Ладони к небесам

Ободранные колени холодила влажная после дождя трава. Клара копала, изломанные ногти кровоточили, выскребая землю и мелкие гладкие камешки. Такая крохотная ямка не повредит. Мать Бодхо не обидится, если чуть-чуть подкопать, а внутрь вложить сокровище и снова засыпать. Какую-нибудь красивую вещицу, как подарок. Дети так делали. Секретики, они называли это так. Клара копала, чтобы быть такой же. Детство незаметно ускользало, а вместе с ним и её Чудеса. Может, хоть так, может быть, пожалуйста, я остановлюсь, не вырасту дальше. Буду своей в Многограннике, через эти детские игры, через половинку яблока в левом кармане, через мои руки, которые... она подняла их, закончив работу. Перепачканные комьями земли, ледяные, дрожащие. Такими не совершишь ни одного, даже самого жалкого чуда. Она медленно, словно совершая ритуал, вложила вещицу. Красивая старая заколка, украшенная какими-то камнями. Подобрала возле главного сквера. Жива ли её владелица или пала в борьбе с Песчанкой, она не знала. Засыпать было проще. Комья ложились друг на дружку, слипались, ещё сверху разровнять, и всё, вот так. Пусть мать Бодхо примет. Клара встала, отряхивая коленки. Вокруг мягко шелестела, нашёптывая что-то, трава. Мягкая, дурманная. Тучи набухали, как смоченная докторская вата, вот-вот готовые пролиться. Бр-р. Нет. Никаких докторов. Они взрослые. Они сильные. Хотя... куда там взрослые. Один корчит из себя не пойми что, чтобы никто не догадался о том, как ему страшно. Второй прошибает лбом любую стену, того и гляди своим бычьим упорством снесёт сам Многогранник. Только бы им хватило ума договориться... вместе, только вместе, они трое накрепко связанные, красными нитями тесно-тесно, будто какие-то куклы. Понять бы ещё, как плясать. А она... да что. Тощая бесполезная птица, облезлая, клюёт по чужим людям и пытается принести какую-никакую пользу. Открыла глаза — незнакомо, страшно. Землёй пахнет... и есть ли вообще сестрица, или она сама не знает, чего хочет, вот и на неё скидывает? Святая... поверить бы в это, как раньше. Снова стать сильной. Могущей. Оживить руки. Доказать всем! Совершить что-то такое, невозможное, немыслимое, чтобы весь Город наконец перестал смотреть, как на прокажённую. Хочу стать своей. Не найденной в могиле, а родной. Хоть кому-нибудь. В животе заурчало. Поесть бы... в кармане лежало ещё три отмычки, так что надежда была вполне весома. Святая не святая, а в домах не каждый покормит. А внутри... в самом дальнем, внутреннем потайном кармашке... секрет, о котором Самозванка боялась признаться даже себе самой. Выменянная ампула морфия. Однажды, когда будет совсем невыносимо, когда шея сломается под тяжестью головы от снов. Давящих, кричащих, осуждающих, липких, как комья терракотовой глины, где она снова и снова не успевает спасти. Кого? Город. Многогранник. Лежащего на скамейке заражённого со щетинистым лицом. Хоть кого-нибудь. Дождь всё-таки полил. Холодный, затекающий за шиворот и щекочащий тёплый живой позвоночник в проеденном молью свитере. Ничего. Дождь это ничего. Поёжишься и только. Ко мне зараза не липнет. Пока священно веришь в это, ничего не произойдёт. Взрослые этого не знают. Вот только бы... хоть кого-нибудь. Хоть кого... Самозванка подняла дрожащие перепачканные в земле ладони. Линия жизни уходила куда-то далеко, заканчиваясь едва ли не на запястье. — Ладони к небесам... и смерть долой. Прошептала, хрипло, но упрямо. Свела вместе брови, чтобы придать уверенности. Просяще, с растерянностью, но вместе с тем и с непрошибаемой твёрдостью, на которую способны только безумные и дети. Кто она теперь? — Ладони к небесам и смерть долой...