: вот-вот начнется смена караула у капитанской башни – окно в несколько минут. Она должна была успеть. Сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. Она представляла, как Катерина схватится за горло, как лед в ее глазах растает от животного ужаса, как она поймет, что жертва пришла за долгом. За поворотом коридор делал резкий изгиб. Софи, погруженная в мысли, не заметила фигуру, пока не врезалась в нее почти в лоб. Белье полетело на каменный пол. — Черт! – раздалось над ней. Голос. Ее голос. Софи замерла, ледяная волна прокатилась по спине. Она упала на колени, торопливо собирая разлетевшиеся простыни, лицо прикрыто платком и грудой ткани. — Виновата, госпожа Капитанша! Простите великодушно! Не заметила! Она старалась, чтобы голос дрожал, звучал юрко и испуганно. Но внутри все сжалось в один стальной комок ненависти. Она была так близко. Достаточно, чтобы выхватить спрятанный осколок стекла и всадить его в шею. Но нет. Слишком быстро. Слишком ненадежно. Она хотела уверенности. Хотела, чтобы палач знал. Катерина не двинулась с места. Она стояла, смотря сверху вниз на суетящуюся фигуру в сером. Не гнев, а напряженное, почти болезненное внимание исходило от нее. — Встань, – приказала она, и голос ее звучал странно – не грозно, а… сдавленно. Софи медленно поднялась, прижимая смятое белье к груди как щит. Глаза уперлись в пряжку на ремне Катерины. Она видела, как сжаты кулаки капитана по швам. — Посмотри на меня, – прозвучало тихо, но с такой силой, что Софи невольно подняла взгляд. Их глаза встретились. Катерина Рейнхардт смотрела на нее не как на невзрачную прачку. Она смотрела сквозь грязный передник, сквозь охристый платок, сквозь годы и ревущую воду. Она смотрела в прошлое. В те самые зеленые глаза, которые не давали ей покоя в казематах, которые снились потом в кошмарах. В глаза, полные теперь не вызова, а ледяной, бездонной ненависти. — Софи… – имя сорвалось с губ Катерины не как обвинение, а как стон. Как признание поражения. Безупречный лед ее лица дал трещину. В глазах мелькнуло что-то дикое – шок, неверие, и… боль. Глубокая, старая рана, вдруг вскрывшаяся. Софи не дрогнула. Она стояла, как скала, ее собственный взгляд был оружием. — Я не знаю, о ком вы, госпожа Капитан, – голос ее был низким, ровным, без тени дрожи. – Я племянница Якова. Из прачечных. Позвольте пройти. Она сделала шаг в сторону. Но Катерина была молниеносна. Ее рука, сильная и неумолимая, как капкан, схватила Софи за запястье. Больно. Костяшки пальцев впились в кожу. — Нет! – вырвалось у Катерины, голос хриплый от нахлынувших чувств – ярости, стыда, отчаяния. – Нет, ты не уйдешь! Не в этот раз! Она резко дернула Софи на себя. Девушка вскрикнула от неожиданности и боли, потеряв равновесие. Белье снова полетело на пол. В следующее мгновение Катерина развернула Софи и с силой прижала ее спиной к холодной каменной стене коридора. Одной рукой она все еще сжимала запястье Софи, пригвождая его к стене над головой. Другой рукой Катерина вцепилась в край охристого платка. — Ты думала, спрячешься? – прошипела она, ее лицо было в сантиметрах от лица Софи. Дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. В глазах Катерины бушевала буря – узнавание, гнев, и что-то еще, невыносимо сложное. – Думала, я не узнаю эти глаза? Даже если бы ты на дно реки легла, я бы узнала! Софи не сопротивлялась. Она смотрела прямо в безумные глаза Катерины, ее губы растянулись в оскал. Не страх. Торжество. — Узнала? – ее шепот был ядовит. – Ну и что, убийца? Что ты сделаешь? Утопишь снова? Катерина не ответила. Ее пальцы, вцепившиеся в платок, сжались. Резким, яростным движением она дернула вниз и в сторону. Охристый холст соскользнул. Рыжие волосы, уже отросшие после отчаянной борьбы за жизнь в водопаде, но все еще не такие длинные, как раньше, вырвались на свободу, рассыпавшись по плечам и лицу Софи. Белый, тонкий шрам на лбу, как клеймо, ярко выделялся на бледной коже. Но главное – глаза. Ярко-зеленые. Озера яда и ненависти. Глаза Софи Леруа. Живые. Горящие. Здесь. Катерина замерла. Как будто громом пораженная. Ее рука, все еще сжимавшая запястье Софи, дрожала. Другая рука бессильно опустилась, сжимая скомканный платок. Она смотрела на рыжие волосы, на шрам, на эти невыносимо знакомые глаза, и все ее «очищение», весь ледяной порядок ее новой жизни рухнул в одно мгновение. Перед ней стоял не призрак. Стояло ее прошлое. Ее самая страшная ошибка. Ее самая мучительная тайна. Живая. Дышащая ненавистью. В узком коридоре повисла гробовая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Катерина Рейнхардт и Софи Леруа. Палач и жертва. Убийца отца и дочь, пришедшая за мщением. Разделенные годами, рекой и ложью, но теперь – снова лицом к лицу. И между ними лежал только платок, как символ сорванных масок и начала конца. Софи не смирилась. Как только платок соскользнул, обнажив рыжие волосы и шрам – знаки ее истинного лица и страданий – в ней вспыхнула дикая ярость. Она взметнулась, как пойманная лань, ударив Катерину свободной рукой в грудь, пытаясь выкрутить запястье из железной хватки. — Отпусти! Убийца! – ее крик, хриплый от ненависти, разорвал тишину коридора. Она билась, царапалась ногтями по рукаву мундира, пыталась ударить ногой. – Он умер! Из-за тебя! Я убью тебя! Каждое слово «убийца», «он умер» било Катерину, как ножом по незажившей ране. Боль, острая и невыносимая, не от ударов Софи, а от этой страшной лжи, от этого непонимания, исказила ее лицо. — Молчи! – рыкнула Катерина, ее голос сорвался на крик, полный не ярости, а отчаяния. Она использовала свое превосходство в силе и тренировке. Одной рукой она перехватила обе руки Софи, скрутив их за спину с такой силой, что та вскрикнула от боли. Другой рукой Катерина грубо прижала ее лицо к холодному камню стены, заглушая крики. – Ты ничего не понимаешь! Ничего! Но Софи не сдавалась. Она вырывалась, пыталась укусить руку, прижимающую ее голову. Ее тело было напряжено в бессильной ярости, рыжие волосы растрепались, смешавшись с пылью на стене. Катерина видела только затылок, сведенные от напряжения плечи, слышала ее сдавленное, яростное рычание. Эта абсолютная вера Софи в ее виновность, в то, что она хотела убить ее у реки, была невыносима. Катерина должна была доказать. Хотя бы себе. Хотя бы показать ей… что было на самом деле. Оглядевшись по сторонам – коридор был пуст, но крики могли привлечь внимание – Катерина приняла мгновенное решение. Она резко развернула Софи, все еще крепко держа скрученные руки. Не давая опомниться, она затолкала ее, спотыкающуюся и сопротивляющуюся, в ближайшую дверь – свою же каморку в башне. Софи пыталась упереться ногами, вырваться, но Катерина была неумолима. Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, ключ щелкнул в замке. В тесной комнате борьба стала еще яростнее. Софи, вырвав одну руку, размахнулась, целясь Катерине в лицо. Та поймала руку на лету, снова скрутила. В изумрудных глазах горел чистый, неразбавленный ад ненависти. — Заперла? Как тогда? Будешь пытать? Добей, тварь! Как отца! – она выплюнула слова, задыхаясь. — Заткнись! – Катерина, теряя последние остатки контроля, швырнула Софи на узкую, жесткую кровать у стены. Девушка ударилась спиной, на мгновение потеряв дыхание. Этого мгновения хватило. Катерина навалилась сверху, коленями прижав ее бедра к койке, своими руками зафиксировав руки Софи над ее головой на грубом одеяле. Она сидела на ней, тяжело дыша, ее безупречный мундир был помят, волосы выбились из строгой прически. В глазах – не триумф охотника, а агония. Софи, оказавшись в полной беспомощности под телом своего врага, попыталась вдохнуть полной грудью, чтобы закричать изо всех сил, поднять тревогу. Но Катерина была быстрее. Она резко прижала ладонь к ее рту, зажимая крик. Глаза Софи расширились от ужаса и бешенства. Она мотала головой, пытаясь освободиться, кусая ладонь через ткань перчатки, но Катерина лишь сильнее давила, ее лицо было в сантиметрах от лица Софи. — Слушай… – прошипела Катерина, голос срывался. – Слушай меня! Я не убивала его! И тебя… тебя я не хотела убивать! У реки… я… Но слова бесследно тонули в зеленых глазах, полных только ужаса, отвращения и ненависти. Софи не слышала. Не верила. Она продолжала вырываться, ее тело напрягалось под Катериной в последних, отчаянных судорогах сопротивления. И вдруг… силы стали покидать ее. Дыхание под ладонью стало ровнее, но прерывистым. Ярость в глазах сменилась на ледяное, презрительное отчаяние. Она замолчала. Перестала бороться. Просто смотрела на Катерину снизу вверх с немым вопросом: «Что дальше, палач?» Эта внезапная покорность, эта мертвая тишина после бури были страшнее криков. Катерина почувствовала, как ее собственная ярость гаснет, сменяясь леденящей пустотой и… болью. Невыносимой болью от этой пропасти между ними. От того, что Софи не помнила. Не помнила ничего, кроме боли, тюрьмы, падения и смерти отца. Не помнила… их. Бессознательно, движимая отчаянием и смутным, давно похороненным чувством, Катерина ослабила хватку на руке Софи. Ее пальцы, все еще прижимающие ладонь ко рту девушки, разжались, лишь слегка касаясь губ. А другая рука… та, что лежала на запястье Софи, медленно поднялась. Катерина смотрела в эти чужие, ненавидящие глаза, и ее пальцы, дрогнув, коснулись щеки Софи. Не грубо. Не как захватчик. А так же неуверенно, вопросительно, как тогда, в башенной комнате, когда мир рушился впервые. Кончики пальцев в грубой перчатке скользнули по влажной от слез и пота коже, чуть ниже скулы. Теплая. Живая. Ее. Софи замерла под этим прикосновением. Ее широко раскрытые глаза не моргнули. Но внутри… внутри что-то сорвалось с цепи. Как будто Катерина не коснулась щеки, а включила рубильник в темной комнате ее памяти. Вспышка. Не образ. Шквал. ✧ Тот же жест. Тот же неуверенный путь пальцев по ее щеке. Но без перчатки. Кожа на пальцах Катерины шершавая, теплая. А в глазах… не ненависть. Боль. Растерянность. Пустота, которую хочет заполнить этим прикосновением. ✧ Голос Катерины, хриплый, срывающийся: «Что теперь?» ✧ Запах. Не дыма и стали. Полыни – своей. И кожи и страха – Катерины. Смешанные. Неразделимые. ✧ Ощущение. Не отвращения. Электричества. От этого прикосновения. От близости. От непонятного притяжения к тому, кто должен быть врагом. ✧ Слова, шепотом в башенной темноте: «Не уходи…» Софи вздрогнула всем телом, как от удара током. Зеленые глаза, еще секунду назад полные ненависти и отчаяния, потеряли фокус. Они смотрели не на Катерину, а сквозь нее, в прошлое. Губы приоткрылись. Из груди вырвался не крик, а странный, прерывистый звук – смесь вдоха и стона. — Н-нет… – прошептала она, голос едва слышный, дрожащий. – Это… это не… – Она зажмурилась, мотая головой, как будто пытаясь стряхнуть наваждение. Но картинки, чувства, запахи обрушивались лавиной, сметая стену лжи и ненависти, выстроенную годами боли и мести. Она помнила. Все. Камеру. Башню. Допросы-игры. Суд. Толчок в реку не как убийство, а как отчаянный шанс. И… то прикосновение. То самое, что сейчас жгло ее щеку сквозь перчатку. Катерина почувствовала изменение. Не в сопротивлении тела – Софи лежала под ней почти безвольная. А в глазах. В том, как они смотрели теперь. В них не было ненависти. Были шок, ужас, неверие и… пробивающееся сквозь все узнавание. Не врага. Того человека. Сложного, сломанного, опасного, но… того, кто коснулся ее так же в минуту их общей слабости. Катерина медленно, будто боясь спугнуть хрупкое видение, убрала руку ото рта Софи. Потом осторожно ослабила хватку на запястьях. Она не слезала с нее, все еще прижимая ее к койке своим весом, но ее поза больше не была позой захватчика. Это была поза ожидания. Напряженного, мучительного. Софи открыла глаза. Они были огромными, мокрыми от слез, но теперь в них плавала не только боль. В них была страшная, всепоглощающая ясность. Она смотрела на Катерину. На ее лицо, искаженное собственным страданием, на ее глаза, в которых читался тот же вопрос. Слов не было. Было только молчание, густое, как смола, наполненное грохотом рухнувших стен лжи, обломками памяти и невыносимой тяжестью правды, которая теперь была между ними. Правды о смерти отца. О падении в реку. О тех чувствах, которые они когда-то едва осмелились назвать и которые теперь лежали между ними, как окровавленный труп.