Пальто и плеер.

Ритм, задаваемый каплями дождя, что неустанно барабанили по стеклу, был знаком, казалось, каждому гражданину Величайшего союза ещё с детства. Страна, расположенная далеко не в самом тёплом климате, редко когда могла порадовать жителей лучами тёплого, манящего солнца, отчего даже летом, несмотря на, казалось бы, заведомо тёплую погоду, в это время года выдавалось всего несколько недель «жары», как это было принято называть у населения. Под таким простым словом люди подразумевали плюс двадцать на термометрах вкупе с сильным ветром или извечной пасмурностью. Плюс двадцать пять или фантастические плюс тридцать были несказанной редкостью для государства, а потому на них никто никогда и не рассчитывал. А вот дождь, будь на улице хоть лето, хоть зима, да хоть осень, сходил на землю постоянно. Ливни могли идти неделями напролет без перерыва, заливая улицы, подрывая систему канализаций и переполняя почву водой. К тому приходилось приспосабливаться, дабы в стране не настал кризис и голод из-за потопленных урожаев. Однако для городских жителей дождь стал нежеланной обыденностью, к какой нет-нет, да привыкаешь. Привыкаешь к ритмичному стуку, к мокрым ботинкам, к каплям грязи на штанах. Привыкаешь носить с собой компактный зонт, сменные носки, а то и полностью чистый комплект одежды на случай, если ливень застанет тебя врасплох. Что же касалось Министерства, то его работникам повезло в разы больше остальных. Привычная станция «Министерская» находилась буквально в двух шагах от входа в здание, потому и промокнуть сотрудники практически не успевали. Да и что уж говорить — у большинства всегда с собой были зонты, какие те не упускали возможности раскрыть. Ради чего? Наверное, чтобы за пару секунд на них не попало ни капли дождя. Прогнозам погоды, выпускаемым каждый день, жители откровенно не доверяли, так как сходились они крайне редко и чаще всего по случайности. Если синоптики обещали пасмурность вкупе с сухостью — каждый житель заведомо брал с собой зонт или непромокаемый плащ, что чаще всего и спасало того по окончанию рабочего дня, когда на улице вновь буйствовал дождь. Стивен, чего таить греха, практически никогда не брал с собой зонт, спасаясь перебежками от крыши до крыши и уже дома отправляя сырую одежду на сушку, а влажную обувь обыденно ставя под батарею, лишь бы только та поскорей высохла. Вот и сегодня, под конец рабочего дня, мужчина застыл в коридоре подобно статуе, упираясь руками в короткий подоконник и внимательно взирая на все новые и новые капли, то и дело неустанно бегущие вниз по стеклу. Мощный ливень, обрушившийся на столицу, предвещал лишь долгую и несказанно удручающую сырость, к какой сердце реформатора совершенно не лежало. По хорошему — ему следовало бы уже идти домой, так как рабочий день подошёл к своему скоротечному концу, так или иначе намекая на нужду возвращения домой. Однако что-то неизвестное всё продолжало удерживать Хубертса на месте, вынуждая из раза в раз наблюдать за бегущими вниз каплями и вслушиваться в ритмичный стук, отдаленно напоминающий замысловатую музыку, понять какую способен лишь истинный гений. Открывшаяся в другой части коридора дверь словно стала долгожданным толчком прочь из транса, в каком погрязла правая рука вождя. Голубые глаза, до этого расфокусировано смотрящие куда-то в блики города, наконец смогли вернуть себе чёткость и плавно скользнуть в сторону звука, с каким повернулся в замке ключ. Невысокий силуэт, освещаемый тёплым светом самых банальных лампочек, был знаком реформатору лучше всякого. Они с Альтманн всегда уходили практически в одно время, с небольшой разницей в пару минут, лишь бы только не ехать в одном лифте. Такие разные, но объединяемые одной целью в виде служения на благо родине, они редко общались на какие-то посторонние темы, и всё же именно сейчас Стивен неожиданно заимел внутри, где-то в глубине души, неподдельный азарт. Азарт, подтолкнувший его неожиданно отпрянуть от окна и улыбнуться идущей навстречу Лотте. — В такую погоду не каждый осмелится демонстрировать полное пренебрежение к элементарным мерам предосторожности. — В свойственной себе манере начал мужчина, не вкладывая в слова скрытого подтекста или прочего намека, каким обычно его любил одаривать Мюллер. — На улице ливень, а вы, Альтманн, как я погляжу, без зонта. — Меры предосторожности, Стивен, чаще всего нарушаете именно вы, а что касается зонта — это не ваше дело. — Беззлобно ответила женщина, совершенно не выражая даже малейшего намёка на заинтересованность в разговоре. Что ж... То было и не удивительно. Так и строилось их общение, что в один момент неформально перешло на нечто более личное, а подзуживания и сарказм практически полностью пропитали каждое слово, направленное в адрес оппонента. Подробного рода разговоры, на примере того, какой произошёл сейчас, являлись исключительной редкостью, сравнимой с затишьем перед бурей или усталостью обеих сторон. Иногда Альтманн первой могла что-то сказать, иногда Стивен, иногда они оба могли просто молчать в присутствии друг друга, умиротворённо попивая кофе, или поверхностно обсудить сотрудников. Им не было смысла говорить о политике и новостях, ведь они-то уж знали их первее всех, и тем более им не было смысла говорить о ценах, Вожде или обычных гражданах. Зачем? На повестке их дня всегда были вопросы государственной важности, и до бытовых вещей не было никакого дела. — И всё же. — В игривой манере продолжил настаивать Стивен, направляясь вслед за своей коллегой и совершенно не гнушаясь войти с ней в один лифт, чего обычно они старались избегать. — Не стоит надеяться на крепкое здоровье, особенно в условиях нашей страны, а заболеть в такую погоду проще простого. — А вы, я так посмотрю, только и ждёте, чтобы меня не оказалось на работе? — Женщина, имеющая склонность к подозрению окружающих ещё с армейских годов, с неким недоверием подняла взор на стоящего рядом реформатора, чье лицо всё продолжало источать этот тошнотворный оптимизм. — Уверяю, даже если я буду лежать в постели с высокой температурой, то непременно найду способ заблокировать очередную вашу “новацию”. — Я? Ничуть. Как вы можете так обо мне думать? — Пожимание плечами, словно попытка убедить в этом себя самого, со стороны выглядело по-настоящему подростковым жестом. Казалось, взрослые люди в условиях их государства не должны были вести себя так расслабленно, как вёл себя сейчас Хубертс. — Забота о коллегах — важный кирпичик в постаменте эффективной работы. Потому... Взгляд, направленный до этого на Альтманн, скользнул вперёд ровно в тот момент, когда кабина лифта достигла первого этажа и вынудил в тот же момент хозяина чуть удивлённо приподнять брови. В холле Министерства, подобно бесу, вырвавшемуся из преисподни, смиренно стоял никто иной, как сам верный пёс Лотты. Мюллер, всё так же облачённый в извечно чистое и чёрное, как червоточина, пальто, на этот раз держал в руках не только серебристый чемоданчик, но и длинный, строгий зонт, чей кончик, подобно трости, упирался в пол. Теперь становилось понятно, почему у Альтманн с собой не было ничего, хотя бы отдалённо напоминающего защиту от дождя. Её уже ждал Эрнст, что без всякого приказа безмолвно встанет рядом и закроет начальницу от буйства стихии, не позволяя каплям затронуть осторожный пучок, а грязи коснуться начищенных туфель. В такие моменты становилось аж немного завидно, ведь помощница Хубертса, Грундих, ни за что бы не стала ждать того так же у выхода, лишь бы только начальник не промок под дождём. Вот она — преданность. Чистая и не поддающаяся сомнению, что для человека являлось крайней редкостью. Потому-то Мюллера и сравнивали с псом. Ни за умные глаза, ни за готовность принести палочку, а за беспрекословное подчинение и бесценное доверие, заслуженное им потом и кровью. — Так вот, значит, где ваш зонт. — Кабина лифта осталась позади, пока сам Хубертс, потеряв всякий интерес к Лотте, теперь уже в полной мере одаривал агента заинтересованным и весёлым взором. — Не знал, что это входит в ваши обязанности, Мюллер. Лёгкое язвление, невесомый укол, а может и полноценная попытка задеть чужое «я» была в корне проигнорирована, словно Стивен ничего и не говорил. Сейчас, при хозяйке, тот не имел права даже разинуть рта, являя собой истинный образец непоколебимости и сосредоточенности, к какой обязан был стремиться каждый гражданин. Однако сама Лотта словно совершенно не замечала того, направилась прямиком к выходу всё таким же твёрдым шагом, так и отдающим армейской выправкой. Она прекрасно знала, что Эрнст среагирует правильно, знала, что он двинется следом и окажется ровно за её спиной, подобно невидимой тени, что всегда следует за хозяином, куда бы тот не пошёл. Так всё, что не удивительно, и произошло. Не успели они пройти и двух шагов, как зонт раскрылся, а капли, стремительно летящие к земле, стали ударяться о водоотталкивающую ткань, не достигая кропотливо сложенных волос и идеально выглаженной одежды. Хубертс бы мог направиться следом, мог бы кинуть в след что-то язвительное, смешав то с раздражающей этих двоих улыбкой, но делать этого не стал. Наоборот, он лишь подошёл ближе к окнам холла и остановился возле них, вновь ощущая странную тяжесть, словно его гложило нечто изнутри. Голубые глаза же в очередной раз устремились к городу, в его бессонную жизнь, где сходились бурные потоки всевозможных отраслей. Жизнь, до какой реформатору не было никакого дела сейчас. Ему не было дела ни до времени, ни до погоды, ни даже до повестки следующего дня. Мысли густой пеленой накрывали сознание, вынуждая утопать в них с головой и не давая права даже на малейший вдох живительного кислорода. — Господин Хубертс. — Раздалось чуть раздраженное откуда-то сбоку, вырывая начальника из губительного водоворота и вынуждая рассеянно обернуться на звук. Обернуться и встретиться взглядами с Эрнстом, что все так же напряжённо стоял у входа, словно несколько минут назад не сгинул прочь вместе со своей хозяйкой. — Госпожа Альтманн приказала довести вас до метро. Под зонтом. — Последнее слово мужчина произнес с каким-то вычурным нажимом, словно ему проще было бы облить Стивена с ног до головы ледяной водой или просто оставить мокнуть под дождем. — Альтманн? Меня? Надо же, оказывается, и у змей есть сердце. — Шутка, брошенная скорей для самого себя, была воспринята Мюллером явно не слишком хорошо, судя по тому, как уголки его рта чуть сползли вниз, готовые словно вот-вот перейти в оскал. — Передайте ей мою глубочайшую благодарность. Не медля ни минуты, Стивен уверенно ступил навстречу агенту, пока внутри всколыхнулся целый рой мыслей. Вопросы сами собой сыпались на голову, в то время как ответов откровенно не предоставлялось. Альтманн и такая забота? Нет, это уже что-то из разряда фантастики. Возможно, это был невербальный намек или еле различимая подсказка, что должна была дать ответ на какой-то вопрос. Однако найти в этом месте что-то большее Хубертс попросту не мог. Не мог увидеть и прочувствовать что-то кроме лёгкого наслаждения от такой близости с агентом. Когда ещё ему выдастся такая возможность? Возможность идти вот так рядом, под зонтом, и не абы с кем, а с самим Эрнстом Мюллером, что безмолвно сопровождал реформатора, будто не Лотта, а Стивен был его прямым начальником. Один зонт, двое мужчин, сильный ливень и странное умиротворение, что удалось ощутить за тот короткий миг, что они шли вместе. Умиротворение, приятно обволакивающее душу и сердце, и такое редкое в их времена. Жаль, что этот момент нельзя поставить на повтор, как в каком-нибудь магнитофоне. Будь такая возможность — Хубертс бы с удовольствием проживал этот момент вновь и вновь. На следующий день, стоило часам показать заветные «12:00», как Стивен особенно бодро вскочил прочь из-за стола, чуть ли не бегом направляясь вон из собственного кабинета, лишь бы только застать одного единственного человека в протекторной. И ведь застал. Застал Лотту, мирно попивающую кофе у окна и с неким подозрением посмотревшую в сторону несущегося к ней, подобно урагану, Хубертса. Тот, стоило достичь позволительно расстояния, поравнялся с женщиной, вновь озаряя собственное лицо веселой улыбкой и неожиданно начиная разговор, что обычно делал весьма редко. — Неужели вы все-таки согласны на мою реформу общественного транспорта? — С энтузиазмом поинтересовался мужчина, совершенно не скрывая некого триумфа, вполне свойственного для человека, что получил таки желанное. — Что? Конечно нет. — Резкость, с какой разбили на мельчайшие осколки всякие ожидания Стивена, была сравнима с точным выстрелом в голову, не оставляющим шансов на жизнь. Хубертс же, словно пораженный в самое сердце, на глазах потерял часть былого энтузиазма, но все так же пытался удержать привычную улыбку, словно ещё имея крупинки надежды. — Но... — Растерянность, одолевшая реформатора, как и ответ коллеги, практически выбили его из колеи, вынуждая на мгновение потеряться, но после стремительно вернуться в правильное русло. — Я думал, ваш жест с Мюллером был направлен именно на это... — Какой ещё жест? — Одна из чужих бровей мигом скользнула вверх, словно Стивен произнес неслыханную глупость или дерзость в отношении Лотты. — Ну как же... Вы ведь попросили Эрнста довести меня до метро под зонтом. — Ситуация с каждой новой секундой приобретала все более и более запутанный оборот, вызывая в душе Хубертса отнюдь не приятные эмоции. — Я? — Лицо женщины исказилось ни то сдержанным удивлением, ни то еле различимым отвращением, что сквозь маску извечной военной выдержки никогда не пробивались. — Я бы никогда такого не приказала. Именно эти слова стали последними в их скованном диалоге, после какого Лотта, словно более не желая делить одно пространство с Хубертсом, направилась прочь, оставляя того один на один со своими мыслями. Мыслями, в каких реформатор окончательно запутался.