Тише, чем гром

«Я не человек, с которым можно быть. Но я человек, который смотрит на тебя — и жалеет, что не умеет быть лучше».

День после удара. Тишина между ними звенит. Он просыпается с ощущением, будто на щеке осталась горячая ладонь. Не синяк — отпечаток. Не физический. Мысленный. Сынмин лежит на спине, не двигаясь. Потолок смотрит на него, как судья. В груди — мешанина: обида, злость, страх, и… ...и что-то, от чего его самому тошно. Потому что в том моменте — когда Минхо его ударил — была жизнь. Честность. Чистое, голое внимание. И это возбудило, как бы ни было отвратительно признавать. Он не знает, как теперь дышать рядом с ним. Как смотреть в глаза. Позднее утро. Кухня. Он спускается последним. Не ест. Не говорит. Только пьёт воду, будто это может стереть воспоминания. Минхо сидит у окна. В телефоне. Сынмин чувствует его взгляд неподвижно. Тот даже не смотрит на него — и всё равно смотрит. Он проходит мимо, плечо почти касается плеча. Спина холодеет. Он не хочет этой близости. И жаждет её. Хан бросает что-то смешное. Феликс хихикает. Чан хлопает в ладони. Они живут, как будто ничего не случилось. А Сынмин? Сынмин горит изнутри, и никто этого не видит. Репетиция. Он старается. Превозмогает. Повторяет движения с отточенной злостью. Минхо ведёт её с каменным лицом. Даёт указания — ровно, без нажима. Не приближается. Не смотрит. И это — больно. Потому что хуже удара — только равнодушие после него. И вдруг: — Сынмин, шаг назад. — Тише, — добавляет Минхо. — Ты сбиваешь других. Сынмин сжимает кулаки. — Может, мне сразу выйти отсюда? — Или ты ударишь меня прямо на сцене, чтобы было по твоим правилам? Тишина. Все замирают. Минхо поднимает на него глаза. В них — усталость. Настоящая. Почти... человеческая. — Перерыв 10 минут, — бросает он другим. Те быстро выходят. Остаются вдвоём. — Ты мог хотя бы сказать что-то, — выдыхает Сынмин, впервые за день глядя прямо. — Я не прошу объяснений. Просто... хоть что-то. Минхо молчит. — Трус, — добавляет он тихо. — Не из-за удара. Из-за молчания. И тогда Минхо подходит. Не быстро. Не угрожающе. Просто — ближе. — Думаешь, я не сказал, потому что мне всё равно? Сынмин не отвечает. Минхо останавливается в шаге от него. — Я не сплю с той ночи. — Потому что каждый раз, когда закрываю глаза, вижу, как ты отшатываешься. — И мне хочется сломать себе руку, чтобы не иметь возможности тебя тронуть. Сынмин моргает. — Но ты не сломал. — Потому что я не смелый. Я трусливый, ты прав. Минхо говорит спокойно, но в голосе — треска. Он держится на последней нитке. — Скажи, что ты меня ненавидишь. Скажи, что я тебе отвратителен. — Он делает полшага ближе. — Только не молчи. Сынмин смотрит на него. Губы приоткрыты. — Я не знаю, что я к тебе чувствую, — шепчет он. — Но если бы я тебя ненавидел… …мне бы не было так стыдно за то, что я хочу, чтобы ты снова меня коснулся. Тишина. Тяжёлая. Как после признания. Минхо замирает. — Сынмин… Тот отступает. — Не подходи. Но в голосе — не страх. А трепет. Сопротивление, которое хочет быть сломленным. Минхо делает шаг назад. — Хорошо. Я не буду тебя трогать. Пока ты сам не захочешь. Ночь. Комната Сынмина. Он трогает щеку, где был удар. Закрывает глаза. Пальцы дрожат. Не от боли. От памяти. От желания. Стыдного, мерзкого. Настоящего. Он впервые понимает, что этот путь — не про вражду. А про то, как любовь может рождаться из самого уродливого. Поздний вечер. Тренировочная комната. Сынмин остаётся после всех. Он бьётся в танце, как в сражении. Каждое движение — осколок злости. На Минхо. На себя. На то, что никак не исчезает: ощущение, что где-то глубоко внутри он всё ещё хочет быть рядом с ним, несмотря ни на что. Он разворачивается — и застывает. Минхо стоит у дверей. — Я знал, что ты останешься, — тихо говорит тот. Сынмин вытирает лоб рукавом. — И что? Будешь следить теперь? — Нет, — Минхо подходит ближе, но не переходит черту. — Я просто… Мне нужно было видеть, как ты дышишь, когда думаешь, что никто не смотрит. Пауза. — Это какое-то больное наблюдение, — хрипло говорит Сынмин. — Возможно. Но я больной, Сынмин. — Минхо говорит это без вызова. — Я сломан, и я знал это раньше, чем поднял руку. Сынмин отворачивается. — Тогда зачем ты это сделал? Тот молчит. — Зачем ты меня ударил? — Потому что ты сказал правду, — голос почти срывается. — И я не знал, как остановить тебя. Ты пробиваешь мою броню — слишком легко. Ты делаешь больно — просто тем, что не боишься быть настоящим. А я… не умею. Сынмин зажмуривается. — Так ты решил — сломать меня? Чтобы было честно? Минхо делает шаг ближе. Теперь расстояние — в дыхание. — Нет. Я сделал это… потому что я не смог справиться. И теперь я с этим живу. Каждый чёртов день. — Он поднимает руку, будто хочет коснуться — и останавливается. — Я не прощаю себя. Не прошу, чтобы ты простил. — Тогда зачем ты пришёл? — Чтобы сказать: я не хочу терять тебя. Даже если не заслуживаю тебя рядом. Минуты молчания. Сынмин смотрит на него. В этом взгляде — злость. Обида. И что-то намного сложнее. Он приближается сам. Лоб — к лбу. Не как поцелуй. Как вызов. — Не подходи, — шепчет он, оставаясь на месте. — Но не отпускай. И Минхо… остаётся. Не касается. Просто стоит. Дышит рядом. Двое — на грани. Между ненавистью и чем-то, что пугает сильнее любого удара. Позже. В комнате Минхо. Он достаёт старую записную книжку. Открывает её на чистой странице. Пишет:

«Я никогда не был добрым. Но рядом с тобой — хочу научиться».

«Я не прощаю себя. Но, может, однажды ты простишь — и я научусь быть лучше».

«Это не искупление. Это — признание».

«Я чувствую тебя под кожей. И мне страшно от того, как сильно я тебя хочу — и как мало умею тебя любить».

Он закрывает тетрадь. В комнате — тишина. Но внутри — что-то меняется.