Наследие молчания

Дом выглядел, как и ожидал Ди —сдержанным, дорогим, немногословным, будто сам себе в лицо плюнул и решил ни с кем больше не разговаривать. Он вошёл и постучал. Дверь открылась неожиданно быстро. — Ты, — пробасил старик. Густав. Всё тот же взгляд, тот же нос, усы, застывшие в своём выражении, и осанка, будто греческая колонна.  — Я… — Ди запнулся, но быстро справился. — Это я. Тот парень с кладбища. Вы тогда сидели… на скамейке. Я хотел поговорить. Густав прищурился. Он посторонился. — Заходи, раз уж пришёл. Надеюсь, не журналюга. Ди прошёл в дом. Тишина в нём была вязкой, как мёд. В воздухе стоял запах старого дерева, бумаги и, кажется, чего-то табачного. — Ты выглядишь… интересно, — сказал Густав, ни к кому конкретно не обращаясь. Ди молча огляделся, не заметив в этой фразе ни одобрения, ни упрёка. — Глаза свои зачем раскрасил? Мужики не так выглядят, знаешь ли. — А как, по-вашему, выглядят? — По-человечески, — фыркнул Густав. — Но ты… Ты выглядишь умным парнем. Это редкость. Надеюсь я не поменяю о тебе мнение.  Тут в дверь постучали. На пороге стояла Лиф. — Здрасьте! — Она широко улыбнулась. — Я проследила за Ди, потому что мне было скучновато, он тут? Оооо вы выглядите так таинственно и загадочно…  Густав скользнул по ней взглядом: короткие шорты, красные линзы, чёрные ногти. Где-то в глубине его головы что-то усмехнулось, но лицо осталось каменным. “Не леди. Теперь всё так. Ладно, пусть будет.” — Ты — ещё одна тень с кладбища? — спросил он спокойно. — Я — скука, — весело ответила Лиф. — И она привела меня сюда. Густав махнул рукой: — Проходите уже. Раз пришли — сидите, только не трогайте ничего. Вещи любят своё место. Дом внутри оказался таким же, как и снаружи — сдержанным, дорогим, немногословным. Стены обшиты панелями из тёмного дерева, книжные шкафы от пола до потолка, полы настолько начищены, что в них можно было бы увидеть свою вину. Ни одной соринки. Ни одной случайной детали. Даже воздух тут был… строгим. Ди почувствовал, как за его спиной выпрямляется что-то внутри, сам не заметив, как стал стоять ровнее. — Проходите, — отозвался Густав. Его спина была прямой, как струна. Так держались только старые аристократы или солдаты, которые пережили слишком много. Возможно, и то, и другое. Они вошли в гостиную. Огромный стол из белого  дерева, ваза с белыми лилиями, на стене — картина с зимним пейзажем, вероятно, очень дорогая. Густав сел первым. Ди нерешительно занял место напротив. Лиф плюхнулась рядом с ним, закинув ногу на ногу так, будто это была не гостиная Густава Швагенвагенса, а столовая в общаге. Молчание было густым, как сливки. И тут дверь мягко открылась. На пороге возник высокий худощавый мужчина лет тридцати с идеальной осанкой и серебряным подносом. — Чай, — коротко сказал он. — С бергамотом и мятой, как вы предпочитаете, сэр. — Благодарю, Альфред, — сказал Густав, не глядя на него. — Вам же, — он повернулся к Ди и Лиф, — зелёный и ягодный. Предпочтения гостей уточнены, — добавил он с лёгким поклоном и исчез, как будто его и не было. Тишина. Чашки тихо звякнули по блюдцам. — У вас очень… красивый дом, — выдавил Ди. — Он такой же, как и был сорок лет назад, — спокойно ответил Густав. — Красивым его называют те, кому в нём нечего терять. Опять тишина. И тут Лиф, отпив глоток, широко ухмыльнулась и сказала: — А вам никто не говорил, что у вас в доме атмосфера, как будто сейчас Гоголь из шкафа вылезет и начнёт читать лекцию по аристократической скуке? Густав вскинул бровь. Ди поперхнулся чаем. Лиф только хихикнула. Но как-то стало легче. Стало живее. Густав усмехнулся едва заметно — уголком губ, словно случайно. — А вы не похожи на тех, кто боится Гоголя. — Я вообще мало чего боюсь, — пожала плечами она. В этот момент Ди сделал вдох. Первый настоящий вдох за весь вечер. — Послушайте… — начал он. — Я не просто так пришёл. Я… Я думаю, вы — мой дед. Тишина. И только старинные часы в углу гостиной спокойно отмеряли удар за ударом. Лиф откинулась на спинку стула, глазами туда-сюда между ними. — Вау… — только и выдохнула. — Семейный ужин уровня «хардкор». Густав не ответил. Всё так же смотрел на Ди. Не с гневом. И не с нежностью. Словно кто-то аккуратно вырвал ему сердце, и он сам ещё не понял — лучше стало или хуже. — Значит, ты — сын Себастьяна, — наконец сказал он, хрипло, будто сквозь гарь. — А я думал, он сжёг мосты навсегда. Ди кивнул. — Он так и сделал. Но я нашёл, что осталось. Пепел, знаете ли, тоже кое-что рассказывает. — Претендуешь на наследство? — Нет, — устало сказал Ди. — Мне просто стало любопытно. Кто он — тот, кого даже папа не может назвать. Лиф, как всегда, влезла: — А вы знали, что Ди пытался научиться играть на гитаре, но у него ничего не вышло? И что он учится на отлично? И вообще, он ни разуууу не был на свидании!!  — Лиф… — устало пробормотал Ди, закрыв лицо рукой. Густав впервые усмехнулся. Нехотя, сухо. — Звучит как портрет Швагенвагенса. — Я, кстати, тоже из вашего рода? — весело спросила Лиф. — А то, может, у нас тут ещё родственнички есть. — Слава Богу, нет, — тихо ответил Густав. Наступила тишина. Густав встал из-за стола, подошёл к одному из шкафов. Из верхнего ящика вытащил старую, пожелтевшую от времени фотографию. В ней было что-то колючее, как мороз в церкви. — Забери. — Он положил снимок перед Ди. — Себастьяна ты не узнаешь. Но он тут. Между мной и женщиной, которую я когда-то называл женой. Ди взял фото. Глаза отца — ещё не усталые, не натянутые улыбкой. А за спиной — два призрака. Бледных, острых. Словно время так и не смогло стереть боль с этой бумаги. Лиф залилась смехом, потянулась за чашкой. — Давайте о Кинге поговорим! Густав, а ты ведь читал и «Талисман», да? Признайся. Он приподнял бровь. — А с какой поры мы на «ты»? — А с какой на «вы»? Он не ответил. Только откинулся на спинку стула, чуть склонив голову — то ли усмехнулся, то ли снова стал камнем. *** Густав провёл их до двери. В его движениях не было ни спешки, ни растерянности. Всё так же чётко, прямолинейно — как у человека, который даже в восемьдесят лет остаётся собой. Ди надел куртку. Лиф хлопнула дверцу шкафа случайно так, что с полки упала старая пыльная шляпа. — Ой, простите! — Всё в порядке, — отозвался Густав. — Её давно никто не носил. Он вдруг замер, глядя на Ди. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Глубоко. Почти со страхом. И сказал: — Я… Я был рад повидаться с внуком. Пауза. — Встретимся как-то ещё. А твоя подружка… очень забавная. — Я не его подружка! — возмутилась Лиф, но как-то неуверенно, с улыбкой. Ди чуть кивнул. — Спасибо. За чай. И за… всё остальное. Они вышли. Дверь за ними захлопнулась, как будто слишком громко — как будто с тяжестью. А Густав остался один, стоя в холле, прижав ладонь к стене. И долго-долго смотрел на то место, где только что стоял его внук. *** Улица встретила их ветром — прохладным, немного терпким, как начало осени, хотя ещё июль. Лиф первой зашагала вперёд, засунув руки в карманы, будто это она только что разговаривала с человеком, который строил империю. — Ну… это было странно, — сказала она, глядя вперёд, не на Ди. — Но знаешь, странно не в плохом смысле. Ди молчал. Он шёл рядом, чуть сгорбившись, опустив взгляд. Было ощущение, что всё внутри него медленно… меняется. Как ледник — не быстро, но навсегда. — Он прикольный, — продолжила Лиф. — Такой… чёткий. Как будто если ты скажешь чего-то лишнего, он тебя выгонит из дома. Ди чуть усмехнулся. — Я и не собирался. Они подошли к скамейке, та самая, на которой иногда сидела Лиф, глядя на могилы и выдумывая истории. Она плюхнулась на неё, закинув одну ногу на другую. — Ну? — сказала она. — Каково это — узнать, что у тебя есть дед, который буквально миллиардер и выглядит как злобный волшебник из старых фильмов? — Не знаю. Я пока не понимаю, — честно ответил Ди. Он сел рядом. Почти не касаясь. Было странно. Всё было странно. Его жизнь была обычной — ну, насколько может быть обычной жизнь странного мальчика с длинными волосами и тяжёлым взглядом. А теперь… — Ты не хочешь спросить, зачем я вообще пошла с тобой? — неожиданно спросила Лиф. Ди посмотрел на неё. Она отвернулась. — Я думал, ты просто… — он замолчал. — Скучала, — сказала она. — Это правда. Она вздохнула. — Но ещё я думала… вдруг ты заговоришь. А то всё сидишь на кладбище, как призрак. Смотришь в книгу и даже не моргаешь. Мне стало интересно, что у тебя там внутри. Ди не ответил. Но глаза его стали чуть мягче. Лиф обернулась к нему. В её взгляде не было насмешки. Только интерес. Такой живой, пульсирующий интерес. Она протянула руку — и поправила выбившуюся прядь его волос за ухо. — У тебя глаза красивые. Очень голубые. Будто не отсюда. Он покраснел. Совсем немного. Но достаточно, чтобы она заметила. — Ты тоже красивая, — выдохнул он, не глядя на неё. Он начал заикаться, как всегда.  И это прозвучало не как дежурная фраза. Это было искренне. Глупо.  Лиф вдруг резко вскочила, как будто это признание подожгло скамейку. — Ладно! Я пойду! У меня ужин через тридцать минут, а мама убьёт, если я опять приду после темноты. — Хорошо, — сказал он. — Эй, Ди. — Она обернулась. — Если ты ещё раз пойдёшь к своему деду… Позови меня. Мне понравилось. Он кивнул. — Обязательно. Лиф исчезла в темноте улицы, а он остался сидеть. И впервые за долгое время — чуть-чуть, совсем немного — улыбнулся. *** Густав стоял у окна, высоко, как будто смотрел не на улицу, а прямо в прошлое. В пальцах — сигара. Огонёк пульсировал, будто сердце, которое он давно запретил себе иметь. С улицы доносился смех. Тонкий, звонкий — Лиф. И тише, ниже — голос Ди. Густав не слышал слов, но видел их силуэты. Девочка с чертовски красными линзами, будто сама смерть, но весёлее. И внук. Мой внук. — Удивительно, — прошептал он себе под нос.  Он сказал это, как будто бы Ди всё ещё стоял тут. Как будто это всё — не привиделось, не сон, не очередное воспоминание, которое растворится в дыму трубки. На каминной полке стояла старая, выцветшая фотография. Там он, пару сослуживцев и Мэри. Он на ней был другим. Моложе. Злее. Живее. Он отвернулся от фото. Поднял сигару снова. И сказал в пустоту: — Ладно, старик… ещё не время умирать. Видимо.