Пальто и плеер.

«Взаимоотношения между сотрудниками, будь то высокопоставленные начальники, принимающие решения стратегической важности, или самые скромные клерки, обеспечивающие бесперебойную работу документооборота, были не просто частью рабочей рутины, а фундаментом, на котором возводилась вся деятельность Министерства. Без этих прочных связей, основанных на доверии, взаимопомощи и общей ответственности, представить себе функционирование всеми любимого Министерства было бы совершенно невозможно. Весь огромный государственный аппарат, от самых громких указов до тихих, но важных реформ, — всё это было результатом кропотливого труда каждой маленькой шестерёнки, которая неустанно вращалась на благо страны, зачастую не имея ни минуты отдыха, ни малейшего права на ошибку. Ведь на плечах этих незаметных тружеников лежала огромная ответственность за судьбу государства и благополучие его населения.» — именно подобного рода речи слышал, наверное, каждый гражданин Величайшего Союза, когда позволял себе задуматься о столь престижной работе не абы где, а в самом Министерстве. В сердце страны, какому благоволил сам Мудрый Вождь, и где неустанно трудились на «улучшение» тех или иных аспектов жизни обычных людей. Вот только мало кто знал, что «всеми любимое» Министерство являло собой рассадник сплетен, подковерных интриг и прочего, не самого приятного рода махинаций. Среди тех, кому сие было известно, включая работников самого гос. аппарата, даже зародилось пугающее выражение: «Из Министерства можно уйти только двумя путями: по собственной воле и в наручниках». Второе, как несложно догадать, происходило из нередких случаев доносов на собственных коллег, но что ещё хуже — большинство таких случаев чаще всего оказывалось сфабриковано, а блюстителям порядка, чего уж таить, не было никакого дела, подбросили тебе иностранную продукцию или нет. Потому среди «коллег» давно появился ряд негласных правил, коему следовали все, кому ещё не надоело жить и не хотелось потерять должность. Правила эти были крайне просты, но оттого не менее важны: не оставляй никакие важные или запрещённые вещи у себя в кабинете, не говори ни с кем о своих взглядах или мыслях о тех или иных аспектах жизни и так далее, и тому подобное. Новичкам, ещё зелёным и не заимевшим грубое оперение, эти правила рассказывать никто не спешил, отчего нередко те попадали в неприятные ситуации. Такие, например, как шантаж. Какое-то время у четвертого и третьего этажей даже было своеобразное развлечение, связанное с этим незамысловатым, но поражающим своей жестокостью поступком. Люди ведь, что неудивительно, из-за страха готовы были вложить любые деньги, лишь бы только избежать тюрьмы. Даже если это были последние деньги. И всё же товарищество, несмотря на амбициозность и неумолимую борьбу за первенство во власти, присущую всем разумным людям, и впрямь выступало неотъемлемой частью рабочего процесса. Именно благодаря ему кто-то мог получить нужный бланк раньше положенного, узнать о грядущей облаве или достать дефицитные, а то и запрещённые продукты в обход директив. Иногда хорошие отношения с коллегами помогали и в совершенно иных моментах, таких как совет в каком-либо непростом вопросе, принятие стороны в спорной ситуации или, что ещё более важно, даже свидетельствование в твою пользу. Ко всему прочему иногда, кто бы что ни говорил, хотелось попросту расслабиться и выпить кофе в окружении умиротворённых людей, что на короткий миг словно позабыли о вражде, предаваясь отдыху в свой законный обеденный перерыв. В такие редкие моменты коллеги обсуждали работу, быт, цены, могли смеяться, разочарованно мотать головой или даже хмурить брови, сдерживая свое бурное несогласие. Подобную политику дружности коллектива продвигал никто иной, как сам Стивен Хубертс, правая рука Великого Вождя и любимец многих сотрудников, в большинстве своем за отзывчивость и оптимистичность. Ярый реформатор, весёлый и начитанный молодой мужчина, коему на вид и не дашь без малого тридцать девять лет, являлся занозой в боку не только для его оппонентки в лице Лотты Альтманн, но и для прочих сотрудников, чьи взгляды трудно было назвать... восприимчивыми к новаторству. Да что уж тут таить — все сторонники Лотты, как и она сама, были ярыми консерваторами, не склонными к компромиссам и наотрез отказывающимися воспринимать что-то новое. Для них каждая реформа Хубертса становилась удавкой на шее, и кого ни спроси, практически все повторяли слова начальницы: «Эти реформы приведут Величайший Союз к краху! Наши земли разорят эти жалкие идиоты из Федерации Штатов и прочих стран!». Таковы были эти люди. В противовес им шли сторонники Стивена, открытые к новому и поддерживающие его лозунги: «Реформы — будущее нашей страны! Благодаря им жизнь граждан улучшится, а Величайший Союз станет ещё более великим!». Именно меж этими двумя «фракциями» чаще всего и случались стычки, будь то разговор за чашкой кофе, переброска парой слов при встрече в метро или, что было свойственно только сотрудникам четвертого этажа, целые дискуссии во время совета. Но дальше споров дело меж ними никогда не заходило, а вот между начальниками... Ох, там страсти кипели куда более ожесточенно, пускай и споров было куда меньше. И Стивен, и Лотта играли не на жизнь, а на смерть, выстраивая сложные схемы, лишь бы оппонент не сунул носа в их дела. Но кое в чем Альтманн все же имела преимущество над Хубертсом, от чего тому приходилось лишь стискивать зубы, только бы не показать своего истинного разочарования. Речь, конечно же, шла о всеми известном и в то же время нелюбимом большинством Эрнсте Мюллере, представляющем из себя истинный козырь, какой желал бы иметь каждый. Такой по-собачьему верный и по-человечески умный, Эрнст являлся незаменимым инструментом во многих делах Министерства, будь то всеми известные события или нечто, хранившееся под семью замками глубоко внутри, там, куда имели доступ лишь избранные. Противная телефонная трель, подобно отрезвляющей оплеухе, опустившейся на затылок с размаху, мигом согнала всякую задумчивость, возвращая помутненный накипью мыслей разум в холодное, леденящее душу русло сосредоточенности и расчётливости. Разум, какой уже долгие годы хранил в себе невиданное количество информации, в бумажном виде помеченной красной печатью о неразглашении и квалифицирующаяся как государственная тайна, мигом пустил импульсы по всему телу, будто пытаясь удостовериться, что за тот короткий период размышлений с хозяином ничего не случилось. Острый взор меж тем сам собой скользнул по кабинету и наконец остановился на красной трубке, из какой и доносилось это проклятое щебетание, больше похожее на попытку пробить барабанные перепонки. За много лет работы в Министерстве и на короткой ноге с начальством следовало привыкнуть к этому звуку, однако мозг каждый раз напрягал извилины ещё сильнее, стоило его заслышать. Впрочем, то и не удивительно. Если уж так посмотреть, ведь каждый такой звонок, с вероятностью в шестьдесят процентов, не содержал в себе ничего хорошего. Оттого в уме выработалось что-то на подобии рефлекса. Негативного рефлекса. Но это всё не помешало рассеяно потянуться к трубке и спустя мгновение снять ту, поднося аккурат к ушной раковине. — Слушаю. — Сорвалось с уст привычное для начала разговора слово, какое мужчина мог произносить по десять раз на дню. — Эрнст! — С того конца провода раздался до боли знакомый голос, какой хозяин четыреста четвертого кабинета воспринимал ещё хуже, чем противную трель телефона. Этот весёлый тон, какая-то вечная спешка и несоразмерное возрасту количество энергии раздражали сильнее коллег, сующих свой нос в его дела. — Зайдите ко мне в кабинет и как можно быстрее! — Хо-... — Договорить Мюллеру, словно назло, попросту не дали. С другой стороны послышался характерный щелчок, однозначно дающий понять, что собеседник повесил трубку. — ...рошо. Рука, сжимающая красный телефон так, будто вот-вот готова была в кого-то его бросить, быстро положила тот обратно, не желая оттягивать поход на пятый этаж бессмысленным раздражением в сторону того, на кого все равно нет никакой управы. Однако прежде чем уходить, глаза быстро опустились вниз, к самому полу, где меж столом и ламинатом, казалось, не было даже самой маленькой щелки. На самом деле она там была, но только то была не щелка, а лично вырезанный Мюллером кусок древесины, в какой он каждый раз, приходя в кабинет, убирал свой серебристый чемоданчик. Хранить его просто под столом или в шкафу было непозволительно, да и просто опасно, а потому несколько лет назад пришлось пойти на хитрость ради сохранения тайн и прочего от чужих глаз. Эта лёгкая проверка, короткий взор лишь бы только убедиться, что все на месте, был ещё одним признаком мелкой паранойи. Но кто в наше время ей не страдает? Верно — таких нет. Каждый хоть сколько-нибудь, но переживает, а если человеку есть что прятать, то и переживаний становится в разы больше. Брать с собой не столько излюбленный, сколько вынужденный извечный атрибут в кабинет к начальству было отвратной идеей, даже просто потому, что при приказе открыть его мужчина бы не смог воспротивиться, а уж убить — тем более. Пятый этаж, с его извечно чистыми коридорами и умиротворённой тишиной, внушал любому простому обывателю странное чувство триумфа, и лишь единицы знали, что за этим чувством скрывалось на самом деле. А скрывалось там воплощение истинных психологических трюков, в особенности сильно шел упор на контраст с прочими этажами: пыльным первым, серым вторым, смутным третьим и пугающе мрачным четвертым. На фоне их всех пятый казался раем, что в большинстве своем и играло на руку самообману. Мюллер на подобное откровенно не обращал внимания, находя каждый этаж по-своему однообразным и лишенным всяких красок, как и вся жизнь в Величайшем Союзе. Однако единственные два кабинета, что были на этом этаже, для Эрнста имели самый сильный контраст. Изящная ладонь, затянутая в черную плотную кожу перчатки, ставшей неотъемлемой частью жизни Эрнста уже как много лет, замерла в воздухе всего лишь в миллиметре от злосчастной двери, за какой его уже ждали. Или может... Поджидали. Боялся ли Мюллер? Ничуть. Его медлительность была обусловлена лишь моральной подготовкой, но к чему, спросите вы? Ко всему, будь то очередной реформаторский бред или внеплановое поручение, о каком ему придется в самых ярких подробностях доложить госпоже Альтманн. Впрочем, оттягивать и дальше момент не было смысла, а потому острые костяшки таки опустились на весьма качественную древесину, негромко постукивая по той, а после и берясь за ручку. Благо, дверь без всякого упорства поддалась, впуская мужчину в чужую обитель, где, как и всегда, царило невообразимое спокойствие. Такое редкое для Величайшего Союза спокойствие, про какое люди попросту забыли из-за постоянного страха и стресса. Теплый свет, портреты великого вождя, весьма специфичный диванчик и не самый массивный стол, за каким весьма своеобразно восседал сам хозяин кабинета. Вытянув стройные ноги, затянутые в черные брюки с характерным, режущим глаза красным ремнем, закинув руки за голову и чуть съехав в удобном кресле, он походил скорей на безалаберного подростка, нежели на влиятельного человека, носившего без малого статус правой руки Вождя. — А вот и вы. Идите сюда. — Воодушевленно произнес Стивен, выпрямляясь за столом, не успел его «гость» даже шагу ступить вглубь комфортного и весьма утончённого, по мнению многих, кабинета. Дверь за спиной Мюллера с характерным щелчком закрылась, полностью ограждая их обоих от внешнего мира и позволяя говорить куда более раскрепощено. Звукоизоляция в этом месте была лучше всякой в Министерстве, если не во всем Союзе, и сделано то было совершенно не просто так. Именно здесь, в отличие от того же кабинета Мюллера или любой квартиры с уличными закоулками, можно было общаться без ужимок, выкладывая информацию целиком, и не бояться оказаться услышанным или раскрытым. Сам же Эрнст, ничуть не упираясь и не выказывая сопротивления, двинулся, как и было велено, к столу, останавливаясь подле того и с выжиданием взирая на своего начальника сверху вниз. Хорошо, что через очки взгляд верного соратника Альтманн был малоразличим, а не то Стивен уж точно пошутил бы про испепеляющий взор. — Вот, уничтожьте это дело. — Неприметная папка, лежавшая аккурат в дальнем углу педантичного и с особыми нотками перфекционизма убранного стола, оказалась тотчас в плену изящной ладони, что практически сразу протянула ее Мюллеру. — И постарайтесь уложиться в ближайшие пол часа. Длинные пальцы, словно опасаясь обжечься, осторожно подхватили краешек документа, принимая его к себе на руки и позволяя рассмотреть поближе причину, из-за какой его выдернули с рабочего места. Самая обычная на вид обложка, не имевшая потёртостей и рваных углов, зацепила острый взор осторожной и в то же время еле заметной надписью в самом нижнем углу, что на первый взгляд, для человека не знающего, могла показаться бессмыслицей. Но Мюллер не был таковым, а сама надпись всколыхнула внутри совершенно противоречивые эмоции. Что же там было написано? «No202». — Проект «Трезубец»? Он что, закрыт? — Наконец подал голос мужчина, поднимая непроницаемый взор из-под очков на своего начальника. Любому сотруднику с допуском четвертого уровня было прекрасно известно, что означало уничтожение того или иного документа. Если бумагу требовали отправить в шредер — значит проект, закон, реформа или прочее написанное на ней было отменено. В редких случаях у документов просто истекал срок силы и никакой юридической роли они больше не играли. Но этот проект не являлся таким, и Мюллер откровенно не желал верить, что его... закрыли. — Да, мы буквально несколько часов назад приняли это решение с госпожой Альтманн. — С все таким же энтузиазмом отозвался Хуберт, пока губы его тронула ни то еле заметная улыбка, ни то нечто иное, но оттого не менее отвратное. Ему словно доставляло удовольствие видеть, пусть и не полностью, но некое удивление, проскочившее в еле заметных движениях мускулов лица напротив. — Почему меня не уведомили? Я ведь руководитель этого проекта. — Если бы не шляпа, так удачно закрывающая лоб, а вместе с ним и всю остальную верхнюю часть лица, глазам Стивена предстала бы картина лёгкого негодования, что было редкостью для такого человека как Мюллер. По крайней мере брови от такой новости у мужчины и впрямь поползли вначале наверх, а после и вниз, сдерживаясь в одном шаге от того, чтобы окончательно нахмуриться, выражая тем самым совершенно ненужные эмоции. — Так получилось, Эрнст. Но сейчас ведь вы уведомлены? Верно? Так что идите и уничтожьте дело. — Мужчина, не сбавляя веселого настроя, расслабленно пожал плечами, откидываясь в кресле и ничуть не собираясь отводить взора от столь желанного им агента. Сам Мюллер, стиснув зубы ни то от гнева, ни то от разочарования, безмолвно развернулся, более не намереваясь находится в этом злосчастном месте. В такие моменты, когда его силы и труд отправляли в шредер на глазах, внутренний голос опасливо затихал, а самообладание выступало на первый план, блистательно скрывая весь спектр негативных эмоций, что только мог обрушиться на голову одного из тех, кто вызвал эту лавину. И ведь ладно, если б это был какой-нибудь мелкий, незначительный проект, где Эрнст был бы всего лишь посредником. Но нет. Хубертс на пару с Альтманн решил закрыть именно то детище, над каким уже множество долгих месяцев мужчина неустанно роптал, выстраивая тот своими руками по кирпичику, как он выстраивал проект «Русалка» и прочие, сыгравшие важную роль в устройстве государства, проекты. И ведь ему не оставляли ничего, кроме безропотного подчинения и принятия. Принятия того факта, что одно из весьма перспективных детищ попросту отправилось в утиль по соображению верхушки. И ведь с чего? Почему? Ответов на поставленные вопросы попросту не было, да и искать желания те не нашлось. — И ещё, Мюллер? — Неожиданно сухо бросил Стивен, заставляя Эрнста остановиться уже у самых дверей и вынужденно обернуться. Обернуться затем, чтобы увидеть чуть прищурившегося Хубертса, медленно поднимающегося с места и весьма вызывающе опирающегося бедрами о стол, какой он обошел в считанные секунды, сохраняя при том некую плавность. — Да? — Глаза сами собой встретились с начальством, пока сухо брошенный вопрос будто лишь сильнее распылил реформатора. — Скажите... Каково это быть верным песиком Альтманн? — Вопрос, столь насмешливый и нарочито небрежный, будто совершенно не пестрил ядом, однако уже сама суть жгла нежное для любого человека эго изнутри, причем особенно ярко. Впрочем, никаких изменений на сокрытом очками и прочим образом лице Эрнста тот не увидел, что было вполне себе ожидаемо. В то время как в душе мужчина скривился и уже на автомате придумал несколько весьма острых язвлений в ответ, да разве ж имел он право высказывать их Стивену? Конечно нет. Вот только об этом он подумал поздно. — Вы для себя интересуетесь? — Слетел-таки одно из пришедших на ум ответов, приправленный иронией и все той же вежливостью, что теперь была скорей насмешливой, нежели настоящей. — Я и не знал, что у вас такие предпочтения в постели, господин Хубертс. Этот выпад, сделанный скорей интуитивно, нежели выверено и намеренно, казалось, совершенно не затронул тонкую душевную установку Стивена, чье лицо лишь опасливо отразило еще большее удовольствие, а глаза странновато сверкнули. Удовольствие, под каким был сокрыт растущий в геометрической прогрессии азарт, не сулящий ничего хорошего. — Хм, смешно. — Улыбка, царившая на лице Стивена большую часть времени, какое тот находился на публике или же в чьей либо компании, сейчас смотрелась совершенно иначе. Не то что бы пугающе, скорей подозрительно. — И все же вы не ответили. — Знаете, этот вопрос лучше уточнить у госпожи Альтманн. — Все так же сдержанно продолжил Эрнст, ничуть не уступая в их неожиданно образовавшейся игре в гляделки. Гляделки, во время каких каждый был по-своему наряжен и имел свои, далеко не гуманные желания. Эрнст уж точно удерживал себя от желания сомкнуть пальцы на этой по-своему изящной шее. Такой манящей, слегка загорелой шее, под кожей у какой билась венка, а от сжатия и вовсе проступили бы темные синяки получше всяких засосов. — Да? Как жаль, а я-то понадеялся услышать от вас хоть какие-то откровения. — Наигранно раздосадовано произнёс реформатор, отводя на мгновение полный напускной горечи взгляд и сразу же возвращая его назад к столь притягательной фигуре. — Что ж... В таком случае вы свободны. И передайте вашей хозяйке, что я сегодня уйду поздно. — Думаете, госпоже Альтманн до этого есть дело? — Одна из бровей сама собой саркастично поползла вверх, будто от гнева не осталось и следа, пускай такое рассуждение и было в корне неверным. — А вам до этого есть дело? — Вопросом на вопрос ответил Хубертс, вновь прищуривая глаза, будто человек напротив казался ему более чем подозрительным. Но когда людей подозревают в чем-либо — улыбке на лице уж точно не место. — Нет. — Безэмоционально ответил мужчина, вместе с этим разворачиваясь на каблуках и без лишних промедлений выходя прочь из кабинета.