Невидимая

Новый выпуск еженедельной газеты зашелестел в дрожащих руках. Новостные выпуски уже были просмотрены, а природное любопытство требовало узнать больше деталей о том, что давно не давало покоя. На первой же странице глаза отыскали нужный заголовок. «Падение империи Токийского короля»: закрытое расследование дела Кибуцуджи и подпольной фармацевтической сети. (Специальный репортаж, Tokyo Shimbun, внутренний выпуск. Автор — Такахаси Мидори.) Два года спустя после масштабного ареста в деле, получившем в прессе неофициальное название «Падение короля», следствие завершило основную фазу расследования. В центре истории — предприниматель и глава знаменитой сети клубов «Двенадцать лун» Мудзан Кибуцуджи, официально занимавшийся ресторанным и клубным бизнесом, а неофициально — руководивший сетью подпольных лабораторий по производству психоактивных соединений нового типа. По данным источников, близких к следствию, Кибуцуджи лично курировал так называемое направление «прикрытых исследований» — проекты, в которых эксперименты велись под видом значимых исследований в области химии и разработки нейроадаптивных препаратов. На деле большая часть синтезированных веществ распространялась через закрытую сеть дистрибьюторов — среди которых, как выяснилось, были не только посредники криминального мира, но и представители легального фарм-бизнеса. Хроника разоблачения. Расследование началось почти три года назад, после обнаружения в одном из университетских лабораторных отделений токсикологических образцов с несоответствующими регистрационными кодами. Несколько сотрудников факультета фармацевтики Токийского университета были допрошены как свидетели. Среди свидетелей по делу проходили многие представители административной ячейки университета. Именно в тот период внимание полиции привлекли связи нескольких бизнес-проектов Кибуцуджи с частными научными фондами, через которые проходило финансирование ряда лабораторий. Первые оперативные задержания прошли в конце ноября: в арендованных помещениях в префектуре Сайтама были найдены контейнеры с химикатами, формулы которых позднее совпали с изъятым веществом из университетских образцов. Особенностью данного дела является тот факт, что все имеющиеся у полиции материалы дела были предоставлены самим Доумой Кибуцуджи, известным в деловых кругах как «куратор проекта» — приёмный сын и правая рука Мудзана Кибуцуджи. После его побега, предположительно, за пределы страны против него был выдан международный ордер. Суд и приговор. Главное судебное заседание по делу Мудзана Кибуцуджи длилось шесть месяцев и проходило в закрытом режиме по запросу прокуратуры. В обвинительном заключении фигурировали статьи: — организация незаконного производства и оборота наркотических веществ, — коррупционные связи с фармацевтическими фондами, политическими партиями, представителями бизнеса и иных значимых лиц, — сокрытие доходов и отмывание денег через дочерние компании, — давление на свидетелей и фальсификация документов, Некоторые свидетели утверждают про ряд убийств, пыток и насильственных преступлений от лица Мудзана Кибуцуджи, его сына и правой руки Доумы Кибуцуджи и иных лиц, близких кругу обвиняемого. Несмотря на множество косвенных доказательств, Мудзан до последнего отрицал личное участие в преступной схеме. От комментариев газете обвиняемый, его адвокат и представители отказались. Суд приговорил Кибуцуджи к пожизненному заключению без права пересмотра приговора в течение 25 лет. При этом прокуратура официально заявила, что часть его активов и дочерних структур была переоформлена на подставных лиц — и, возможно, некоторые каналы поставок продолжают существовать в тени. Вспомогательные фигуры. Имя Доума Кибуцуджи, бывшего представителя компании и куратора «фармацевтических исследований», фигурирует в отдельном досье. По предварительным данным, он анонимно предоставил следствию информацию о финансовых маршрутах бизнеса, ответственных лицах, точки расположения прекурсоров, каналы поставок и иные ресурсы, помогающие расследованию. Его анонимные показания легли в основу обвинения против самого Кибуцуджи, однако его местоположение, как официального свидетеля и соучастника преступлений до настоящего времени неизвестно. Известно лишь, что его дело выделено в отдельное производство и может быть возобновлено в случае экстрадиции. В расследовании также упоминается профессор Токи Кадзухиро, научный консультант проектов и представитель высшей администрации университета. Он был задержан наряду с главными лицами преступной организации и на данный момент находится под заключением, как и несколько других сотрудников Токийского университета. Последствия. Аналитики называют это дело крупнейшим в истории современной Японии случаем сращивания корпоративного бизнеса и нелегальной фармацевтики. После приговора Мудзан Кибуцуджи был переведён в тюрьму особого режима “Футю”, где, по данным репортёров, он проводит большую часть времени за чтением технической литературы и не общается с другими заключёнными. Формально расследование по делу «Падение империи» закрыто. Но, по данным источников в прокуратуре, в производстве остаются несколько эпизодов, связанных с отмыванием средств через медицинские фонды. Закончив чтение, Тамаё отложила газету на край стола и откинулась на спинку мягкого кресла. В груди снова появилось давящее чувство, которое возникало каждый раз, когда она вспоминала своего мужа. Бывшего мужа, хоть они и не были официально разведены. С тех самых пор, как она исчезла, сбежала из Токио и оборвала все связи, даже мыслями Тамаё старалась не возвращаться к Мудзану. Он для неё был мёртв, как и она была мертва для всех остальных. Однако прямо сейчас было невозможно игнорировать гулко колотящееся сердце. Воспоминания хаотичными кадрами всплывали в мозгу, не спрашивая разрешения. Сколько раз она ругала саму себя за мысли о прошлом. Сколько раз пыталась переключиться и не думать. Не думать о том доме, о бывшем муже, о приёмном сыне, своих родителях и о Юширо. Но сейчас казалось невозможным заставить себя не уходить в воспоминания. Прошлое буквально постучалось к ней в дверь, пронеслось за порог через страницы еженедельной газеты. Уже год, как Тамаё вернулась в Токио, и всё ещё ощущала себя на мушке. Никто не знал, включая всё ещё живого отца, о её местоположении вот уже много лет. Когда Тамаё узнала о заключении Мудзана в тюрьму — вернуться стало значительно проще, ведь она уже давно это планировала. Слишком устала от постоянной скрытности и ощущения не своей жизни. Чужое имя, чужой адрес, чужой город. Всё это окружало её на протяжении значительного времени, чтобы успеть встать костью в горле, без права на глоток воздуха. Оказавшись в родном городе, не сказать, что стало легче. Токио напоминал ей о череде совершённых ошибок, пережитых страданий и людях, которых больше не вернуть. Её вины в этом всём было предостаточно, потому скрыться и стереть Тамаё со своего лица было лучше, чем остаться ею и не смочь пережить боль. Долгое время она была Мидори Накадзима. Безликая, тихая женщина, жившая на острове Йонагуни. Из тех, с кем Мидори могла хоть как-то поговорить, был старый рыбак, живший по соседству. Он всё никак не мог понять, почему «такая милая женщина без семьи и детей», но Тамаё на это лишь врала. Сказать о том, что больше ничего от своей жизни не ждёт, было невозможно. Все те, кто был дорог, — либо мертвы, либо потеряны. Жить на отдалённом острове было подобно пытке: Мидори устроилась в местный магазинный склад и жила подобно ночному зверю — ни шагу на солнечный свет, сторонясь людей и пребывая остальную часть жизни дома, если работы не было. Заниматься медициной было нельзя — мало ли где всплывёт информация о новом медицинском работнике. Тамаё считала, что заслужила подобную жизнь. В конце концов, она могла выбрать смерть, но не пожелала отправиться за Юширо. Юширо. Если и был в этом мире человек, который любил её искренне и самозабвенно, то это был он. Заслуживала ли Тамаё подобных чувств? Скорее нет, но судьба распорядилась иначе — Юширо стал светом в её тёмном царстве. Поддерживал, помогал, любил её без остатка и всеми силами пытался вытащить Тамаё из лап чудовища, которое пожирало и высасывало все соки. Мудзан узнал о нём почти случайно. Встречи с Юширо были редкими, осторожными и недолгими. Тамаё должна была понимать, что ничего не пройдёт мимо глаз Кибуцуджи. Если не он, то его верные псы с радостью выведут Тамаё на чистую воду, чтобы выслужиться и получить свои крохи внимания от хозяина. Как же беспечна она была, вскружив себе голову любовными переживаниями. Никто не относился к ней так, как Юширо. — Кажется, ты забыла, что я могу сделать с тобой и твоим драгоценным коллегой. Только то, что он работает на меня, немного даёт ему времени. — Не думай, что с твоим Юширо я ничего не решу. Почему они вдвоём так медлили и не убежали раньше? Мудзан давал им возможность это сделать, всячески медля со своими решениями. Тамаё много раз думала — почему. Не могла понять, почему столь жестокий и беспринципный человек не расправился с ней сразу, как только узнал о её чувствах к другому. Тамаё знала, что Мудзан испытывал к ней нездоровую привязанность. Даже привязанностью это было не назвать — зависимость, более подходящее слово. После угроз мужа ей хотелось подстелить себе «мягкую перину» для побега: забрать родителей, накопить денег и убежать. Беременность от Кибуцуджи не входила в её планы. И здесь, надо сказать, Тамаё слукавила бы, если б даже только внутри себя утверждала, что Мудзана она лишь ненавидела. Это была бы полуправда. Тамаё считала себя мерзкой, дефективной и больной женщиной, которая испытывала тягу к своему мучителю. Мудзан был ею одержим, а ей так нравилось быть предметом его одержимости. Потому отношения между ними, как супругов, сохранялись. Тамаё часто проводила ночи со своим мужем, лишь на время забывая о своей ненависти, но чувствуя её сильнее с каждым новым утром. И именно эта ненависть убеждала её, что родить ребёнка от такого чудовища — значит привести в мир его продолжение. Значит, навсегда сделать себя его рабыней. Она тщательно пыталась защититься от внеплановой беременности, но Мудзан думал на пару шагов вперёд, подменяя таблетки. Тамаё с горечью вспоминала тот день, когда узнала о своём положении. Горьким было и решение избавиться от него, пытаясь сбежать вместе с Юширо. Как же наивна она была, как глупа, что понадеялась на чудо и своё везение. День, когда её вернули домой после неудавшегося побега, она не забудет никогда. Мудзан привёл её в тёмный и тесный дом, расположенный на территории их особняка. Это место служило складом и хранилищем сплетен для прислуги. Тамаё не бывала здесь слишком часто, чтобы связать это место с какими-либо переживаниями. Но теперь, когда Мудзан толкнул её вглубь дома, она решила, что этот дом станет её могилой. — Подлая, грязная крыса. Неужели думала, что сможешь скрыться? — голос Мудзана металлическим скрежетом ранил слух. — Просто убей меня, просто убей! — кричала Тамаё, схватившись за затылок. Кибуцуджи вырвал ей клок волос, пока тащил в это место. — Обязательно. Только сначала дождёмся особого гостя, милая. Сердце Тамаё пропустило удар. Перед побегом они с Юширо договорились встретиться в особом месте, добираясь туда поодиночке. Об этом знала лишь она и он, обговорив детали в месте, где никто не мог подслушать. Мудзан не мог его найти, не мог же? Надежды разбились на мелкие куски, впиваясь в кожу. Юширо был доставлен спустя несколько минут — побитый и израненный, с яростью и ненавистью во взгляде, направленном на её мужа. Юширо стоял на коленях со связанными позади руками. Лицо в крови, губы порваны, глаза всё ещё полны отчаянной веры — в неё, в Тамаё. Даже сейчас он не сводил с неё взгляда, будто пытался успокоить, сказать: «я рядом». Тамаё увидела, как Мудзан жестом указал своим прихвостням выйти за дверь. Теперь они были втроём. Мудзан стоял напротив, неторопливо закатывая рукава на своей белой рубашке. — Вы двое вызываете лишь отвращение. Тамаё, ты правда предпочла сбежать с… этим? — Кибуцуджи прошёлся алым взглядом по наполненному яростью Юширо. Он поднял пистолет, глянцевый металл блеснул при свете лампы. Тамаё вскрикнула, рванулась вперёд, но рука мужа мгновенно схватила её за волосы, пригибая к себе, заставляя смотреть. — Не смей! — выдох сорвался почти рыданием. — Не трогай его, прошу! — Ты ведь сама это допустила, — тихо сказал Мудзан, как будто объяснял очевидное. — Ты предала меня. А теперь — смотри, чем это заканчивается. Я удивлён, что приходится повторять такие вещи. Выстрел разорвал тишину. Юширо согнулся, издав оглушительный крик боли. Кровь залила рубашку, быстро растекаясь по полу. Воздух наполнился тяжёлым запахом пороха и крови. Мудзан выстрелил ему в живот, чем обрёк на медленную смерть и сильные страдания. Тамаё закричала — сипло, беззвучно, будто горло сжали изнутри. Она рванулась снова, но Мудзан удержал её одной рукой. — Эй, щенок, — окликнул Мудзан, глядя на Юширо. — Ты ведь хотел быть её героем, да? Хотел спасти свою подстилку? — Он наклонил голову, как будто прислушиваясь к его сиплому дыханию. — Не учёл лишь, что она всегда принадлежала мне. Второй выстрел. Тело Юширо обмякло. Голова опустилась на бок, и глаза, всё ещё открытые, смотрели куда-то мимо неё. Тамаё застыла. Руки дрожали, сердце билось так громко, что казалось — вот-вот вырвется наружу. Мудзан отпустил её волосы и сделал шаг назад, как будто любовался картиной. — Знаешь, что самое мерзкое, Тамаё? — его голос стал тише. — К тебе единственной я относился с любовью. Как же глупо с твоей стороны это не оценить и так подло предать меня. Она подняла на него глаза, полные ужаса и отвращения. — Любовь?.. — прошептала она. — То, что ты делаешь, не имеет к любви никакого отношения. Он усмехнулся. — Конечно. Ты же всегда считала себя всех умнее. Будто сама знаешь, что это такое. Ты всего лишь несмышлёная глупая девка. Всё, что у тебя было, — это я. Он подошёл ближе, склонился к самому её уху и шепнул: — Если бы у вас, — Мудзан кивнул в сторону истекающего кровью Юширо, — всё вышло и вы сбежали, как думаешь, насколько быстро ты вернулась бы в мои объятья? Какое счастье, что я не прощаю предателей. Тамаё не ответила. Вырвавшись из ослабшей хватки мужа, она подползла к телу Юширо, прижав его руку к своей щеке. Плечи мелко дрожали. Мудзан выпрямился. — Здесь ты и останешься. Подумай напоследок обо всём, о чём я тебе сказал. Он медленно направился к выходу, не оглядываясь. На пороге остановился, бросил короткий взгляд через плечо. — Воды тебе никто не принесёт. Еды тоже. Не пытайся кричать — никто не услышит. Он добавил ласково, будто говорил с ребёнком: — А если услышат… всё равно не помогут. Дверь захлопнулась. Металлический замок щёлкнул глухо, будто поставил точку. Тамаё осталась в темноте. Только тусклый свет из маленького окна выхватывал мёртвое лицо Юширо. Она медленно сползла на пол и легла, прижимаясь к его телу. В этом и было наказание Мудзана — она должна умереть здесь от голода и жажды, рядом с разлагающимся телом своего возлюбленного, который погиб из-за неё. Она потеряла счёт часам и дням, находясь внутри запертого дома. Какое-то время Тамаё сидела рядом, уперевшись взглядом в одну точку. Горло саднило от криков, а лицо оставалось влажным от слёз. В какой-то момент она ловила себя на мысли, что ещё может остановить кровь, зашить рану, влить в вену лекарство. Было понятно, что она находится рядом с телом внутри этого дома уже больше суток. Тамаё снова и снова вытирала Юширо лицо, руки, грудь, хотя понимала — это бессмысленно. Всё равно из-под бинтов проступала кровь, густая, почти чёрная, и, кажется, даже она уже пахла смертью. Она перестала считать время: день, ночь, утро — всё смешалось в вязкий, тошнотворный туман. Голова кружилась от вони, но выйти она не могла. Пыталась кричать, стучать по стенам, но голоса не хватало. Мудзан, конечно, знал, что так и будет. На следующий день она начала разговаривать с ним. Потом начала видеть — или думать, что видит, — как Юширо дышит. Как подрагивают его пальцы. Подходила, касалась — и вновь сталкивалась с холодом. Ночью ей казалось, что он зовёт её по имени. Что где-то рядом, за стеной, он стоит и стучит, требуя открыть. Она стала бояться света — он выхватывал из темноты тело и делал его чужим, страшным, восковым. В темноте было легче верить, что он жив. Память начала путаться: она не могла вспомнить, сколько прошло дней, спала ли вообще, ела ли когда-нибудь. К концу второго дня она уже почти не говорила. Лежала рядом с ним, уткнувшись в грудь, прислушиваясь к мёртвому дыханию, будто могла вернуть его к жизни просто этим касанием. В какой-то момент она перестала бояться. Осталась только тупая, физическая усталость — как после болезни. Она всё ещё шептала что-то, но уже не понимала слов. В какой-то момент, на третий или четвёртый день, она услышала за дверью скрежет и звук отодвигающегося засова. Тамаё так привыкла к галлюцинациям, что даже не стала тратить силы на поворот головы в сторону выхода, прекрасно зная, что сейчас всё закончится. Она закрыла глаза, желая наконец приблизиться к своему логическому концу и уйти вслед за Юширо. К губам прислонилось что-то прохладное и влажное, будто кто-то приставил горлышко бутылки с водой, чтобы она попила. Едва разлепив веки, Тамаё мутным взглядом пыталась разглядеть образ, что пытался привести её в чувства. — Ми… Митсу… чт… — голос её совсем не слушался. — Ч-ш-ш, молчите, госпожа. Прошу, только не шумите, иначе нас обеих погубите. «Оставь меня, оставь меня, оставь меня», — проносилось у неё в голове, пока Митсу возилась с её телом, пытаясь поднять и сдвинуть. Сознание покинуло её, как только щёку коснулся холодный ночной воздух. Тамаё вздрогнула, вынырнув из своих ужасных воспоминаний. Она была обязана своей никчёмной жизнью служанке, что работала в доме Кибуцуджи. Митсу — словно тихая тень, незаметная и преданная своему хозяину. Вряд ли Мудзан когда-либо вообще догадается о влиянии Митсу на побег его жены. Тамаё пыталась узнать судьбу служанки, но отчего-то была уверена — он будет в последнюю очередь подозревать именно её. «Он слишком безразличен к людям, что его окружают. Оттого становится слепым». Тамаё молилась за жизнь Митсу и надеялась, что та никогда не познает гнев Кибуцуджи. В её молитвах Доума тоже занимал особое значение. Мальчик, которому не повезло оказаться игрушкой в руках такого чудовища, как её муж. Тамаё чувствовала и свою вину перед ним: возможно, относись она к нему с большим принятием и материнской любовью, он смог бы сохранить в себе способность оставаться человеком. Но Тамаё была слишком сломлена, чтобы стать матерью для этого ребёнка. «Где бы он ни был, пусть судьба будет к нему терпелива. Он больше меня заслуживает прощения», — подумала Тамаё, глядя в окно.

***

Странное чувство нахлынуло резко, будто кто-то накинул на него одеяло, пытаясь согреть. Будто кто-то думал о нём сейчас и молился за него. Доума хмыкнул сам себе, отпив красную, словно кровь, жидкость из холодного бокала. Никто не будет молиться за него, никто не будет желать ему хорошего. Он сам себе хозяин и бог, и придётся молиться за себя самому. Дом, где он жил, стал ему менее противен за последний год. Он с лёгкой грустью вспоминал о родине, понимая, что в Японию ему дорога закрыта. Он бежал оттуда так быстро, как мог, — сначала находя убежище в Пусане, а затем, в штате Огайо, в совершенно чуждой ему стране. Городок к югу от Кливленда — с серыми домами, одинаковыми почтовыми ящиками и людьми, которым на него наплевать. Идеальное место, чтобы никто не нашёл его и где бы он мог предаваться воспоминаниям и горькому самоуничижению. Он снял небольшой дом у пожилой пары, а позже — выкупил его. Денег Доума взял с собой предостаточно, чтобы не переживать о голодной смерти в канаве. Новые документы на имя «Эндрю Кусагава» тоже получилось сделать легко. Теперь он — житель свободных штатов, где жили когда-то его предки, пока не уехали в Японию. Так он говорил милой старушке, что продавала ему свой дом. Первое время он почти не выходил из дома, бесконечно проматывая новостные каналы Токио. Доума был в курсе всего, что происходило с делом. «Падение империи» — называли его газетчики. Доума был согласен с таким названием, ведь Мудзан действительно считал себя королём, а Токио — своей империей. Доума часто сидел на веранде, иногда курил, иногда пил вино и наблюдал за тихими улицами и соседскими дворами. Иногда ему снилось, что он всё ещё в Токио. Что за окном вид на цветущий сад возле его дома, а не белые заборы. Он просыпался и долго не понимал, где находится, иногда водя рукой по простыни рядом, будто пытаясь кого-то найти. Вечерами он открывал ноутбук и использовал его для написания электронных писем. Ничего из того, что он писал, не отправлялось, однако так Доума чувствовал себя лучше. Иногда он писал Мудзану, чаще — Шинобу. Очень хотелось узнать, что именно думала Кочо о нём спустя столько времени. Прочла ли она то письмо? О чём думала, когда читала? Он был рад, что решился на этот шаг и перед своим побегом всё-таки отправил ей своё последнее слово. Со временем Огайо стал меньше раздражать, а люди в городе всё реже вызывали отвращение. Доума меньше думал о том, что хуже места не найти. В какой-то момент он понял, что стал его частью. Просто человек в маленьком городке, где никто не знает, кто он. Угрызения совести не сильно терзали его душу — это было даже немного странно. Пройдя через множество ошибок и преступлений, Доума считал себя достаточно бессердечным, чтобы потерять сон из-за всего происходящего в прошлом. Теперь его занимали иные мысли. Иногда, ворочаясь в своей постели и прислушиваясь к звукам скрипящего дома, Доума не понимал, что же делать со своей жизнью дальше. Рядом не было никого: ни ублюдка-отца, к которому привык, ни Кочо, которая наверняка его теперь ненавидит, ни помощников, ни знакомых, ни даже верной Митсу — бессменной служанки в доме Кибуцуджи. От этого его разъедала саднящая тоска, которую можно было спутать с желанием вернуться в родную Японию. Ему нужна была цель. Жизненная. Любая, которая заставила бы его хотеть вставать по утрам и не чувствовать себя бессмысленным куском дерьма. Доума не имел иллюзий относительно своего прошлого — там он тоже не приносил чего-то божественно-прекрасного в этот мир, однако жизнь его была интересна ему самому. Она имела вкус. Сейчас же — пресная и гадкая, как застоявшаяся вода в душной комнате. Дни сменяли друг друга, а Доума всё пытался понять, что могло бы его вернуть к жизни. Внутренний зверь рвался наружу, скуля и царапая нутро. Не было понятно, как утолить эту жажду. Тело требовало разрушений, к которым привыкло. Кто-то бы наверняка предложил ему психотерапию — как панацею для его разбитой психики. Но Доума не был идиотом. Любой терапевт, узнав детали его жизни, тут же натравил бы на него полицию. В один из вечеров Доума бесцельно щёлкал каналы кабельного. Наткнувшись на уже знакомую заставку выпуска новостей, вдавил кнопку громкости, чтобы лучше расслышать. — В Японии возобновлено одно из самых громких уголовных дел последних лет, — начала ведущая. — Сегодня в Токийском окружном суде принято заявление о пересмотре дела Кибуцуджи Мудзана, ранее осуждённого за организацию наркосети и ряд тяжких преступлений, включая похищение и насилие. На экране показали архивные кадры: полицейские ленты, камеры, слишком знакомый особняк, в котором Доума проводил своё детство. — Как сообщает наш корреспондент, с новым заявлением выступил отец Тамаё Кибуцуджи, бывшей супруги осуждённого. По словам заявителя, следствие по делу двадцатилетней давности было проведено с грубейшими нарушениями. Мужчина утверждает, что его дочь была убита собственным мужем, а дело замято при содействии влиятельных лиц. Доума подался вперёд, зацепившись взглядом за фотографию на экране, по всей видимости добытую из семейного архива: на ней была изображена Тамаё, сидевшая рядом с Мудзаном. Оба молоды и, вероятно, ещё не так долго вместе. Тамаё не выглядела разбитой и холодной. Блеск взгляда, отражённый на фотографии, Доума никогда не видел в этой женщине. — В ходе повторного расследования были допрошены бывшие работники дома Кибуцуджи. Несколько свидетелей подтвердили, что после убийства коллеги Тамаё — врача и исследователя Юширо Такасаки — женщина долгое время находилась запертой в доме по распоряжению мужа. Дыхание сбилось, а пульс ускорился. Сейчас впервые Доума слышал новые детали того дня, про который не смел говорить никто. Волнение накрыло его с головой, и он не заметил, как отставил бокал с вином на дальний угол тумбы. — Однако, согласно показаниям одной из бывших служанок, женщины, имя которой не разглашается, спустя несколько дней после убийства коллеги Тамаё удалось бежать из особняка. Женщина утверждает, что оказывала помощь пострадавшей. Её показания признаны достоверными. Память лихорадочно подкидывала образы всех слуг, находившихся и работавших в доме Кибуцуджи. Кто это мог быть? Никто никогда не смел идти против Мудзана, ведь это означало смерть. И не просто смерть, а мучительные издевательства, заканчивающиеся смертью. — Местонахождение Тамаё Кибуцуджи остаётся неизвестным. Следствие предполагает, что ей удалось покинуть страну. Её отец, не так давно похоронивший жену, желает возобновить поиски пропавшей дочери. — Жива… — прошептал он. Пальцы сжали пульт, отчего пластиковая крышка жалобно треснула.

***

Гию прижался спиной к холодной двери, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. В висках стучал пульс, а внизу живота тугим узлом тянуло напряжение. Он чуть не поцеловал её. Он почти это сделал, почувствовав, что она хочет того же. А может, это его больное воображение? Желаемое переводится в действительное? Томиока устало прижал ладонь к лицу, успокаивая самого себя. Ему стоило лучше держать себя в руках, но весь этот день, наполненный переживаниями… Алкоголь за праздничным ужином наверняка подлил масла в огонь, распаляя и так томившееся внутри желание вновь быть вместе с Шинобу. А может, к чёрту это всё? Зачем ходить вокруг да около, без возможности узнать, что именно думает по этому поводу сама Кочо. Если она боится возобновлять отношения — пусть скажет об этом. В конце концов, ждать можно целую вечность, так и не решившись на главный шаг. Гию хмыкнул внутри себя: забавно, что это воспринимается первым шагом, учитывая их прошлое и четырёхлетние отношения. Первые шаги уже давно были. Томиока обернулся лицом к закрытой двери своего номера, прокручивая в голове случившееся несколько минут назад. Они стояли в приглушённом свете, в пустом коридоре и явно оба хотели коснуться друг друга. Гию это не могло показаться, он слишком хорошо знал этот взгляд, чтобы спутать его с чем-то иным. И он поцеловал бы её, если бы Шинобу не отвела взгляд, густо покраснев. Её замешательство рассеяло наваждение, и он тоже вернулся в реальность, где они оба пока не понимают, что делать с тем, что происходит между ними. Гию коснулся дверной ручки, медленно повернув её в сторону. Он выглянул в пустой коридор, уперевшись взглядом в дверь напротив. Может, она уже легла спать, и он помешает? Он решительно вышел за порог, не давая себе возможности передумать. В конце концов, он не помнил, чтобы Шинобу обладала способностью засыпать за пять минут, а значит — он вряд ли её разбудит. Томиока занёс руку, чтобы постучать, когда услышал, что с той стороны послышался звук открывающейся щеколды. Шинобу открыла дверь, будто все эти минуты ждала его прихода. Может, так и было? Гию ощутил новую волну распаляющегося тепла в груди. — Я… — Привет… Они начали говорить одновременно и в ту же секунду оба замолчали. Гию вдруг понял, что растерял все слова и не знает, что говорить. Подобно влюблённому школьнику стоит перед девушкой своей мечты и не может двух слов связать. Стало даже смешно от того, как глупо он выглядит со стороны. — Подумал, что… — Извини, чт… Опять заговорили одновременно, рассмеявшись от глупости ситуации. Шинобу широко улыбнулась ему, жестом дав понять, что даёт ему право начать первым. — Хотел сказать, что этот день тоже для меня особенный. Видеть тебя на сцене, видеть, как ты счастлива и добилась, чего хотела, — это… тоже делает меня счастливым. Шинобу полностью вышла за порог, встав ближе к нему. Гию почувствовал, как всё вокруг снова смазывается, оставляя в пространстве лишь её взгляд и голос. — Твои слова… многое значат для меня, — Шинобу сделала ещё один шаг к нему, — как и то, что ты был рядом в этот день. Он сделал рывок навстречу к ней, готовый совершить то, на что не хватило храбрости десять минут назад, как вдруг услышал звук открывающейся двери в конце коридора. Они обернулись одновременно, подумав об одном и том же. Это может быть Сабито. Кто, как не он, может испортить момент. Шинобу схватила его за руку, и в это же мгновение он оказался в темноте её номера, прислонившись лопатками к закрытой двери. Несколько секунд они смотрели друг на друга, пока не разразились звонким смехом, понимая абсурдность данной ситуации. И правда, как школьник. Прячутся непонятно зачем. Хотя Гию прекрасно понимал, почему именно ему не хотелось бы быть увиденным его другом вместе с Шинобу. Пока они с Кочо не поговорили, рассказывать Сабито будет нечего, а вопросами он достанет даже мертвеца. Не говоря о том, что такой интимный момент может быть испорчен болтливыми свидетелями. — Это мог быть и не Сабито, — продолжая сдавленно смеяться, проговорила Кочо. — Это не важно. Зато теперь я у тебя в номере, — с хитрой ухмылкой ответил Томиока. И, не без удовольствия, подметил, как Кочо перестала смеяться. Веселье и смех ушли на задний план, уступив место смущению и… желанию. Он знал этот взгляд. Так она смотрела на него, когда они оставались одни в его доме. Так она смотрела на него, когда он впервые поцеловал её в стенах его школьного кабинета. Так она смотрит на него сейчас, а у него сердце рискует выпрыгнуть. — Шинобу… — на выдохе произнёс он её имя, качнувшись навстречу к ней. Её губы были мягкими. Именно такими, какими он их помнил. Они двигались с какой-то особенной уверенностью, которая заставляла сердце Томиоки сбиваться с ритма. Он провёл ладонью по её щеке, чувствуя, как кожа под пальцами теплеет. Шинобу чуть приподнялась на носках, обвивая его шею, и поцелуй стал крепче. Томиока обхватил её руками и поднял, отчего Кочо резко выдохнула ему в губы. Она целовала его настойчиво, пытаясь перенять инициативу. Гию помнил, какой она может быть: чувственной, страстной и невероятно горячей. Он раскрыл её губы, медленно погружая язык, одновременно прижимая Шинобу к стене. Мир вокруг исчез: стены, коридор, вечер — всё растворилось в их сбившихся дыханиях, в лёгком дрожании пальцев, в возбуждающих звуках поцелуя. Всё, что было между ними раньше — расставание, паузы, недосказанности, обиды, ревность, — растворилось в этих прикосновениях. Шинобу скользнула пальцами к краю его футболки, задев кожу прохладными пальцами. Гию ощутил волну мурашек. Не желая отпускать это чувство, он позволил ей перехватить инициативу. Её движения были неровными, сбивчивыми, как и дыхание обоих. Томиока опустил её на пол, помогая снять свою футболку. Белая ткань с шорохом была откинута куда-то в дальний угол комнаты. — Моя очередь, — прошептал он ей в шею. Пальцы коснулись её шеи и ворота гостиничного халата. Шинобу вышла из душа совсем недавно, а значит, под этим халатом она… обнажена. Эта мысль заставила Томиоку окончательно потерять терпение. Раскрыв края халата, он прильнул губами к тонкой ключице. Шинобу запрокинула голову, уперевшись затылком в стену. Он провёл языком по нежной коже, возвращая из памяти этот вкус. Не удержавшись, чуть сжал зубами место возле яремной впадины. — Гию… — простонала она его имя, заставив испытать болезненное возбуждение. Рука Шинобу коснулась его живота, медленно соскальзывая вниз. Томиока зажмурился, прикусив мочку её уха. Её пальцы коснулись ширинки, отчего Гию машинально подался вперёд, желая почувствовать её касания сильнее. — Я так скучал по тебе… — Я тоже, так сильно… Слышать от неё эти слова было невероятно. Всё это время, что они пытались быть друзьями, Гию обманывал самого себя. И теперь был уверен, что она тоже обманывалась. Пальцы Гию скользнули по линии её плеча, чуть ниже — туда, где ткань халата уже сползла и свисала с локтей. Одним движением он помог снять надоевшую ткань до конца, оставив лежать возле их ног. Шинобу стояла перед ним почти полностью обнажённой. Белая ткань трусов была единственной вещью, оставшейся на ней. Их губы снова встретились: требовательно, с тихими вдохами, которые прерывались, когда им не хватало воздуха. Он прижал её ближе, ощущая, как её тело мягко поддаётся, отчего ему захотелось сделать то, о чём часто вспоминал, чтобы расслабиться. Снять возбуждение и быстрее заснуть. Томиока мягко опустился на колени, позволив ей полностью опереться спиной на стену позади. Она проводила его взглядом, полным желания. Смотрела на него сверху вниз, но всё ещё представлялась такой уязвимой. Он смотрел на неё, чувствуя, как пересыхает горло. Гию осторожно раздвинул ткань её белья, медленно погружаясь пальцами во влажную и горячую глубину. Тишина комнаты наполнилась её глубоким дыханием. Шинобу прижала ладонь к губам — пытаясь заглушить стоны, которые вырывались из неё, стоило Гию ускорить движения пальцев. Каждое движение, каждый её вдох отзывались в нём, распаляя и даря забытое наслаждение. Она выгибалась и искала опору в стене, прижимая ладони к поверхности. Видеть её, теряющую контроль, было чем-то волшебным. Томиока не выдержал, прижавшись губами к влажной щели, проводя языком по клитору и чувствуя, что находится уже на грани. Как приятно было осознавать, что знает её тело, как ей нравится и что её распаляет больше. Гию вполне мог бы довести её до края, прижимая к холодной стене. Так и не дойдя до кровати. Мог, но не будет этого делать. Он отстранился от её бёдер в тот момент, когда Кочо издала протяжный стон. Выпрямившись, Томиока вновь поймал её губы, медленно целуя и зарываясь пальцами в волосы. — Думаю, пора отойти от порога, — прерываясь между поцелуями, сбивчиво шептала Шинобу. — Мысли читаешь. Он обхватил её за талию и поднял на руки, направляясь в сторону кровати в глубине номера. Её руки тут же обвили его за шею, скользнув пальцами в волосы. Гию шёл, не отрываясь от её губ, чувствуя, как дыхание Шинобу становится горячее. Он опустил её на кровать, чувствуя, как закипает. Матрас чуть пружинил под весом их тел. Дыхание Шинобу сбилось, грудь приподнялась, когда он провёл губами от шеи до ключицы, оставляя влажный след. Шинобу судорожно вдохнула, вцепившись в его плечи. Видя её такую — открытую, жаждущую, — было мучительно хорошо. Желание окутывало его тело до дрожи в пальцах и кома в горле. Каждый её стон, каждое шевеление бёдер отзывалось в нём, отчего ткань штанов уже неприятно тянула и сдавливала. Гию поцеловал её грубее, их зубы столкнулись, а дыхание смешалось, создавая единый ритм. Руки Шинобу скользнули по его спине, вниз, цепляясь за пояс штанов. Он почувствовал, как теряет самообладание. — Шинобу… — выдохнул он ей в губы сорвавшимся голосом. Она потянулась к нему, пальцами дотронулась до его лица, заставив снова посмотреть ей в глаза. Ей не нужно было говорить, чтобы он понял. — Спасибо, что вернулся, — прошептала она. Гию провёл ладонью по её груди, задержал пальцы на соске, чувствуя, как он напрягается под его прикосновением. Шинобу выгнулась, глухо простонав. Он снова наклонился, взял её грудь губами, обвёл языком, слегка прикусив. Шинобу судорожно втянула воздух. Она заскользила руками по его телу, дрожащими пальцами стянула с него оставшиеся на нём штаны. — Не могло быть иначе, — прошептал он в ответ на её слова, сказанные минутой ранее. Он вошёл в неё медленно, ощущая теплоту и влагу, возвращая себе уже забытые ощущения. Ощущения, которые он испытывал только с ней. Шинобу выгибалась навстречу, прикусывала губу, не в силах сдержать стон. Его собственное дыхание сбилось, а удовольствие накрыло оглушительной волной. Каждое движение было глубже и отчаяннее. Комната наполнилась её стонами, его хриплым дыханием и пошлыми звуками близости. Она цеплялась за него, ногами обвивая бёдра, сжимая пальцами простыню. Он двигался в ней всё быстрее, чувствуя, как волна поднимается изнутри, накрывая обоих. Шинобу вскрикнула, выгнулась, пальцы сомкнулись на его спине, оставляя следы. Не в силах больше сдерживаться, Гию излился внутрь, запрокинув голову от накрывающего удовольствия. Какое-то время они лежали рядом, восстанавливая дыхание и приходя в себя. Усталость и приятная опустошённость обволакивали тело, заставляя Томиоку прикладывать усилие, чтобы держать веки открытыми. — Шинобу… — он решил первым начать говорить. Она медленно повернула голову в его сторону, найдя его взгляд. Гию мягко улыбнулся, замечая расслабленность на её лице. «Давай снова будем вместе», — он почти сказал это вслух, но Кочо вдруг зарылась носом в его шею и крепко прижалась. Прошло меньше минуты, как он услышал её ровное, глубокое дыхание. Она уснула, прильнув к нему так тесно, будто он — единственное, что было сейчас для неё важно. Томиока улыбнулся, глядя в потолок, зарываясь пальцами в волосы спящей Шинобу. Три года спустя. Санеми Шинадзугава всегда со скепсисом относился к чужим репликам относительно скоротечности времени. Когда кто-то говорил, что год для него пролетает как один день, — он лишь раздражённо хмыкал. Время как время. Идёт своим чередом. Не проносится, не бежит, а год не ощущается за день. Теперь он, кажется, понял, о чём говорили все эти странные люди. Скоротечность времени вдруг остро стала ощущаться, когда Санеми смотрел на своего сына. Ещё вчера он, сморщенным красным тельцем, лежал в одеяле на руках его любимой женщины. Кричал, плакал и смотрел на него мутными глазами. Шинадзугава не помнил, чтобы когда-либо испытывал столько страха за свои действия. Казалось, он запросто может сделать что-то не то и навредить этому маленькому хрупкому созданию. Будто это было вчера. Три года в действительности ощущались иначе. Особенно в моменты, когда Санеми смотрел на своего почти трёхлетнего сына. Харуто рос смышлёным и красивым ребёнком. Шинадзугава был безмерно счастлив видеть в сыне черты Канаэ. Казалось, его жена передала их ребёнку только самое лучшее от них обоих. В большинстве своём лучшее было от Канаэ, конечно же. Хотя Шинадзугава и сам изменился в лучшую сторону. Став отцом, он пересмотрел для себя многие вещи и, как подмечала Канаэ, стал мягче и дружелюбнее. — Как только часы пробьют восемь вечера, им всем будет велено выметаться! — пробасил Санеми, помешивая утреннюю кашу для сына. Дружелюбие и мягкость работали не со всеми и не всегда. — Думаю, ничего страшного, если Харуто ляжет спать сегодня позже. Всё-таки мы давно не принимали гостей, — мягко ответила Канаэ. — Если не обозначить границы с такими типами, как Сабито и Узуй, — до утра не выгнать. Какое-то время новоиспечённые родители почти не принимали гостей и сами никуда не ходили: все силы и время отдавая ребёнку, а Санеми — ещё и работе. Но теперь, когда сын стал взрослее, было решено пригласить всех в гости. Время близилось к назначенному, и первым пришёл Сабито вместе со своей девушкой. Санеми закатил глаза, услышав его голос в прихожей. Пришёл на полчаса раньше, как Шинадзугава и предположил часом ранее. — Я так рада вас видеть! — пролепетала Канаэ, обнимая Макомо и Сабито. Санеми вышел в гостиную, вытирая руки кухонным полотенцем. — Явился. — Ага. Соскучился? Санеми под страхом смерти не признается, что да. Он скучал по друзьям и их суровым мужским перебранкам. Узуй с тремя своими девушками пришли почти следом. Дом наполнился громкими голосами и смехом. Санеми то и дело поглядывал на сына, следя за тем, чтобы он не испугался большого количества людей. Но, кажется, Харуто всё нравилось. Он смеялся, играл и пытался говорить. Это значительно поднимало настроение Санеми. — О, вижу Кочо со своим кавалером, — крикнул Сабито, показывая на окно позади себя. Шинадзугава обернулся и увидел, как улыбающаяся и счастливая Шинобу поднимается по ступенькам. Рядом с ней — такой же счастливый и сияющий Томиока. Вид настолько приторно-сахарный, что у Санеми даже задёргался глаз. Они были частыми гостями в их доме: Шинобу души не чаяла в племяннике. Тем более дом, в котором Шинобу и Томиока жили вместе уже второй год, находился совсем недалеко. Он был рад за эту парочку. Канаэ была счастлива, глядя на них. Чего ещё нужно? Обед проходил шумно. На столе стояли миски с овощами, мясо, домашняя лапша, бутылка дорогого рисового вина, которое Тенген привёз в качестве «небольшого, но шикарного штриха к столу». Сабито спорил с ним, доказывая, что дорогое сакэ ничем не лучше дешёвого, отличие лишь в понтах употребляющего. Макомо тихо хихикала вместе с девушками Узуя и Мицури. Шинобу помогала Канаэ разливать вино по маленьким чашкам, Томиока перекидывался репликами с Ренгоку и Сабито. Харуто, сидящий на коленях у матери, с любопытством тянулся к палочкам, и Канаэ мягко останавливала его, не переставая улыбаться. Санеми ловил себя на мысли, что обстановка в его доме стала ещё теплее — с шумом, с разговорами, с запахом еды и смехом. Когда солнце начало клониться к закату, гости постепенно переместились в гостиную. Узуй рассказывал историю из своих недавних путешествий вместе с Макио, Хинацуру и Сумой, Сабито вставлял колкие замечания, Макомо пыталась их утихомирить. Канаэ что-то шептала сестре, а Шинобу держала на руках племянника, слушая сестру и перебирая пальчики Харуто. Позже, когда Канаэ уложила сына спать, а вино почти закончилось, Санеми вышел на веранду. Тёплый воздух пах травой и морем. Он сложил руки на груди, опираясь плечом о перила, и через несколько минут услышал шаги. Томиока вышел на веранду, почти бесшумно останавливаясь рядом. Санеми не был против его компании — они вообще в последние годы сильно сплотились и стали близкими друзьями. Сабито тоже воспринимался ближе. Шинадзугава опасался, что стал слишком мягкотелым. Некоторое время оба молчали. Только стрекот цикад и редкие голоса из дома. — Отличная получилась встреча, — первым сказал Гию. — Согласен, — ответил Санеми. — Хоть и шумно из-за вас, галдёжников. Он бросил взгляд на Томиоку и заметил, что тот, кажется, чем-то взволнован. — Говори уже, — буркнул Санеми, но затем хитро улыбнулся, — не просто так же отлип от своей ненаглядной. Томиока выдержал короткую паузу, будто собирался с мыслями. — Я хотел поговорить о Шинобу, — сказал он наконец. — Это чё, «тот самый разговор»? — Санеми скривился. — Ага, в точку, — Томиока обернулся, будто проверял, не слышат ли его, — хочу… сделать ей предложение. Шинадзугава чуть приподнял бровь, но промолчал. Внутри ощутил щемящее чувство, похожее на гордость, мысленно обозвав себя мямлей. — Серьёзно? — наконец произнёс он. — Долго же вы тянули. Шинадзугава вспомнил последние три года. Они с Канаэ были свидетелями возобновления этих отношений. Как же всем было неловко наблюдать за жалкими попытками этих двоих скрыть очевидное. Они думали, что никто не знал об их тайных встречах, ночёвках, свиданиях и подобном. Санеми мог предположить, почему они так тянули рассказать об этом: Шинобу наверняка боялась, что всё полетит к чертям, как в их первые отношения. А Томиока наверняка был с ней солидарен в переживаниях. Сейчас они оба выглядели взрослее. И увереннее друг в друге. Санеми был рад за них. Можно сказать, даже счастлив. — Стало быть, ты будешь моим родственником. Вот везуха-то, — саркастично пробасил Шинадзугава. — Ты весь светишься. — Отвали. Они вернулись в дом, где у друзей всё ещё сохранялась расслабленная атмосфера. Санеми и Гию остановились у порога, наблюдая, как все вокруг смеются. Шинобу, смеющаяся до слёз рядом с Макио, выглядела очень счастливой. — Эй, — негромко сказал Санеми, ткнув его локтем в бок. — Смотри, не облажайся, когда будешь это делать. — Даже не собираюсь, — ответил Гию, не отрывая взгляда от Шинобу. Санеми хмыкнул, но взгляд его смягчился. — И чтоб без этих твоих унылых пауз на полминуты. Томиока лишь коротко усмехнулся. Он не стал отвечать. За окнами уже опускался поздний час, огни в доме отражались в стекле, и вечер, полный смеха и тихого счастья, казался почти идеальным — тем самым, который потом вспоминают долгие годы.